Your Name Is The Sin I Breathe

      В Шотландии спокойно.       Саймон стоит на крыльце их маленького коттеджа. Над головой небо переливается золотыми и багряными мазками, а вдалеке сверкает озеро, к которому они доехали сегодня днем на гольф-каре. Саймон провел немало времени, ковыряясь в старой машинке, заброшенной в сарае. Пару часов спустя, чертова штука наконец заурчала и завелась.       Он ловит в глазах Джона ту светлую радость, что перемешивается с ностальгией, когда тот показывает знакомые места, рассказывает о детстве, проведенном в этом укромном уголке рая, о том, как Саймон наверняка полюбил бы его дедушку и бабушку, и как ему не хватает ее стряпни.       Прошло уже две недели, как они здесь, и Саймон чувствует, будто этот дом всегда принадлежал им. И ему не на что жаловаться, потому что такая жизнь раньше казалась ему чем-то невозможным. Потому что каждое утро он видит, как солнце освещает медово-карамельную кожу Джона, как тот медленно открывает глаза — яркие, красивые, с нежностью в уголках. Как Джон тянется ближе, прижимается, их обнаженные тела находят друг друга под простынями. Они оба осознали, что одежда давно стала для них лишь помехой, особенно учитывая, что почти каждое утро заканчивалось тем, что Саймон входил в него до самого основания, трахая Джонни медленно, отчаянно, наблюдая, как тот тает в его объятиях, как шепчет его имя снова и снова. Как они шептали друг другу те самые три слова, касаясь губами влажной кожи.       Саймон никогда не устанет их слышать.       Это стало зависимостью — желать так остро, так отчаянно. А ведь прежде в жизни ему было ничего не нужно.       Пока не появился Джонни.       Он, кстати, и правда стал ходить лучше — уже успевает хлопотать на кухне, помогая Саймону, пока тот не отмахивается от него, как раздраженный кот, приказывая своему парню сесть на диван и отдохнуть. Хотя, похоже, Джонни до сих пор не знает, что вообще значит слово «отдых».       Саймон оборачивается на глухой стук гипса по полу. Джонни с усмешкой на губах ловит его строгий взгляд, целует Саймона в плечо и обвивает руками его талию.       — Тебе не стоит ходить без костыля.       — Говоришь, как моя мамка, — стонет Джон, а Саймон кладет ладонь поверх его руки, прижимая его к себе еще сильнее. Джон целует его в основание шеи.       — Вот и хорошо, — хмыкает Саймон, не упустив брошенного в него ругательства. — Значит, хоть у кого-то в голове еще осталась капля здравого смысла.       Джон ворчит себе под нос, его могавк щекочет шею Саймона, волосы уже начали отрастать, длинные пряди спадают к затылку, другие лезут на лоб.       Долгое время они молча смотрят, как солнце медленно сползает к горизонту. Они рады просто стоять друг с другом, обнявшись, пока Саймон проводит большим пальцем по руке Джона       И лишь спустя мгновение Джон тихо шепчет, уткнувшись в его лопатку:       — Мне здесь нравится.       Саймон чуть поворачивает голову:       — Мне тоже нравится.       Он не лезет с расспросами, зная, что Джон только начинает приходить к осознанию того, что с ним случилось. После той травмы, которая, возможно, не даст ему вернуться к прежней жизни. После признания со слезами на глазах в день, когда они приехали в этот дом.       Саймон не терял времени зря. Пока Джонни спал у него на руках, он часами искал информацию о военной базе неподалеку. Ехать туда около часа, и Саймон обдумывает этот вариант не только ради себя, но и ради Джонни.       Саймон поворачивается и прижимает Джона к себе. Тот довольно вздыхает, утыкаясь носом в изгиб его шеи.       — У нас все будет хорошо, сладкий, — мягко говорит Саймон. Его рука сама тянется вверх, легко касаясь тонкой серебряной цепочки на шее Джона. — Я ведь дал тебе слово, помнишь?       Джон тяжело вздыхает, уткнувшись в его рубашку.       — Саймон…       Он знает, что Джонни хочет ему сказать.       Чтобы тот не отказывался от своей военной карьеры. Чтобы не отказывался от той части себя, которая сделала его тем, кто он есть.       Но в этом Джонни ошибается.       Много лет Саймон смотрел в зеркало и видел в отражении лишь призрака, запертого за маской, которую сам же и надел. Маской, от которой нельзя было избавиться — это было лицо равнодушия, жестокости, холодной бесчувственности.       