Your Name Is The Sin I Breathe

      Один вечер в доме МакТавишей растянулся на несколько дней.  Джон, все еще скованный болью, не мог позволить себе слишком длительные прогулки, а их короткая сцена в спальне и вовсе выбила из него последние силы, к явному недовольству Саймона.       И хотя Саймон ворчит, но на деле он не прочь остаться здесь. Он наслаждается тихими утрами, когда они просыпаются вместе, теплый свет проникает сквозь шторы, губы находят друг друга в ленивых поцелуях, а Джон вполголоса делится воспоминаниями о детстве, проведенном в этих стенах.       Саймон просто слушает, позволяя словам Джона накрыть его волной, представляя, каким он был в детстве: тот же огонь в глазах, драчливый характер, разбитые губы и синяки под глазами после тренировок по футболу.       И ведь он почти не изменился. Джон все такой же прямолинейный до безумия: слов не выбирает, от драки не бежит. Сколько нервов Саймон из-за этого потратил — просто не счесть.       К его большому удивлению, он чувствует себя спокойно, находясь с семьей Джона. Джеймс и Этель не задают лишних вопросов, не навязываются, они просто рады быть рядом.       Саймон помогает Этель на кухне и однажды тихо спрашивает, какое блюдо у Джона любимое. Женщина хлопает в ладоши от радости и тут же принимается за дело, показывая Саймону, как готовить те самые картофельные лепешки, которые Джон обожает — блюдо, доведенное ею до совершенства. Саймон уже решил, что приготовит их для Джона в первую ночь в коттедже.       А Джон все так же отдыхает, уютно устроившись головой на плече Саймона, пока тот листает книги, найденные в обширной библиотеке Джеймса. Они сидят, прижавшись друг к другу, пальцы Джона покоятся на бедре Саймона, а нос зарыт в сгибе его шеи, где губы оставляют мягкие поцелуи. Джон лениво поддразнивает его за выбор чтива — научная фантастика и фэнтези, но Саймон не представляет, может ли его жизнь быть еще совершеннее, чем сейчас.       Саймон не понимает, чем заслужил этот кусочек домашнего уюта — то, что раньше казалось недоступным для таких, как он. Это спокойствие, которое приходит рядом с Джоном, с тем, как он будто заполняет каждую его трещину и брешь, закрывает пробелы, о которых Саймон даже не подозревал.       Вся его жизнь — сплошная резня и бесконечное насилие, а смерть, как старая подруга, неотступно следовала за ним, унося за собой самых дорогих ему людей. Саймону было проще отгородиться от этого: запереть чувства и желания за стеной равнодушия и холодной отрешенности. Тогда ему казалось, что он навсегда останется таким.       И его это устраивало.       Он думал, что с ним все нормально.       Пока в его жизни не появился Джонни — тот, кто никогда не отступал, кто всегда знал, чего хочет, и не боялся добиваться своего.       И по какой-то причине Джонни выбрал именно его.       Джон — его вторая половина, другая сторона пазла, где каждый загнутый уголок и оборванный край идеально совпадают. И впервые в жизни Саймон чувствует себя полноценным. Завершенным.

***

      На четвертый день пребывания у родителей Джон больше не морщит лоб, когда встает, и уже способен, хоть и с трудом, дойти до ванной и обратно. Саймон переворачивается в кровати, услышав, как тихо закрылась дверь ванной, и замечает влажные руки Джона, когда тот возвращается в постель.       — Ты чувствуешь себя лучше? — спрашивает Саймон, приподнимаясь, одеяло сползает к его поясу, когда он помогает Джону сесть на край. Тот тихо кивает, синяки на его лице уже начинают светлеть, цвет местами неравномерный, но Саймон видит, как возвращается сила и уверенность в его взгляде.       — Я хочу поехать в коттедж, — тихо говорит Джон, пальцы скользят по многочисленным татуировкам Саймона: пистолеты, черепа, колючая проволока, будто солдат, который пришел в тату-салон и просто сказал мастеру делать все, что тот захочет.       В тот момент Саймону было нужно хоть что-то почувствовать — что угодно.       Боль стала его другом, постоянным спутником, а татуировка на руке, несмотря на то, что возвращала воспоминания, которые он бы предпочел забыть, ясно показывала, как сильно он изменился. Тот Саймон из прошлого и представить не мог, что однажды кто-то захочет касаться его так — добровольно и нежно.       От прикосновения Джона по телу Саймона пробегает дрожь, и он тянет его к себе. Тот послушно поддается, легко устраивая ногу в гипсе на кровати, и в следующее мгновение их губы сливаются в поцелуе, обнаженные тела тесно прижимаются друг к другу.       — Саймон, — стонет Джон, обнимая его за шею, вжимаясь в поцелуй жадно, с отчаянием, и Саймон кивает, сам не зная, на что именно соглашается, но он не в силах отказать Джону ни в чем. Саймон откидывается на изголовье кровати, их тела скользят по простыням, пока Джон не прижимает его к матрасу, упираясь руками по обе стороны от головы.       Джон медленно двигает бедрами, их члены трутся друг о друга через одежду, и Саймон чувствует каждый выступ его стояка, скользящего по нему.       — Черт, Джонни, — выдыхает он, сжимая пальцы на затылке Джона, жадно глотая каждый его стон. — Ты звучишь чертовски красиво.       Джон кивает, снова толкая бедрами, и Саймон с рыком переворачивает их, голова Джона падает назад на подушку, его голубые глаза затуманены, и он выдает одобрительное мурлыканье.       — Вот сволочь.       — Ты себе ногу повредишь, придурок.       Саймон проводит рукой по груди Джона, чувствуя, как под пальцами дрожат мышцы. Джон обхватывает талию Саймона здоровой ногой, притягивая к себе, и Саймон сразу понимает, чего тот хочет.       Джон признался Саймону, что ему было странно перепихиваться с ним в первый раз прямо в доме родителей — в той самой детской комнате, где он вырос. Они оба молчаливо договорились дождаться их приезда в коттедж, в основном ради того, чтобы Джон мог набраться сил, да и Саймон, как ни крути, чувствовал то же самое.       Он хочет, чтобы Джон кричал его имя, когда будет кончать, сидя на его члене, но Саймон не знает, как к этому отнесется Джон, ведь Этель находится всего в нескольких дверях по коридору.       Но вот это…совесть Саймона могла бы выдержать: он хочет позволить Джону раствориться у него в руках.       Он быстро раздевает Джона, высвобождая его наливающийся и пульсирующий на кончике член. Штаны Саймона уже свисают у него на щиколотках, а Джон при помощи здоровой ноги спихивает их до конца. Простыни и одежда сбились в мятую кучу у изножья кровати.       Пальцы Джона крепко обхватывают затылок Саймона, притягивая его вниз, члены соприкасаются, и это вызывает электрический разряд по всему телу, Саймон ругается прямо в открытый, жаждущий рот Джона.       — Блядь, малыш... — стонет он, двигая бедрами вперед. — Побудешь тихим для меня?       Затуманенные возбуждением глаза Джона слегка приоткрываются.       — Возможно. У тебя на меня какие-то планы?       — М-м, — выдыхает Саймон, наклоняясь и проскальзывая языком в горячую глубину его рта. — Наглый проказник.       — Нет, это ты проказник, — отвечает Джон, смотря, как Саймон откидывается назад, его тяжелый член прижимается к линии таза, пачкая выделяющейся смазкой волосы на бедрах. Саймон проводит рукой по всей своей длине члена, не в силах сдержать стон, и грязно шлепает им по животу Джона, от чего тот резко дергает бедрами в ответ.       — Ну давай, — укоризненно воет Джон, — хватит уже дразнить меня.       — Тогда подними колени для меня, сладкий, хорошо? Насколько сможешь, только не навреди себе.       Джон подчиняется без лишних слов: полностью сгибает правую ногу, а левую лишь слегка, насколько позволяет гипс. Но Саймон не может отвести от него свой взгляд, скользя костяшками между бедер Джона, вдоль сочащегося члена. Джон шипит, голова откидывается назад на подушки.       — Саймон... — срывается с него хриплый стон, пальцы вцепляются в простыню. — Так нечестно.       Саймон лишь глухо мычит — одобрительно, оценивающе, а после снова наклоняется, направляя свой член так, словно действительно собирается войти в Джона.       Но они договорились не переходить эту грань до приезда в коттедж, и потому, когда Саймон проталкивает свой член между бедер Джона, его тело пронзает дрожь, голова бессильно падает вперед, и он слышит, как Джон шепчет похвалу ему прямо в ухо.       — Я сожму тебя покрепче, — хрипит Джон, голос у него пиздецки сорванный, и Саймону хочется утонуть в этом звуке, поймать каждый горячий вдох, каждый дрожащий стон. Он хочет знать, что Джон распадается на части именно из-за него. — Покажи, как ты хочешь меня трахнуть, Саймон.       Это все, что Саймону нужно было услышать. Он резко двигает тазом вперед, и член легко проходит сквозь сжатые бедра Джона, обжигая его приятными вспышками тепла. Он снова находит рот Джона, облизывает небо, поглощая каждый всхлип, каждый стон, особенно в тот миг, когда его вторая рука скользит вниз и обхватывает член Джона.       — Хороший мой, ты просто создан для меня, — выдыхает Саймон. Джон цепляется пальцами за его плечи, ногти впиваются в кожу, подталкивая его к более резкому, быстрому темпу, и бедра дрожат, пока Саймон продолжает двигаться в нем. — Такой чертовски узкий для меня.       Кровать поскрипывает под ними, но Саймону нет до этого дела. Не сейчас, когда он утопает в этих ощущениях, представляя, каково было бы по-настоящему трахать Джона — видеть, как тот извивается под ним, стонет от удовольствия, пока Саймон гонит его член длинными, изматывающе сладкими движениями. Джон дышит отрывисто, хрипло — и это самый прекрасный звук, ласкающий ухо Саймона.       — Хочу, чтоб ты меня трахнул, — всхлипывает Джон, а Саймон проводит большим пальцем по головке его члена. — Хочу, чтобы ты был во мне, Саймон.       Саймон упирается руками в изголовье, пот стекает по лбу, но он не сбивается с ритма, двигаясь между сжатыми бедрами Джона, и это трение сводит его с ума. Он точно знает: ему никогда это не надоест — Джонни под ним, над ним, внутри него — не важно.       Лишь бы это был Джонни.       — Я знаю, малыш, — выдыхает Саймон, дыхание прерывается в груди, внизу живота начинает разливаться горячий, словно жидкий огонь, жар. — Совсем скоро, правда? Когда ты раздвинешь свои прелестные бедра для меня, дашь мне трахнуть эту узкую дырочку, да?       Джон выгибается, ноги дрожат от напряжения.       — Саймон!       — Тебе бы это понравилось, да? — рычит Саймон, вбиваясь тазом туда-сюда, пока Джон сжимает его сильнее, пряча голову в сгиб шеи. От Джона остались лишь бессвязные мольбы и дрожь, пока Саймон продолжает работать рукой на его члене. — Если я буду неспешно и глубоко трахать тебя, чтобы ты тек от меня.       — Пожалуйста, — жалобно шепчет Джон, чуть раздвигая бедра, член Саймона скользит и упирается в складку его ягодиц. — Трахни меня, Саймон. Я так больше не могу…       Саймон не знает, как этому отказать, он уже слишком далеко зашел. Он наклоняется, чтобы поудобнее схватить Джона, и раздвигает его ноги шире. Джонни не подготовлен, и несмотря на отчаянное желание, пылающий жар на коже, Саймон не позволит причинить ему боль. Не позволит.       Саймон облизывает ладонь, сжимает член в кулак и прижимает его к узкому проходу Джона. Тот стонет ему в ухо, тело дрожит, и они оба уже на пределе, и Саймон знает — это продлится недолго. Он слегка надавливает, наслаждаясь тесным жаром вокруг себя, кончик его члена лишь слегка проникает в дырочку Джона, но жгучее тепло охватывает его полностью. Джон кончает, грудь судорожно дергается, когда горячие струи льются на нее, пропитывая волоски.       Саймон позволяет себе еще один легкий толчок, зад Джона туго сжимается вокруг кончика его члена, и это ощущение становится невыносимым. Он теряет контроль, вырывая из себя гортанный стон, когда кончает прямо на анальное отверстие Джона, размазывая сперму по нежной мышце, член подергивается от эякуляции, и, твою ж мать.       Джон тянет Саймона на себя, их кожа липнет друг к другу от горячей спермы и пота, но никого это не волнует — губы уже сливаются в поцелуе, кусая и зализывая, а Джон не может сдержать нелепую улыбку на лице.       — Господи, — выдыхает Джон спустя мгновение, сердце бешено колотится, и Саймон, положив голову тому на грудь, слушает каждый его удар под ухом. — Мог бы хоть предупредить, Саймон.       — Уже поздно, — бормочет Саймон, рука скользит вниз, легко проводя по жесткому гипсу на ноге Джона оценивающим движением, от этого прикосновения он сразу тихо хихикает.       — Перестань волноваться, Саймон. Я бы не стал заниматься этим, если бы не хотел.       — Я не о тебе волнуюсь, — дразнит Саймон, — я нарушил правило в доме, да? Твоя мама же запретила кувыркаться в спальне, а я… — он замолкает, поднимая голову с хитрой ухмылкой. Джон улыбается в ответ так ярко и заразительно.       — Она это мне в семнадцать лет сказала, балда, — ерзает Джон, шлепая его по плечу. — Тебе стоит переживать, как бы не раздавить своего парня этой гигантской тушей.       — Планирую сделать с тобой больше, чем просто раздавить, — говорит Саймон, покусывая шею Джона, острые зубы легко скользят по коже, оставляя цепочку жадных поцелуев. — Если не ошибаюсь, кто-то тут хотел, чтобы его хорошенько отодрали.       — Эй! — протестует Джон, и когда Саймон приподнимается, оба морщатся от ощущений. Семя уже подсохло и стянуло кожу, но Джон лишь кидает хитрую улыбку Саймону, от которой у того внутри все тает. — Саймон, это отвратительно.       — Тогда пошли, — говорит Саймон, морщась и скидывая одеяло с кровати. Он поднимается, раненное плечо снова заныло. — Надо как-то впихнуть тебя в этот чертовски тесный душ.       