И он позволил этой маске поглотить себя, спрятал все, что делало его живым. Все, что напоминало, что он еще человек.       Пока однажды не появился он, — тот, кто переступил эту черту, разрушив непробиваемые стены, которые Гоуст возводил вокруг себя.       Но Джон никогда не боялся его, он лишь тянулся ближе, касался кожи мертвеца, дарил лукавые улыбки и шутливо бил по плечу.       И маска Саймона стала трескаться, осколок за осколком. Он выплывал из этой темноты, видя перед собой протянутою руку, свет и любовь.       Свет, что обнимал его, когда воспоминания прошлого становились слишком невыносимы, и смотрел на Гоуста не как на инструмент, не как на орудие, а как на человека.       Он стал тем, кто видел в нем именно Саймона.       — Да, — говорит Джон, крепче прижимая его к себе, осознавая всю тяжесть решения, которое никто не произнесет вслух. — Я знаю.       — Пойдем в дом, — шепчет Саймон, целуя Джона в бровь, — уже холодно.       Джон кивает, позволяя своему парню проводить его обратно в дом и усадить на диван. Саймон приподнимает бровь, глядя на дневник Джона, раскрытый и перевернутый обложкой вверх, с загнутыми страницами.       — Ты снова начал рисовать?       Джон мягко улыбается. Рисование было его хобби, к которому он периодически возвращался, чтобы занять руки и выплеснуть ту неуемную энергию, что всегда пульсирует в жилах.       — Немного, — смущенно отвечает Джон, глядя на цветные карандаши и дорогие маркеры, которые он купил себе несколько лет назад. Он нечасто раскрашивает свои работы, но вид за окном коттеджа настолько его заворожил, что одним утром, когда Саймон готовил завтрак, Джон, будто одержимый, набросал эскиз сада и сверкающего озера вдали.       Он не хочет забывать время, проведенное здесь, и воспоминания, что они создали всего за две короткие недели. Устроившись на диване, он слушает, как Саймон возится на кухне, и это успокаивает его нервы.       Так легко и естественно — то, чего Джон никогда не думал испытать с другим человеком. Но несмотря на те тихие признания на разгоряченной от сна коже, несмотря на жизнь, которую они уже начали строить здесь, в Шотландии, Джон знает: этому не суждено длиться вечно.       Саймону предстоит вернуться в SAS — тяжесть, что словно приклеилась к груди Джона, заставляя его крепче сжимать мужчину, когда они спят. Джон не знает, что он будет делать, как будет себя чувствовать, оставшись здесь один.       Без Саймона.       Без работы.       Потерянный и одинокий, бродящий без цели.       Саймон устраивается рядом на диване, держа в руках горячую кружку с чаем, подслащенным точно по вкусу Джона, и тот принимает ее с благодарным кивком.       — Джонни, — шепчет Саймон, нахмурив брови. И Джон понимает, что Саймон видит ту бурю, что нарастает внутри, груз, который он несет молча, потому что не может рассказать об этом Саймону. Он не хочет, чтобы тот отказывался от своей карьеры, от своей жизни.       Не ради него.       — Я тут подумал, — начинает Саймон, делая длинный глоток чая, —надо ванную комнату полностью переделать. Хочу поставить тебе нормальную ванну.       Джон давится чаем:       — Для меня?       — Не делай вид, что не любишь понежиться в горячей ванне, ленивый ты бездельник, — поддразнивает Саймон, поднимая бровь. — Вдобавок, ванна поможет, когда нога будет совсем докучать.       — Значит, каждый день, — говорит Джон, надувая губы. Он не хочет портить момент, но Саймон понимает, что бывают тяжелые дни, когда Джон становится замкнутым и погружается в горе от травмы. Они не ругаются, ведь Саймон уважает его пространство, и Джон не понимает, как ему так повезло.       Потому что этот мужчина хочет быть рядом, хочет заботиться о нем и понимает, что иногда Джон не может справиться со своими эмоциями.       Потому что он любит его, несмотря на то, каким Джон стал.       Каким он теперь будет всегда.       — Еще нужно определиться с цветом краски, — продолжает Саймон, облокотившись на спинку дивана, расслабленный, непринужденный. И Джон не может сдержать улыбку, мягкую и теплую, вдруг осознавая, как же ему повезло видеть эту сторону Саймона.       — М-м, — игриво протягивает Джон, настроение улучшается с каждым глотком чая. — Тебе не хватает мрачной готики, да?       — Я возмущен от Вашего комментария, — язвительно парирует Саймон. — То, что я ношу все черное, не значит, что я не люблю цвета.       — О, ага, — бормочет Джон, голос его дрожит от скрытого веселья. Он хохочет, когда Саймон сжимает загривок его шеи привычным, ободряющим жестом. — У тебя вообще есть любимый цвет? Или ты сейчас начнешь доказывать, что у черного есть оттенки?       — У черного действительно много оттенков, болван, — фыркает Саймон. — Угольный и обсидиановый – это два совершенно разных тона.       — Это все равно черный, Саймон.       Саймон закатывает глаза:       — И вообще, я никогда не говорил, что черный мой любимый цвет.       — Значит, это секрет фирмы? — дразнит Джон, с игривой улыбкой. — Что ж, придется допросить тебя как следует?       — Не-е, — просто отвечает Саймон, поднимая кружку к губам с легкой улыбкой. — Тебе просто нужно посмотреть в зеркало, Джонни.       Джон беззвучно открывает и закрывает рот. Саймон ставит кружку на край столика, наклоняется ближе и бережно обхватывает ладонью его лицо, большим пальцем проводя по щеке.       Наконец, Джон все-таки выдавливает:       — Что?       — Ты все правильно услышал, — шепчет Саймон, его теплое дыхание касается губ Джона, и он нежно и мягко целует его. — Мой любимый цвет – это цвет твоих глаз, Джон МакТавиш.       Джон резко подается вперед, сливая их губы в поцелуе, в глазах опять блестят предательские слезы.       — Ты не можешь вот так просто говорить такие вещи, Саймон, — сипит Джон, снова целуя его. Саймон осторожно прижимает Джона к себе, бережно, следя за тем, чтобы не задеть гипс.       — Могу, — спокойно отвечает он, обхватывая его лицо руками, пока осыпает его лоб и виски поцелуями. — Потому что это правда.       Джон утыкается лицом в изгиб шеи Саймона, привычный, успокаивающий запах мужчины унимает тревогу, что цепкими когтями готова утащить Джона на дно.       Но пока Саймон рядом — этого не случится. Пока Саймон держит его так крепко в своих объятиях, как единственный человек на свете, способный не дать Джону утонуть.       Джон жмется ближе, слушая, как под его ухом ровно бьется сердце Саймона — ритм, что каким-то волшебным образом всегда успокаивает его.       — Говорить такое является твоей обязанностью теперь — шепчет Джон, кончиками пальцев скользя по мощным предплечьям мужчины, где виднеется его татуировка. — Раз уж ты меня любишь.       — Вовсе нет, — тихо отвечает Саймон, и кожа его покрывается мурашками, когда пальцы Джона проходят по черепам и костям, по сплетениям колючей проволоки, по нарисованным жетонам. И Джон чувствует, как его собственные, те, что висят на груди, отзываются обжигающим теплом их признания. — Я тебя не настолько балую.       Джон тянется к футляру и выхватывает один из маркеров, бросая короткий взгляд на Саймона, пока тот нежно наблюдает за ним.       — Еще как балуешь, — говорит Джон и зубами открывает красный маркер. Саймон не останавливает его, когда он приближается, а лишь поворачивает руку, чтобы тому было удобнее.       Молчание висит между ними, пока Джон аккуратно закрашивает грубые черные линии, пересекающие руку Саймона. Маркер скользит плавно, насыщенный цвет ложится на кожу. Джон полностью погружен в процесс, быстро меняя один маркер за другим, он вдыхает жизнь в мрачные изображения, выгравированные на коже Саймона, заполняя старые тени красками.       Однажды Саймон признался Джону, что начал набивать татуировки в момент, когда пытался заглушить боль. Когда пытался разобраться, где кончается Гоуст и начинается Саймон, где маска, а где личность. Он легко утонул в этом образе — затерялся в одиночестве, дрейфуя в темноте, не зная, кто он такой и кем ему вообще позволено быть.       Гоуст и Саймон были едины — как тонкие нити, сплетенные в одну душу. Но Саймон мог быть чем-то большим, чем просто маской. Больше, чем война и ожидание боли.       — Мой любимый цвет, — тихо начинает Джон, проводя большим пальцем по подсыхающим чернилам, по оттенкам золота, синевы и всполохам огня. — Вот этот.       — Это ведь не один цвет, — шепчет Саймон, проводя взглядом по рисункам, по тем участкам, где между грубыми линиями теперь виднеются аккуратные детали Джона. Цветы, распускающиеся среди черепов, крошечные взрывы, становящиеся фейерверками, корни деревьев, вода и трава, вплетающиеся в чернила. Холст, некогда жесткий и темный, теперь будто дышит жизнью.       — Может быть, — говорит Джон, на губах играет легкая улыбка. — Но, после всего, что было… думаю, ты заслуживаешь чуть больше цвета в своей жизни. Правда?       Саймон наклоняется ближе, его раскрашенная рука тянет Джона к себе, пальцы обвивают его челюсть.       — Он у меня уже есть, — отвечает он, слова дыханием касаются губ Джона, — Больше мне ничего не нужно. — Он целует его медленно, мягким движением языка раскрывая его рот. — Только ты.       Их движения становятся единым ритмом — Саймон осторожно опускает Джона на диван, художественные принадлежности рассыпаны вокруг его головы, словно нимб. Саймон ловко избавляет его от одежды.       Джон тянется за смазкой, оставленной на журнальном столике. После последних ночей они предусмотрительно обзавелись флаконом почти в каждой комнате.       Саймону не нужно много времени, чтобы подготовить Джона, его пальцы работают быстро и умело, заставляя Джона извиваться под ним. Слезы выступают в уголках глаз, и он умоляет о продолжении, отчаянно нуждаясь в прикосновении, в близости, в Саймоне, что стал для него зависимостью, без которой он уже не может жить.       Саймон разводит бедра Джона шире и легко входит в него. Джон глухо стонет, ногти впиваются в его плечи, когда Саймон начинает двигаться. Все происходит медленно, без спешки — Саймон будто запоминает каждый вдох Джона, когда тот произносит его имя на грани лихорадочного блаженства. Снова и снова.       Джон обвивает Саймона правой ногой, пятка впивается в его ягодицу, он весь дрожит от желания, шепчет, хрипло умоляет: «Быстрее. Сильнее». Саймон лишь подчиняется, словно одержимый.       Он трахает медленно, входя и выходя из упругой дырочки Джона, голова склоняется вниз, мышцы напрягаются с каждым толчком. Джон вскрикивает и задыхается в мольбах, а пальцы судорожно цепляются за диван, когда Саймон подается вперед, коленом разводя его бедра шире.       — Ты – все, что мне нужно, Джонни, — говорит Саймон, пот струится по его лбу, янтарные глаза ловят взгляд Джона. — Разве ты не понимаешь?       Джон чувствует, как в горле поднимается горячий ком, и слезы рвутся наружу. Слова вырываются раньше, чем он успевает их сдержать. Вместе с ними выплывают все страхи и переживания, разлитые в раскаленном воздухе между ними:       — Ты не можешь бросить свою карьеру... — всхлипывает Джон, но его пальцы цепко держат Саймона, а ноги сжимают его бедра в молчаливой просьбе не останавливаться.       И Саймон не останавливается.       Он двигается медленно, четко вращая бедрами, пальцы легко скользят по залитому слезами лицу Джона. Наслаждение и боль сплетаются в немом признании, в касаниях разгоряченной кожи и прерывистом дыхании.       — Я этого не стою, Саймон... — вырывается из Джона.       Голос срывается, утопая в чувствах, которых он не осмеливается назвать — слишком глубоких, слишком страшных, чтобы признать их вслух.       Но Саймон все понимает и без слов.       Он бережно обнимает Джона за шею, их губы встречаются, слезы, текущие по щекам, смешиваются между поцелуями.       — А для меня – стоишь.       И когда Джон отстраняется, он видит, как в уголках глаз Саймона собирается влага, и в ней отражается вся яростная преданность, верность.       Джон знает: Саймон сделает для него все, что угодно.       Он склоняется ближе, их лбы соприкасаются, шепот ложится на влажную кожу:       — Ты стоишь всего, Джонни. Абсолютно всего.       Горячие слезы скатываются по шее Джона, пальцы крепко сплетены, Саймон вдвигается глубже, каждый стон тонет в голодных, разбухших от желания поцелуях.       — Каждый, мать его, день я буду выбирать тебя.       И Джон чувствует вес этих слов. Любовь человека, который никогда и никому не отдавал всего себя, который всю жизнь держался в тени.       И все же он выбирает отдать эту любовь ему.       Выбирает отдать Джону все, что у него есть.       — Я люблю тебя, — шепчет Джон хрипло. Саймон накрывает его рот своим, целуя снова и снова, они крепко прижимаются, медленно и выверенно двигаясь в унисон. — Навсегда, Саймон.       — Навсегда.