Джон лишь кивает. Саймон помогает ему подняться и начинает рыться в поисках защитного чехла. Джон тем временем направляется в ванную комнату, хватает мочалку, чтобы отмыться от липкого беспорядка на груди. Он включает душ, пар быстро заполняет комнату, и вскоре Саймон заходит следом, кивает Джону на унитаз. Тот послушно садится, и Саймон быстро натягивает чехол на его ногу.       Они поднимаются на ноги, после чего Саймон отодвигает дверь душевой, ворча себе под нос на тесное пространство, и помогает Джону зайти внутрь.       — Я буду рядом, любимый, — говорит он, поворачиваясь, чтобы закрыть дверь. Но Джон неожиданно тянет руку, цепляется за предплечье Саймона — молчаливое «останься», от которого Саймон никогда не устанет.       Душевая катастрофически мала — она не рассчитана даже на одного здорового мужчину, как они, но Саймону удается устроиться. Он прижимается к холодной плитке, вода равномерно струится по обоим, пока Джон придвигается ближе, их обнаженные тела прижимаются друг к другу, и он прячет лицо у Саймона в шее.       — Мне очень понравилось, — шепчет он, и у Саймона перехватывает дыхание. В памяти всплывает тихое признание, прозвучавшее на днях — слова, которые он никогда не думал, что скажет кому-то. Но теперь он хочет сказать их Джону.       По-настоящему.       Саймон откашливается, пальцы скользят вниз по мокрой спине Джона, цепляясь у основания, затем проводят по верхней части ягодиц.       — Мне тоже.       — Ранее я говорил серьезно, — тихо отзывается Джон, прижавшись губами к влажной коже, пока Саймон берет мочалку и наливает гель для душа. Он нежно массирует тело мягкими движениями, и Джон тихо мурлычет от удовольствия. — Про поездку в коттедж сегодня вечером.       Слова Джона становятся отдаленным гулом, когда Саймон крепче прижимает его к себе, наслаждаясь, как тело мужчины ощущается в этом тесном объятии. Он чувствует каждый изгиб и впадину, щетину, что царапает его шею, а глубокий шотландский акцент отдает приятной вибрацией, пока Джон продолжает говорить.       И Саймон должен слушать его, но разум уносит его куда-то прочь — озарение рождается в этом маленьком, душном пространстве, окутанном паром.       То, что происходит между ним и Джоном, — это не просто отношения, это не обычная история о двух людях, которые хотят быть вместе.       Это никогда не сводилось лишь к желанию, и никогда не было лишь потребностью.       То, что он испытывает к Джону, уходит гораздо глубже, чем просто отношения с бойфрендом.       Он хочет большего — потому что Саймон любит его.       И он хочет всего того, что значит быть связанным с другим человеком.       И хорошие дни, и плохие. Ссоры и примирения.       Он хочет просыпаться рядом с Джоном каждый день до конца своей чертовой жизни, проводить пальцами по неровному пятну на его виске — того самого, что однажды чуть не отняло Джона у него. Именно оно пробудило это желание и понимание, что Джон не просто его сержант, не просто друг и человек, которому он доверяет.       Он был гораздо большим.       Они были гораздо большим.       Саймон хочет видеть Джона рядом с собой сегодня, завтра, и, черт возьми, навсегда. Он хочет видеть кольца на их пальцах, хочет состариться с Джоном и знать, что несмотря на все проебы, которые он совершал, в его жизни было хоть одно правильное решение.       Он хочет знать, что единственный человек, которого Саймон когда-либо любил, любит его в ответ.       Саймон хочет этого так сильно, что у него перехватывает дыхание, и он падает головой на плечо Джона, целуя его влажную кожу.       — Ты меня слушаешь? — ворчит Джон, и Саймон мгновенно возвращается в реальность. Влажные ресницы Джона трепещут на щеках, он долго смотрит на Саймона. — Я говорил, что у Эвелин в лавке еще есть несколько вещей: прикроватные столики и прочее.       Саймон качает головой, целуя Джона в висок с извинением.       — Чем именно занимается твоя сестра, черт побери?       Джон закатывает глаза и с легкой улыбкой говорит:       — Она занимается торговлей, много работает с деревом, сама свои изделия проектирует, — его взгляд становится мягче. — Наш дед научил ее. Ты увидишь его работы в коттедже: деревянная обшивка, резьба по всему дому.       — М-м, — бормочет Саймон, прижимая Джона крепче. Мужчина ворчит у его уха, напоминая, что времени на нежности нет, нужно спланировать все перед отъездом, но Саймон лишь сильнее сжимает его, наслаждаясь теплом тела, слушая его равномерный стук сердца и тихие жалобы. Но все это лишь для вида, ведь Джон держит его так же крепко, губы скользят по влажной коже, и Саймон понимает: он нашел свой дом.

***

      Коттедж выглядит точно так же, как Джон его помнил. Скрытый от посторонних глаз, он утопает в кружеве тонких деревьев, чьи раскидистые ветви отбрасывают густую тень. Листва и ветки раскиданы по переднему двору, и кое-где застряли на крыше. Под колесами хрустит гравий, когда Саймон сворачивает к дому.       Здесь царит тишина. Джон вытягивает шею, распахивая дверцу машины, и видит, как вдали мерцает под солнцем озеро. До него можно доехать на гольф-каре всего за несколько минут, если тот все еще цел и стоит там, где был, в старом сарае.       Солнце уже начинало садиться. Джон и Саймон провели день с его родителями: все вместе они съездили в магазин Эвелин, где его сестра умудрилась загрузить их арендованную машину таким количеством мебели, что Джон сомневался, удастся ли вообще закрыть багажник.       Все в жизни складывается хорошо. Еще по дороге домой Джеймс шепнул Саймону, что рядом с коттеджем, всего в часе езды, есть военная база. Именно там Джон проходил начальную подготовку, прежде чем его отправили в Англию. И он уже заметил, как в голове у Саймона начали крутиться шестеренки.       Это могло бы значить что-то для Саймона, но Джон не хотел забегать вперед. Не сейчас, когда их отношения только начались. И все же что-то внутри него говорило, что Саймон вряд ли будет возражать против тех мыслей, что были у Джона в голове.       Они также провели некоторое время, разговаривая по видеосвязи с Прайсом и Газом — те привычно поддразнивали их за то, как быстро они освоились на гражданке. Прайс несколько раз отметил, что Джон хорошо выглядит, но стоило лишь посмотреть на его нахмуренное лицо, как Джон сразу понял: вина за случившееся до сих пор не отпускает его капитана.       Прайс сказал, что они с Газом на пару дней пропадут — очередная миссия, о которой нельзя распространяться. И Джон невольно подумал: не продолжается ли все это из-за Бернады?       Это также заставило Джона осознать, насколько все изменилось с момента, как они прилетели с Денвера: вся история с Бернадой, работа с Хёрстом, спасательная миссия с Саймоном. И хотя обычно ему не терпелось снова выйти в поле, ощутить прилив адреналина в крови — сейчас ему вполне хорошо там, где он есть.       Но Джон заметил тот взгляд, которым Саймон его окидывал во время видеозвонка — внимательный, пронизывающий, будто тот без слов понимал, что творится у Джона в голове. Его рука обвивала гипс Джона, защищая и напоминая, что он рядом.       Саймон молчит, но Джон умеет читать между строк.       Джон больше не вернется в строй.       И он до сих пор не знает, как с этим справиться, как на это реагировать. Его военная карьера закончилась в тот самый момент, когда люди Бернады прострелили ему колено, раздробив кости. Джон понимал, что уже никогда не сможет нормально ходить.       Никогда уже не сможет прыгать с движущегося транспорта, никогда не сможет пробежать длительную дистанцию.       И, черт возьми, он не готов к тем эмоциям, что нахлынули, словно плотина внутри него прорвалась, и на поверхности оказались самые страшные мысли и образы. Но Джон — просто тонущий человек. Его здоровое колено подрагивает, когда он идет по травяному склону семейного дома, теперь уже его дома.       Их дома.       И это невыносимо.       Чертовски невыносимо.       — Джонни? — лицо Саймона плывет перед глазами Джона, руки обхватывают его челюсть, показывая свое беспокойство. Чемодан, что держал Саймон, глухо падает на землю. — Милый, — шепчет он, пальцы аккуратно проводят по слезам, стекающим по лицу Джона. — Скажи мне, что случилось?       Джон не заслуживает того взгляда, которым Саймон его одаривает. Джон знает, что тот готов на все, лишь бы сдержать его слезы. Но Джон лишь делает шаг вперед и бросается в объятия Саймона. Тот тут же поднимает его на руки, шепот тихий и ласковый, а Джон, обвив одной ногой его талию, плачет еще сильнее.       Саймон стремительно идет, пересекает знакомый передний двор коттеджа, и Джон никогда не думал, что их первый день здесь пройдет так: распадаясь в объятиях Саймона, заливая его рубашку горячими слезами. А Саймон тем временем вставляет ключ, который дали родители Джона, в замок, и тяжелая дверь со скрипом открывается.       — Я с тобой, милый, — говорит Саймон, а земляной запах коттеджа окутывает Джона.       Электрический камин уже горит — точно что-то новое, но Джон не возражает. Саймон ведет его мимо гостиной, где стоит диван, который привезла Эвелин, на стене висит большой телевизор — еще одно нововведение, здесь уютно и тепло, от чего Джон не в силах сдержать прерывистый всхлип.       Саймон быстро несет его по коридору, мимо гостевой комнаты, пока не толкает дверь в главную спальню. Джон видит большую кровать размера кинг-сайз, с уникальной резьбой Эвелин вокруг изголовья.       — Прости меня, — срывается Джон, икая, когда новая волна слез накатывает вновь. Пальцы цепко впиваются в плечи Саймона, осторожно обходя рану, которая еще заживает после той пули, что Саймон принял на себя ради него.       Господи Иисусе.       Саймон сразу же укладывает их на кровать, на новое, ярко-голубое покрывало. Джон все еще лежит клубочком на коленях у Саймона, голова зарыта под его челюстью.       Джон молчит, но Саймон его не торопит, лишь тихо держит его на руках, позволяя выплакаться, выплеснуть все, что накопилось внутри. Джон должен был бы чувствовать себя слабым, глупым, но Саймон держит его так, что тот понимает — мужчина все видит и понимает глубже, чем кажется. Джон позволяет себе расслабиться под ласковыми прикосновениями, пальцы Саймона рисуют круги на спине, и он шепчет ему, насколько Джон сильный, смелый и любимый.       — Разве я не отдал достаточно? — сипло спрашивает Джон. — Все, что я сделал, оказалось напрасным, — грудь Джона вздымается, горечь жжет в горле. — Я подвел их, Сай: Прайса и Газа, 141-ю, и тебя.       — Слушай меня внимательно, Джон МакТавиш, — говорит Саймон, двигаясь на покрывале, чтобы посмотреть Джону в глаза. В голосе слышится тот самый приказной тон, что он использует на службе, и солдат внутри Джона не может не подчиниться, не откликнуться на этот зов. — Ты самый сильный человек, которого я знаю. Ты меня понимаешь? Ты никогда никого не подводил.       — Ты так не думаешь, — Джон качает головой, опускает плечи, стараясь не смотреть на Саймона, ведь в дымчато-янтарных глазах слишком много правды, которую он не хочет признавать.       Рука Саймона обвивает подбородок Джона:       — Я действительно так считаю, — мягко говорит он, пальцы широко ложатся на челюсть Джона. — Я никогда бы тебе не солгал, — прикосновение Саймона возвращает его на землю, и это служит напоминанием, что Джон не одинок, несмотря ни на что. Джон твердил ему эти слова годами, но теперь это касается их обоих.       — Каждый чертов день, Джонни, — продолжает Саймон, — я вижу эту силу в каждом твоем решении, во всем, через что тебе пришлось пройти. Ты сдержал обещание, ты вернулся домой.       Он замолкает, опуская взгляд, челюсть сжата, слова даются с трудом, эмоции давят сильной тяжестью, но он продолжает:       — Ко мне.       Джон резко смотрит на Саймона.       — Я говорил себе, что должен вернуться к тебе, Саймон. Должен был продолжать бороться. Но я... — он отводит глаза, сжимая в кулаке покрывало, голос срывается, слова дрожат. — Я вернулся домой... таким.       Саймон наклоняется, их лбы встречаются.       — Ты вернулся домой живым.       Саймон нежно касается кожи на внутренней стороне руки Джона, вызывая у того легкую дрожь. Он аккуратно кладет два пальца чуть выше пульса на запястье Джона.       — Даже если ты не сможешь ходить, даже если не сможешь видеть, ничего из этого не важно, Джонни, пока ты жив. — Саймон бережно тянет запястье к губам, ощущая биение пульса. — Ничто не способно изменить моих чувств к тебе.       Джон уже рвется вперед, их губы сливаются, и они вместе падают на кровать. Поцелуй медленный и жаркий, не требующий ничего, кроме удовольствия от этого момента, когда они вместе.       Никаких слов не требуется, все обещания, сказанные сквозь кровь и боль, теперь звучат в нежных поцелуях на коже, в переплетении тел и тихих признаниях.       Давным-давно Джон выбрал смотреть сквозь маску Саймона, а теперь ему самому предстоит снять собственную, — сотканную из возложенных на себя ожиданий, тяжести своих решений, позволив пониманию проникнуть внутрь.       Понимание, что он будет идти по этой новой дороге вместе с Саймоном рядом.       Послеобеденный свет разливается по спальне, теплом ложась на их переплетенные ноги, на тяжелый гипс Джона, на их сжатые в крепких объятиях тела. Они не отпускают друг друга, ни один из них не хочет терять этот контакт.       Их новая жизнь начинается именно так — в этом тесном объятии. И для Джона нет ничего важнее.