***

      Джон Прайс мог бы вспомнить лишь несколько случаев в жизни, когда его по-настоящему удивляли. Первый — еще в самом начале службы: кровь пульсировала в жилах от адреналина, он тогда был молод, совсем зеленый, с чистыми берцами и формой, слишком аккуратной, слишком новой.       В те дни ему казалось, что он понимает, насколько стремительно может все измениться — как живые товарищи, через секунду могут уже лежать мертвыми.       Но все же, когда он впервые увидел, как пуля прошивает череп солдата, который только что дышал рядом, Прайс испытал настоящий шок. Он смотрел вниз, на свои берцы: шнурки и кожа были все еще чистыми, если не считать крови, что теперь растекалась по ним.       Прайс знал, что эту кровь он уже никогда не отмоет.       Кабинет встречает его тишиной и тусклым светом лампы, которую он всегда оставляет включенной. Прайс не из тех, кто теряет бдительность. Он чувствует чужое присутствие — тяжесть, давящую на затылок, и рука уже ложится на рукоять пистолета у пояса.       — Джон.       Прайс чувствует, как с плеч уходит напряжение, и он громко выдыхает:       — Господи, Гоуст…       Он поворачивается и замечает фигуру, сидящую в темном углу, что почти слилась с мраком комнаты. Черная медицинская маска закрывает лицо, из-под кепки выбиваются светлые локоны.       — В следующий раз предупреди меня, что придешь.       Гоуст кивает:       — Следующего раза больше не будет, Джон.       Прайс молча идет к столу, отодвигает стул, тот, что стоит напротив, и жестом приглашает сесть. Едва заметный кивок, и Гоуст пересекает комнату. Прайс какое-то время копается в ящике, достает сигару, аккуратно подрезает край. А напротив него садится Гоуст, молча снимает маску, полностью обнажая лицо перед ним. В этом жесте — безмерное доверие и уязвимость, ведь Прайс один из немногих людей в мире, кому позволено видеть эту сторону Гоуста.       — Знал же, что все так и будет, — бормочет Прайс, наклоняясь и прикуривая сигару. Он делает пару глубоких затяжек, и в воздухе лениво закручиваются кольца дыма.       — Джон, — тихо говорит Гоуст. И когда Прайс поднимает взгляд, чтобы посмотреть на него, по-настоящему посмотреть, он видит в этом человеке нечто, чего прежде никогда не замечал.       Он спокоен. Ни следа усталости под глазами, ни тени той привычной тяжести, что всегда жила в его взгляде. Теперь там только мягкое, почти сияющее золото глаз.       — Саймон.       Сейчас это имя несет особое значение: Прайс видит перед собой не закаленного в боях лейтенанта, не призрака, а нечто большее.       Впервые за много лет Прайс видит Саймона — того самого, с кем когда-то встретился, еще до пылающих песков Мексики, до кошмара, который они не могли себе даже представить.       До того, как Прайс решил, что потерял Саймона навсегда.       Человека, вернувшегося к жизни.       Прайс тянется под стол, раздается звон бокалов вместе с бутылкой бурбона, которую он хранит в нижнем ящике. Саймон молча наблюдает, как Прайс ставит два стакана на полированную воском столешницу.       Первым молчание нарушает Саймон:       — Ты всегда знал, что это случится.       — Я догадывался, — тихо произносит Прайс, открывая бутылку, которую берег для особых случаев. Звук янтарной жидкости, льющейся в стаканы, заполняет тишину, а за ним идет треск льда из маленького холодильника под столом. — Формально ты все еще при контракте.       — Формально я мертв, — спокойно говорит Саймон.       Прайс натужно смеется, он слишком хорошо понимал, кем был Саймон для системы: засекреченное имя в папке с грифом «секретно», без фотографии, без личных данных.       Просто неизвестный.       — Где он теперь?       Прайс даже не называет имени, Саймон и так знает, что речь идет о Соупе. Он видел медицинский отчет после последнего визита Джона в госпиталь Глазго. Его гипс сняли всего несколько дней назад.       Джон МакТавиш больше никогда не сможет ходить без посторонней помощи. Серьезный удар для SAS, но еще более болезненный — для 141-й.       Джон остановил Бернаду, отвел его людей от Хёрста и его отряда, пожертвовал собой, и Прайс знал, что тот не стал бы сожалеть ни на миг.       — Спит, — тихо говорит Саймон. — Он хотел прийти… — голос затихает, палец медленно скользит по краю стакана, по стеклу стекает влага. — Он придет. Ему просто нужно время.       — А ты?       Это даже не вопрос, почти шепот, но Прайс видит, как его слова отзываются в Саймоне, как тот едва заметно меняет позу в кресле.       — Я собираюсь сделать ему предложение.       За этим следует тяжелая тишина — растянутая, как затаенное дыхание. Саймон не отводит взгляда от Прайса, ожидая возражения, осуждения, хоть чего-то.       Но конфликта не происходит.       Прайс задумчиво мычит, медленно затягивается сигарой, лениво постукивая пальцами по подлокотнику кресла.       — Надо бы и тебе такую вручить.       — Уверен, ты немного путаешь повод.       Прайс тихо усмехается, стряхивает пепел с сигары, тот медленно осыпается в пепельницу.       — Я рад за тебя. — его голос становится ниже, он накрывает ладонь Саймона своей, слегка сжимая. — По-настоящему, Саймон.       Саймон задумчиво хмыкает, и между ними повисает спокойная тишина.       — Он... — Саймон тяжело сглатывает, горло дергается, челюсть сжата. — С ним все иначе, Джон.       Прайс узнает этот взгляд. Он уже видел его много раз. Взгляд, что говорит на всех языках мира и описывается сотнями разных слов.       Но есть только одно выражение, в котором можно разглядеть нечто настолько хрупкое, настолько дорогое.       — Ты его любишь, — просто говорит Прайс. Саймон поднимает свои янтарные глаза на него и слегка кивает.       — Да, — тихо говорит Саймон, и на губах его появляется едва заметная улыбка. — Очень сильно.       Прайс откидывается назад, копается в ящике стола какое-то время, затем вытаскивает тонкую папку и подвигает ее Саймону.       — Считай это свадебным подарком. Немного раньше срока.       Саймон бросает взгляд вниз, подтягивает папку ближе и раскрывает ее, бегло пробегая глазами по документам.       — Это...?       — Я передал Кейт твой запрос, — говорит Прайс, задумчиво приглаживая бороду. — Соуп знает об этом?       Саймон пролистывает страницы, и в голосе его слышится вина, когда он снова говорит:       — Понимаешь, я не хотел давать ему ложную надежду.       — Не стану тебя за это упрекать, — отзывается Прайс, кивая, взгляд скользит к папке. — Эта военная база ведь всего в часе езды от того места, где вы с Джоном сейчас живете, так?       Саймон кивает.       — Примерно сорок минут. Мы чуть ближе, чем родители Джонни.       — Там его уже ждет работа, как только он почувствует себя лучше, — говорит Прайс. — Я знаю парней, которые ведут эту базу. Рассказал им, чем Джон занимается, и они хотят взять его частным консультантом.       — А есть кто-нибудь в мире, кого ты не знаешь? — интересуется Саймон, его светлая бровь исчезает за кудрями, выглядывающими из-под кепки.       Прайс усмехается, пожимает плечами:       — Много кто у меня в долгу, — говорит он, стряхивая пепел с сигары. — Вот и решил вернуть один из них.       Саймон тихо хмыкает, медленно вращая стакан, и янтарная жидкость играет в тусклом свете кабинета.       — Они ищут новых людей, — продолжает Прайс после небольшой паузы. — Я узнал ради любопытства.       Саймон тихо усмехается, поднимает стакан и медленно отпивает.       — Ну конечно, — говорит он, ставя стакан на стол с приглушенным звоном, и косо смотрит на Прайса. — Других причин нет, да?       — Ни одной, — спокойно отвечает Прайс, пожимая плечами и, наклонившись вперед, наливает обоим по новой. — Без вас двоих совсем не то.       Саймон ненадолго замолкает, пальцы беззвучно постукивают по столу.       — Тот парень Сандерсон, из команды капитана Харриса. Тебе стоит его взять, Прайс. Он бы подошел.       — Гэри? — Прайс откидывается в кресле, кожа скрипит под ним. — Результаты у него неплохие, это точно. Но для меня он пока слишком неопытен.       — Он быстро учится, — продолжает Саймон. — Думаю, ты не разочаруешься.       Прайс поднимает бровь.       — Говоришь так, будто наблюдал за ним. — Он смотрит на календарь на стене. — А ведь вы в отпуске всего месяц.       — Попросил Гаррика присмотреться к нему, когда мы были в Денвере, — тихо начинает Саймон.       — В Денвере? — Прайс резко выпрямляется, нахмурив брови.       Денвер — место, где Джон впервые перенес операцию, где они провели целую неделю в ожидании, пока Джон набирался сил, чтобы вернуться домой, в Шотландию. Тогда Прайс думал, что Джон вскоре встанет на ноги, не подозревая о полном масштабе травмы. Он предоставил Джону и Саймону больше времени в отпуске, чем было нужно, понимая, что они этого заслужили.       Но чтобы Саймон почти месяц назад обратился к Кайлу по поводу Сандерсона. Это означало…       — Ты знал… — тихо начинает Прайс, осознание медленно доходит до него. — Уже тогда ты знал, что его травма…       — Да, — перебивает Саймон, голос тихий, с оттенком боли. — Я знаю, как выглядит травма, означающая конец карьеры. — Он проводит рукой по лицу и откидывается в кресле. — Я все время убеждал себя, что ошибаюсь, что я слишком преувеличиваю. Говорил себе, что это не может случиться с Соупом, что он справится.       Саймон полностью разваливается в кресле, плечи опущены в знак смирения. Его голос тихий, тяжелый, будто на нем висит груз.       — Почему именно он?       — Саймон…       — Эта работа значит для него всё, — говорит Саймон медленно. — А теперь всё, к чему он стремился просто… — Саймон замолкает, тихое ругательство срывается с губ. — Блядь.       