***

      Джон даже не замечает, как проваливается в сон — осознает это только, когда просыпается спустя несколько часов. Комната окутана мягким, уютным светом. Приподнявшись на локтях, он оглядывает комнату и замечает лампу на тумбочке, ту самую, что Эвелин сегодня засунула в багажник их машины. Саймона рядом нет, но, когда Джон наклоняется вперед, его сердце сжимается от тепла — костыль аккуратно прислонен к краю кровати.       Саймон Райли, как всегда, чертовски хорош.       Джон хватает костыль, поднимается на ноги и быстро направляется в ванную, а после в основную часть дома. Из кухни доносится запах готовящейся еды, и аромат настолько знакомый и уютный, что у него невольно урчит в животе.       Джону уже доводилось видеть, как Саймон готовит, но к такому зрелищу он точно не был готов.       Саймон стоит у плиты с наушниками в ушах, вполголоса подпевая в такт музыке, которую он слушает. Он переворачивает нечто похожее на панкейки, но запах слишком уж напоминает кое-что другое, хорошо знакомое Джону. Он подходит ближе, его костыль глухо стучит по деревянному полу.       Саймон переворачивает очередную лепешку, глаза скользят в сторону, и на лице сразу появляется теплая улыбка.       — Все думал, когда ж ты, наконец, проснешься.       Джон целует его в плечо и заглядывает в сковороду.       И…ох.       — Это что, картофельные лепешки?       Саймон вынимает наушник, поддевает лопаткой лепешку и кладет ее поверх остальных — стопка внушительная, и Джон сразу понимает, что тот возился на кухне довольно долго.       — Твоя мама сказала, что ты их любишь. Подумал, вдруг получится тебя немного подбодрить.       Джон рвется к нему, и Саймон едва не врезается в стоящую сзади стопку лепешек, ворча, что плита еще горячая, и что Джон, блядь, его обожжет, но тот все равно обвивает руками его шею, шепчет тихо у самого уха:       — Спасибо.       — Тебе не за что меня благодарить, сладкий, — тяжело выдыхает Саймон.       Но Джон уже мотает головой, чувствуя себя полным идиотом из-за слез, что предательски блестят в глазах. Он смотрит на Саймона, на его нахмуренные брови, взгляд, что вновь уходит к плите.       — Я не хотел тебя расстроить, — продолжает он, — но мы привезли продукты, и я подумал, что мог бы...       — Нет, ты не расстроил меня, — уверяет Джон, — просто... ты так чертовски хорошо ко мне относишься, Сай. Так заботишься обо мне.       Саймон наклоняется, берет одну идеально поджаренную до золотистой корочки лепешку со стопки у плиты и отрывает кусочек, аккуратно кладя его Джону в рот.       — Я всегда буду о тебе заботиться, Джонни.       Джон хватает Саймона за щеки в порыве благодарности, издавая такой сладострастный стон, что его мать бы точно покраснела. Саймон усмехается, отрывая еще кусочек, который Джон тут же жадно проглатывает.       — Они идеальны, Саймон.       — М-м, тогда не заглядывай в мусорку, — бормочет Саймон, бросая взгляд на металлическое ведро у плиты. — Эти ублюдки жарятся слишком быстро.       — О, — говорит Джон с набитым ртом, — ты, вроде, говорил, что хорошо готовишь, Райли.       — Это последний раз, когда я делаю для тебя что-то приятное, — фыркает Саймон.       Джон хохочет, и Саймон запихивает в него остаток лепешки, на что тот отвечает приглушенным:       — Эй!       — Неблагодарный засранец, — бурчит Саймон.       — А где все эти твои слова про заботу? — усмехается Джон, вытирая глаза. — Ты просто вредина.       Саймон тихо ворчит, притягивая его ближе к себе, целуя висок и лоб. Джон тихо смеется, улыбка расползается по лицу, когда он прижимается сильнее к груди Саймона.       — Я хочу заботиться о тебе, Джонни. Просто в последнее время у меня, похоже, хреново получается.       — Ты что, блядь, такое несешь? — бурчит Джон, прижимаясь лбом к груди Саймона, под ухом ровно бьется его сердце. — Ты, видимо, напрочь упустил момент, когда мы только приехали сюда, а я разревелся, как дитя малое. Все к хуям испортил.       — Испортил? — Саймон слегка отстраняется, удерживая Джона за плечи. — Ты ничего не можешь испортить.       — Только не говори об этом Прайсу, — шмыгает носом Джон, — он до сих пор сердится из-за той истории на полигоне, хотя уже год прошел, между прочим.       — Ты здание снес, Джонни, — закатывает глаза Саймон.       — В рамках учений, — Джон складывает руки на груди.       — Несанкционированных учений, — отрезает Саймон, хлопнув его по затылку кухонным полотенцем, что висело у него на поясе. — Насколько я помню, для таких штук вообще-то разрешение нужно.       Джон только пожимает плечами и тянется за еще одной лепешкой.       — Это мелочи, Саймон. Тем более, вы с Прайсом все уладили.       — Конечно, уладили, — говорит Саймон, откидываясь на столешницу, пока Джон уплетает еще две картофельные лепешки. — Прайс всегда умел подбирать нужные слова, не так ли?       — Я так понимаю, ты это на собственном опыте проверил, да?       — Он помог мне многое осознать, — тихо мычит Саймон, — о том, что я делал, как обращался с тобой, — он замолкает на мгновенье, тяжело выдыхая, — помог мне разобрать в себе. Я ведь так и не извинился за то, как вел себя с тобой, — Саймон подходит ближе, кладет руки Джону на талию.       — Да заткнись ты, Саймон, — Джон хлопает его по плечу, получая в ответ недовольное бурчание.       — Я же серьезно, ты… —Саймон с молчаливой бранью вскидывает руки вверх. — Удивлен, как ты вообще терпишь меня после всего того дерьма в Южной Америке и в пабе.       — Ну я ж знал, что нравлюсь тебе, — говорит Джон, игриво изгибая бровь. — Или ты всем своим сержантам дрочишь в подворотне?       — Не уверен, — Саймон пожимает плечами, и Джон едва сдерживает смех, видя знакомую кривую усмешку. — Гаррик вроде бы ничего. Хотя бы слушать умеет, не то что ты.       Джон шлепает его по плечу во второй раз:       — В следующий раз я тебя к стенке прижму, придурок.       — Да? — рычит Саймон, притягивая его ближе, обхватывая рукой ногу в гипсе, чтобы удержать Джона в равновесии. — Звучит как обещание.       — Вполне возможно, — хрипло произносит Джон, сжимая пальцами рубашку Саймона, и дергает на себя. Их губы сталкиваются в жарком, отчаянном поцелуе. Они впервые по-настоящему одни в этом доме. — Признай, тебе бы это понравилось — видеть, как самый опасный солдат SAS не сможет ничего сделать, кроме как жалобно скулить и просить еще больше под моим контролем.       — Вот как? — сипло шепчет Саймон, проводя языком по линии губ Джона, чувствуя солоноватый вкус картофеля и остроту его обещаний. — Так чего, черт возьми, ты ждешь?       Их губы сталкиваются в поцелуе, жадном и требовательном, зубы стучат друг об друга, слюна стекает вместе со стонами и всхлипами.       — Тогда, — начинает Джон, голос сорванный, пальцы впиваются, оставляя на коже полумесяцы, — вставай на свои гребанные колени.       Саймон легко опускается на пол, его взгляд полон ожидания, пока Джон смотрит на него молча, в глубине его глаз клубится что-то нетерпеливое и темное. Он цокает языком и берет мужчину за подбородок, заставляя его поднять лицо.       — Блядь, — мягко выдыхает он, прижимая большой палец к нижней губе Саймона, где собирается слюна. — Такой ты у меня красивый, крошка.       — М-м, — хрипит Саймон и подается вперед, чтобы прижаться губами к нарастающему от возбуждения члену Джона, покусывая через ткань. — Уверен, я выглядел бы куда лучше с твоим членом у себя во рту.       Джон глухо стонет, когда руки Саймона обвивают его бедра, цепляясь за пояс штанов. Саймон медленно стягивает их вниз, осыпая поцелуями каждую новую полоску открывающейся кожи до тех пор, пока налитый и горячий член Джона не высвобождается, подрагивая в воздухе.       — Ну и кто теперь у нас красивый? — шепчет Саймон, проводя языком по головке, собирая выступившую смазку медленным, мучительным движением. — А теперь будь хорошим мальчиком, Джонни.       Джон резко втягивает воздух, когда зубы Саймона едва касаются чувствительной кожи его члена. Пальцы Джона вцепляются в его растрепанные светлые кудри.       — Я всегда послушный, — тяжело дышит Джон, а Саймон, не отводя взгляда, заглатывает его целиком, пока нос не упирается в пах.       Джон вцепляется в кудри Саймона, запрокинув голову к потолку, зубы вонзаются в собственный кулак, а бедра подаются вперед, пока язык Саймона продолжает медленную, изнуряющую пытку.       — Не вздумай, — мурлычет Саймон, его вторая рука опускается ниже, обжигающее прикосновение к коже Джона, когда он аккуратно берет его за яйца, нежно перекатывая их в ладони. Джон вцепляется в край кухонного острова. — Я хочу тебя слышать, малыш. Не стесняйся быть громким для меня.       И, блядь…       Джон уже не способен говорить, он резко подается бедрами вперед, и горло Саймона идеально обволакивает его член. Саймон ладонями разводит его бедра шире, легко касается гипса, проверяя, все ли в порядке у Джона, даже с его членом глубоко в горле. Но Джон не останавливается: он теряется в ощущениях, тонет в раскаленном жаре его рта, чувствуя, как язык Саймона обвивает, облизывает, как губы упираются в основание и целуют.       — Черт, — цедит Джон сквозь зубы, поднимая футболку, чтобы получше рассмотреть, как его член скользит между поджатыми губами Саймона, а у того уже стоит колом, упирается в штаны. — Посмотри на себя, Саймон. Выглядишь сейчас просто охуенно, — еще один толчок, рот Саймона скользит вниз по длине члена Джона, ласкает между складками его задницы, раздвигая шире, будто лакомится своим долгожданным блюдом.       И Джон продолжает:       — Интересно, что бы ребята сказали? Большой и страшный Гоуст стоит на коленях перед сержантом, а? — он резко дергает за светлые кудри Гоуста, за что получает сдавленный стон в ответ. — Но ты ведь мой, правда?       — Ревнивец, — цокает Саймон, ладони впиваются в ягодицы, пальцами глубже проникая внутрь, пытаясь раздвинуть их пошире, но угол слишком неудобный. — Думаешь, мне вообще нужен кто-то, кроме тебя?       Джон наматывает прядь волос Саймона на палец.       — Да? Ну так докажи это.       Саймон действует без предупреждения: ладони обвивают Джона за талию — движение молниеносное, точное, как и подобает настоящему Призраку. И вот Джон уже сидит на кухонном острове, а Саймон нависает над ним, прежде чем опустить голову и развести его ноги шире, обхватывая бедра своими руками.       — Ты пожалеешь, что требуешь от меня то, в чем и так уверен, сержант, — рычит Саймон. Джон делает попытку приподняться, но крепкая рука ложится ему на живот, не давая двинуться. Саймон рывком тянет его к самому краю, следя за тем, чтобы не задеть гипс. — Доказательств захотел, Джонни? Вот тебе, блядь, доказательство.       Из горла Джона вырывается сдавленный стон, когда язык Саймона проходит широким, влажным следом по его входу. Саймон рычит от удовольствия, облизывая и покрывая поцелуями напряженное кольцо, пальцы впиваются в кожу, разбивая остатки самообладания. Джон хватается за края кухонного острова, его стоны громким эхом разносятся по комнате, пока Саймон поедает его, словно изголодавшийся. Он больше не сдерживается — недели дразнящего ожидания, месяцы, и вот Саймон теряет контроль: каждый поцелуй словно разжигает огонь в нутре Джона, язык Саймона беспощадно проникает все глубже, растягивая с каждым новым движением.       — Саймон…       Раздается едва слышный щелчок, Джон наклоняется вперед и видит, как Саймон достает из кармана штанов бутылочку смазки. Джон уже готов был посмеяться над этим, но Саймон выливает жидкость себе на ладони, распределяя ее между пальцами, и смотрит на Джона своим медовым взглядом.       — Ты, блядь, совсем спятил, — сипит Джон, выгибаясь, когда Саймон целует его внутреннюю сторону бедра, зубы цепляются за кожу, оставляя щекочущие укусы, от которых тело Джона прошибает дрожь. — В кармане ее таскал, Саймон?       — Могу сделать это всухую, если хочешь, — ворчит Саймон, дразня очередным поцелуем, язык скользит вверх по длине члена и слизывает предэякулят с головки с порочным стоном. — Или… — гулко мурлычет он, когда смазанный кончик пальца касается тугого кольца мышцы. — Могу вот так.       На последнем слове Саймон аккуратно проталкивает палец внутрь. Джон шипит сквозь зубы и слушает, как Саймон в ответ успокаивает его тихими, ласковыми словами, пока жгучее ощущение от того, как его растягивают, пробегает по позвоночнику.       — Да, хорошо, — тихо говорит он, проникая глубже. — Как же ты красиво раскрываешься для меня.       Язык Саймона присоединяется к пальцам, зарываясь глубоко между ягодиц, неумолимо и медленно растягивая тугое кольцо мышц. Джон вскрикивает, его тупые ногти врезаются в поверхность кухонного острова — того самого, который он когда-то помогал устанавливать в детстве, еще не зная, что однажды сам окажется на нем, как поданное блюдо.       Джон вцепляется пальцами в светлые волосы Саймона, держась, как за якорь, пока тот продолжает действовать с выверенной точностью: язык скользит вверх вдоль ягодиц, лаская, втягивая ртом, пока не касается головки.       — Ты охуительно вкусный, — шепчет Саймон, целуя мокрую головку. — Я мог бы жить между твоих ног.       Джон сдавленно смеется:       — Никто тебя не останавливает.       Саймон в ответ гулко урчит и заглатывает его член целиком, ритмично двигая головой, а к первому пальцу добавляется второй. Джон выгибается под ним, тело отзывается на каждое прикосновение, словно Саймон играет на нем, как на тонко настроенной скрипке.       Джон уже не в силах говорить, из его горла вырываются лишь несвязные мольбы и сдавленные всхлипы. Рот Саймона — жаркий, безумный, настойчивый, продолжает растягивать Джона, осыпая распухшее кольцо влажными поцелуями.       — Трахни меня, — выдыхает Джон, дергая Саймона за волосы. Тот поднимает глаза, в которых сверкает игривый огонек, словно кот, добравшийся до сливок, и тут же с силой всасывает пульсирующий край. — Ебать!       — Да, таков мой план.       Грудь Джона ходит ходуном, будто он пробежал марафон, имя Саймона снова и снова звучит в его разбитом голосе.       — Я не выдержу, Сай...       Саймон изгибает палец — и Джона накрывает. Все вокруг меркнет, губы размыкаются в беззвучном крике, когда оргазм пронзает его тело. Саймон тут же подхватывает его на руки, и Джон, не раздумывая, обвивает ногами его голую талию.       — Я собираюсь трахнуть тебя, Джонни, — выдыхает Саймон сорванным голосом после члена Джона, пока тот едва приходит в себя от оргазма. Он уже чувствует, как стояк Саймона скользит между его ягодиц, когда тот несет его в спальню.       Джон ерзает, извивается у него на руках, не скрывая жажды.       — Сейчас. Ты трахнешь меня прямо сейчас.       Саймон понимает, что Джон намеревается сделать, но не в силах его остановить. Джон уже тянет руку назад, нащупывает член Саймона и направляет его к своему растянутому входу, прежде чем медленно насадиться. Саймон шипит, едва не теряя равновесие, когда его член входит внутрь Джона.       — Я ж могу тебя уронить, — срывается с его губ сдавленный рык. Он крепче хватает Джона дрожащими руками, сумев удержать его. — Нетерпеливый ублюдок.       Джон лишь смеется, прижимаясь лицом к влажной коже Саймона, обвивает его ногами насколько хватает сил, наслаждаясь жгучим ощущением, когда тот проникает все глубже.       — Не уронишь.       Саймон отвечает глухим стоном, вцепившись в Джона так крепко, что на коже остаются белесые отпечатки пальцев, не в силах сдержать резкий толчок бедрами. И прежде чем они успевают что-то сказать, Саймон уже входит до самого основания, а Джон покачивает бедрами, понимая, что долго в такой позе они не продержатся.       — Быстрей, — выдыхает он, голова кружится от переполняющего чувства, — отнеси нас в спальню.       Саймон издает протестующий звук, его дыхание горячей, отрывистой волной касается уха Джона.       — Блядь, малыш... — в голосе нежность и восхищение, — ты просто охрененно идеален.       Джон обнимает его крепче, их губы сливаются в поцелуе, пока Саймон делает шаг вперед, ноги дрожат, но Джон знает — тот его не уронит.       — Я только твой, Саймон.       Саймон кивает, двигая бедрами, и Джон ощущает, как жаркое удовольствие пронзает низ живота, и даже его обмякший член начинает снова оживать.       — Да, Джонни… только мой.       Еще один шаг и Джон, приподнявшись, снова глубоко насаживается на член. Саймон стонет, стиснув зубы, и с рыком припечатывает Джона к стене.       — К черту, — выдыхает Саймон, вытаскивая член из Джона, на что тот отвечает жалобным протестом, но он тут же вбивается обратно.       Стоны Джона разносятся по коридору, его пальцы скользят по стене в попытке удержаться. Страх причинить Джону боль в Саймоне полностью исчезает, перетекая в безумную жажду и желание, когда он трахает его, задыхаясь в своих стонах. Джон держится крепко, его ноги сжимают Саймона, как тиски, гипс упирается между его бедер, пока Саймон продолжает жестко двигаться в нем.       Это не было нежным занятием любовью – это результат нескольких месяцев сдержанного голода, бесконечного ожидания момента, когда они наконец останутся наедине, жажды, доводившей до безумия. Саймон трахает его с безжалостной точностью.       — Блядь, Саймон… — лепечет Джон, его ноги дрожат, каждый толчок Саймона скользит точно по простате, и Джон ощущает, как его член снова наливается, хотя раньше он так быстро не восстанавливался. Но он не жалуется. Не когда он находит губы Саймона. Не когда Саймон поднимает его выше, меняя угол, что заставляет Джона вскрикнуть от удовольствия, пока Саймон вторгается языком в его рот, глотая каждый стон и крик. — Еще… — умоляет Джон, а стена за их спинами дрожит от каждого яростного толчка. — Пожалуйста…       — Надо положить тебя на кровать, — выдыхает Саймон, но продолжает жестко вбиваться в него. Джон запрокидывает руки, цепляется за стену, пытаясь удержаться, пока Саймон срывается, как зверь, потерявший контроль. — На ебанную кровать, — повторяет Саймон, будто борется с самим собой. Из его горла срывается рык, и он наконец отрывает их от стены. Спальня совсем рядом, и Джон не может сдержать короткий, охрипший смех, позволяя Саймону донести его до кровати, где тот резко разворачивается, и они вместе валятся на матрас.       Джон всхлипывает, чувствуя, как член Саймона выскальзывает из него в попытке устроиться поудобнее, но ему мешает гипс. Саймон сразу замечает это, тянется к нему, чтобы помочь, ровно откидываясь на спинку кровати, скрестив ноги.       — Садись на мой член, милый. Я тебя держу.       И… черт.       Джон медленно опускается к нему на колени, головка Саймона легко входит, проскальзывая во влажное колечко. Саймон помогает ему устроиться, бережно укладывает его ноги по обе стороны от своей талии, следя, чтобы тот не опирался на больную ногу.       — Вот так, — шепчет Саймон, — ты такой красивый, когда принимаешь мой член, сладкий, — он мягко толкается вверх, в спальне раздается их сдавленный, общий вдох. — Я тебя не отпущу, малыш. Ты ведь знаешь это, правда?       — Так же, как и я тебя, — шепчет Джон и накрывает губы Саймона своими, пока медленно насаживается до конца, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. В таком положении давление ощущается особенно остро.       Саймон отвечает тихой похвалой, нашептывая что-то успокаивающее прямо в ушко, а его пальцы медленно скользят по позвоночнику Джона.       — Ты такой хороший, — бормочет он, — сидишь идеально, малыш.       Джон содрогается, привыкая к ощущениям, — к тому, как Саймон словно вытачивает для себя место внутри его тела.       И с томящей медлительностью Джон начинает двигаться, мягко вращая бедрами; руки Саймона сжимают его по бокам, а зубы вонзаются в его плечо, оставляя болезненный след — свою метку.       — Такой красивый, — шепчет Саймон, цепляя зубами его челюсть, бедра толкаются вверх, костяшки пальцев скользят по стоящему члену Джона.       Они оба чувствуют близость этого момента: то, как Саймон крепко держит его, дает Джону понять, что это не просто секс. Для мужчины, что никогда прежде не понимал, что значит быть связанным с кем-то, чье лицо сейчас такое мягкое, освященное лучами солнца в спальне, наполненное удовольствием, любовью, обожанием. Все становится вязким, тягучим — будто мед на языке. Стоны, всхлипы, шепот имени любимого. Снова. И снова.       — Саймон… — Джон произносит его имя как мольбу, как молитву, словно хочет, чтобы тот понял: как сильно он любим, как отчаянно Джон жаждет этого — сейчас и навсегда. Он толкается сильнее, глубже, двигаясь на Саймоне, будто в ритуальном, порочном танце, телом рассказывая все, что не может сказать словами.       