Прайс сидит, прикованный к креслу, его сигара тлеет в пепельнице рядом.       — Джон знал все риски, Саймон. Так же, как и ты. Мы относимся к каждой миссии так, будто она может стать последней.       — Но она не должна была стать для него последней, — рычит Саймон его слова резки, наполнены злостью и горечью.       Горечь от невозможности что-либо исправить.       — Ты, как никто другой, должен знать — мы не выбираем, когда это случится, — осторожно произносит Прайс. Саймон сжимает стакан, и его пальцы белеют от такой хватки.       Саймон фыркает, горький звук прорывается сквозь зубы.       — Я должен был быть там. — Эмоции отпускают его тело, пальцы ослабляют хватку вокруг стакана, где плескается бурбон. — Я мог бы защитить его, Джон.       И тогда Прайс видит вину, которая вырывается наружу, накрывая Саймона неумолимыми волнами. Мужчину, который едва держится на плаву, но воды собственной скорби грозят поглотить его.       — Ты винишь себя, — тихо говорит Прайс, глядя, как Саймон слегка кивает и прерывисто дышит. — В этом дело?       — Да.       — А ты хоть на секунду подумал, что Джон может винить тебя?       Саймон сжимает челюсть, допивая последние глотки. Его взгляд затенен и одержим воспоминаниями.       — Он должен.       — Саймон…       — Джонни столько отдал, стольким, черт возьми, пожертвовал. А я… — Саймон заминается, опустив голову, в его словах ощущается давящее отчаяние. — Если бы я не причинил ему такую боль, он бы не уехал.       — Это не так работает, — начинает Прайс, голос его спокоен и непоколебим. — Джон сам решил отправиться на эту миссию. Он хотел этого, Саймон, и не только из-за того, что было между вами.       Он долго молчит, наблюдая, как на лице Саймона мелькают эмоции и чистая уязвимость. Мужчина, который так долго был сильным, наконец позволил себе маленькую трещину, сквозь которую просочились чувства.       Прайс подается вперед, его ладонь накрывает руку Саймона.       — Он сам этого хотел, Саймон. Это было его решение: отправиться на ту миссию, так же, как и то, чтобы отвлечь людей Бернады от своей команды. Ты не можешь обесценивать его выбор.       Саймон резко втягивает воздух.       — Я бы никогда…       — Тогда не вини себя за это, — тихо произносит Прайс, дважды похлопывая по его холодной руке. Затем он откидывается назад, устраиваясь в кресле. — Джон не хотел бы этого.       Он ненадолго замолкает, глядя Саймону прямо в глаза.       — У вас есть редкая возможность. Не трать ее на сожаления и раздумья о том, что все могло быть иначе. Он любит тебя, Саймон. И если я знаю о Джоне МакТавише хоть что-то, так это то, что он никогда не пожалеет о выборе, который привел его туда, где он сейчас.       Саймон выдыхает через нос, его пальцы задерживаются на стакане, тихо постукивая по стеклу.       — Нет, он слишком чертовски упрям для этого.       Прайс одобрительно хмыкает:       — Ну, тогда вы идеально друг другу подходите, не так ли?       — Я знаю, что ты прав, — спустя мгновение говорит Саймон. — Просто... это тяжело для меня.       — Не обязательно быть сильным все время, Саймон, — тихо отвечает Прайс, чуть склоняя голову набок. — Ничего страшного в том, чтобы обратиться за поддержкой.       Саймон фыркает, в голосе слышится насмешка:       — Ты просто хочешь, чтобы я тебе звонил и слушал, как ты жалуешься на свою футбольную команду, да?       Прайс громко вздыхает, напряжение между ними начинает рассеиваться. Он знает, что Саймон его услышал, и что позвонит, если понадобится. А большего и не требуется.       — Лучше не напоминай. Их в этом сезоне буквально разносят.       Саймон закатывает глаза, берет папку и поднимается на ноги. Прайс следует за ним. Они почти не говорят, между ними дружба, в которой слова излишни. Да и Саймон, в сущности, никогда не был многословен.       И все же Прайс оказывается застигнут врасплох, когда чувствует теплую руку на своем плече и видит ту самую улыбку — яркую, редкую, ту, которую Саймон дарит далеко не каждому.       — Спасибо, — тихо произносит Саймон, сжимая затылок Прайса. В этом коротком, твердом жесте отражается больше смысла, чем в любых словах.       — Передай мне все необходимые документы, — отвечает Прайс, стараясь удержать ком, подступивший к горлу. — Джон не может просто исчезнуть из SAS, как чертов призрак.       Саймон фыркает, качает головой, еще раз похлопывает Прайса по плечу и поворачивается к выходу, возвращая на лицо маску.       — Только я на это способен, да?       — Даже не думай, — слабо усмехается Прайс, грудь сдавлена, язык будто налит свинцом. — Мы с Газом еще на свадьбу к вам идем, не забыл?       Саймон берется за ручку двери, но, прежде чем выйти, оборачивается через плечо и смотрит на Прайса.       — Да, — тихо говорит он, свет из коридора заливает кабинет, отбрасывая за ним длинные тени. — Все верно.