Их губы снова и снова находят друг друга, поцелуй за поцелуем, ни один не хочет отрываться. Саймон направляет его движения, пальцы крепко сжимают ягодицы, разводя шире, когда он глотает каждый стон и крик в этих поцелуях.       — Я не смогу жить без тебя, Джонни, — хрипит Саймон, сжимая пальцами серебряные жетоны на груди Джона – их обещание друг другу, их обет. — Ты мне нужен, милый. Каждый чертов день.       Саймон снова толкается вверх, и голос Джона едва не ломается на вдохе, ведь в этих словах звучит не просто страсть, но нечто гораздо большее. Их связь — крепкая, неразрывная. Это признание, вырванное из глубины сердца.       — Я твой, — с трудом выдыхает Джон, покачивая бедрами вперед, целуя Саймона небрежно, лениво, губами, распухшими от поцелуев. — Навсегда, Саймон.       — Навсегда, — хрипит Саймон, глаза закрыты, лицо искажено от переполняющего удовольствия. — Ты и я.       — Все верно, родной, — отвечает Джон, их лбы прижаты друг к другу, Саймон крепко сжимает его бедра, направляя движения, пока Джон продолжает двигаться, насаживаясь на него с каждым толчком. — Ты и я, Саймон.       И, кажется, именно это признание что-то переворачивает внутри Саймона — он резко меняет угол, едва наклоняя Джона, и его бедра начинают двигаться с безжалостной яростью, вбиваясь в жадное колечко Джона.       — Блядь!       Джон чувствует, как кровать касается его спины, ноги обхватывают торс Саймона, а тот нависает над ним, продолжая трахать его в таком положении. В этой позе он заходит глубоко, кровать дрожит от силы толчков, а Джон может только лежать, принимая свою участь.       — Посмотри на себя, — рычит Саймон, перебрасывая правую ногу Джона через свое плечо. — Я знал, что ты будешь восхитительно выглядеть, принимая мой член. Ты покраснел, малыш, умоляешь меня дать больше.       Джон сжимает простыни, тело скользит по матрасу от силы толчков, но Саймон движется быстрее, грубее, звук ударяющейся кожи складывается в похотливую мелодию.       — Ты снова кончишь для меня, сладкий? — спрашивает Саймон и сплевывает на член Джона, размазывая смесь слюны и предэякулята рукой, медленно поглаживая ствол. — Хочу почувствовать, как ты кончаешь на моем члене.       — Саймон… — выдыхает Джон, грудь рвется в судороге, стон срывается с губ, когда Саймон проводит большим пальцем по чувствительной головке. — Не могу…       — Да, черт возьми, ты можешь, — командует Саймон, и в этом голосе вновь слышится тот самый лейтенант Райли, чья стальная хватка и приказной тон делали что-то невероятное с сознанием Джона, заставляя слушаться его без колебаний в бою.       Из члена Джона стекает предэякулят, Саймон меняет угол и начинает двигаться медленными, мучительно-приятными толчками. И когда он попадает точно в простату, Джон не может сдержать крик, его бедра поднимаются в воздух, а мышцы на ногах дрожат от напряжения.       — Ты справишься, парень, — нежно приговаривает Саймон, толкаясь с силой. — Будь хорошим солдатом. Кончи для меня.       Джон издает звук, полный отчаяния, будто внутри него начинает что-то закипать.       — Пожалуйста… Сай, — с трудом выдыхает он. Но Саймон неумолимо продолжает двигаться в нем, круговыми движениями впечатываясь все сильнее, головка члена безжалостно давит на простату Джона. И он уже близок, чертовски близок, с рукой Саймона, что плотно обхватывает его член, пока Джон трахается в нее.       — Ты сейчас снова кончишь, да? — выдыхает Саймон сквозь зубы, надавливая на живот Джона, туда, где под карамельной кожей проступает выпуклость. — С моим членом внутри, как и полагается такому хорошему, послушному мальчику.       — Мнг… — Джон не в силах говорить, по щекам текут слезы. Это наивысшая степень сверхстимуляции, от которой его тело молит о разрядке, дрожит в предвкушении приближающегося оргазма. И когда Саймон замедляется, когда проникает еще глубже, Джон не выдерживает. Он кончает, судорожно хватая воздух, глаза закатываются, оргазм почти сухой, зрение затмевается белым светом, пока он тонет в накатывающих волнах.       — Черт, Джонни, — рычит Саймон, ускоряя темп, чтобы добиться собственной разрядки. — Вот так, малыш. Ты у меня такой красивый.       Джон поднимает дрожащую руку и нежно обхватывает подбородок Саймона, лоб которого покрывается каплями пота, а в глазах играют черные искры пламени.       — Кончи в меня, Саймон, — с трудом произносит он, и слова, кажется, действуют. Через мгновение Саймон сжимается, тело охватывает дрожь, и он изливается глубоко в Джона, каждый ритмичный толчок отзывается в прерывистых вздохах, заполняющих пространство вокруг.       Саймон падает вперед, Джон распахивает руки навстречу, лениво целуя его в губы, пот стекает по коже, а их сердца гулко стучат в унисон.       — Ты в порядке, милый? — спрашивает Саймон.       Джон кивает, прижимаясь носом к изгибу шеи Саймона, целует влажную кожу, слушая быстрый стук его сердца у своего уха.       — У меня все идеально.       Он слышит тихий смешок рядом с ухом, Саймон крепче прижимает его к себе.       — Да, — тихо говорит Саймон. — Ты действительно идеален.       — Сопливый дурак.       Саймон тихо урчит, но не произносит ни слова, их лбы, покрытые потом, плотно прижаты друг к другу, ноги переплетены в объятии. Лишь когда Джон морщится от высыхающей спермы, Саймон встает с кровати и уходит в ванную комнату, чтобы взять влажное полотенце.       Джон смотрит на него молча, пока Саймон бережно вытирает его мягкими движениями. Полотенце слегка скрипит на его коже, от чего Джон покрывается мурашками. Спустя мгновение Саймон укладывается рядом, ноги переплетаются под простыней, лбы нежно соприкасаются, когда они лежат на одной подушке.       Тишина. Только ласковые прикосновения по коже. Саймон держит лицо Джона в ладонях, большим пальцем нежно проводит по уже прохладной щеке. Джон прижимается ближе, целует каждый палец, ощущая шершавость шрамов под губами.       — Я должен был сказать это раньше, — начинает Саймон, голос тихий, низкий, — но, думаю, ты уже все понял.       Джон молча смотрит на Саймона, сердце бешено стучит в груди, их руки переплетены между собой. Он видит, как по лицу Саймона проносятся эмоции — мимолетная тень уязвимости, почти незаметная, особенно для человека, который всю жизнь верил, что не имеет право любить.       И все же, когда Саймон шепчет эти три простых слова, а в его глазах отражается золотистый свет солнца, пробившегося в спальню, у Джона перехватывает дыхание, и он не может сдержать слез.       — Я люблю тебя.       Просто. Легко.       Лучшие три слова, что Джон когда-либо слышал в своей жизни.       Он тянется ближе, их носы нежно сталкиваются, а на губах появляется улыбка. Саймон дотрагивается до жетонов на груди Джона, большим пальцем поглаживая имена — их имена, те, что всегда рядом с сердцем Джона.       Там, где им предназначено быть.       Там, где они останутся навсегда.       И Джон говорит ему об этом — в ответ, тремя простыми словами.