***

      Теплое солнце ласкает кожу Джона.       Он потягивается на кровати в гостинице, медленно моргая в бледном утреннем свете, который заливает комнату. Они переночевали в Херефорде, откуда до Стерлинг-Лайнс было всего минут пятнадцать езды. Прошлой ночью Саймон нежно поцеловал Джона в лоб, прежде чем уйти, пообещав, что возьмет на себя все заботы, связанные с SAS.       Потому что сейчас Джон не может.       Сам факт, что он здесь, совсем близко к базе, уже давался ему с трудом. Он написал Газу, что они скоро увидятся, и только улыбнулся в ответ, когда тот в характерной манере проигнорировал всю суть разговора и начал жаловаться на реалити-шоу, которое они оба украдкой смотрели по вечерам.       Газ всегда умел подобрать нужные слова, и Джон был за это чертовски благодарен. Он потерял работу, но не друзей.       Это просто новый путь, идущий иначе, чем Джон всегда представлял себе. И все же, как бы ни было больно прощаться с карьерой, он не сожалел о выборе, что привел его сюда.       Привел к Саймону, к возможности быть рядом с ним, к счастью, которое распускалось в его сердце, к любви, которую он чувствует к этому человеку.       И к любви, которую Саймон испытывает к нему в ответ.       Джон и представить не может, как бы он справился с приемом к врачу в среду, если бы рядом не было Саймона, его надежной опоры, когда сняли гипс и он увидел последствия.       Грубые шрамы, выступающие под кожей, которая покрыта пигментацией. Джон не смог сдержать рыданий, и Саймон просто притянул его к себе, шепча Джонни, что все будет хорошо.       Что они справятся с этим — вместе.       Он шевелит ногой под простыней, все еще чувствуя скованность в движениях. Джон не может передвигаться без костылей: сухожилия слишком стянуты. Однако он понимает, что теперь придется привыкать к этому, ведь ему предстоит носить ортез или ходить с тростью до конца жизни.       Джон знает, что не должен грустить, но Саймон уже велел ему выбросить такие мысли из головы.       Он скорбел по жизни, которую оставил позади. Но теперь они построят новую.       Вместе.       Джон вскидывает голову, уловив запах бекона и кофе, и приподнимается на постели — все еще голый, как новорожденный, после того как накануне вырубился сразу после душа. Утренние лучи разливаются по его груди, простыня сбилась к бедрам.       — Когда ты уже успел встать? — ворчит он, потягиваясь и закидывая руки за голову. — Саймон, сейчас ведь только шесть утра.       — Некоторые из нас не тратят полдня на сон, придурок, — насмешливо бросает Саймон, ставя поднос на стол. Судя по всему, он уже наведался к отельному буфету и опустошил его. Джон замечает на подносе кучу выпечки.       Чертов сладкоежка.       Саймон подходит к кровати, а Джон ложится на подушки, наблюдая, как тот откидывает простыню. Шутка, уже готовая сорваться с его языка, застыла в горле, когда голодный взгляд Саймона медленно скользит по обнаженному телу Джона.       — Ох, — стонет Саймон. Джон игриво подмигивает, раздвигая бедра в знак приглашения. — Похоже, сегодня на завтрак в меню ты.       — Ой, пожалуйста, Саймон, — стонет Джон, утыкаясь лицом в груду подушек. — Сейчас слишком рано для твоего ужасного юмора.       — Ах, вот как? — низко откликается Саймон.       Джон приподнимает край подушки и замечает, как тот уже стаскивает с себя футболку, швыряя ее прочь. Взъерошенные светлые кудри торчат в разные стороны.       Саймон опирается коленом о кровать, матрас прогибается под ним. Его пальцы скользят по голому телу Джона, вызывая у того дрожь.       — Но ведь не слишком рано, чтобы тебя трахнули, да?       — Святой Иисус!       — Ляг на бок для меня, — ласково мурлычет Саймон. Джон чувствует, как член оживает, когда тот перебирается на другой край кровати, шурша простынями. Его тело плотно прижимается к Джону, губы касаются виска, а твердый член упирается в складку ягодиц.       — Ну что ж, доброе утро, лейтенант.       — М-м, — стонет Саймон, приподнимая Джону подбородок. Их губы слились в медленном, ленивом поцелуе. — Утро, сержант.       Джон содрогается от обращения, языком скользя во рту Саймона, и прижимается задницей к его члену.       — Следовало так будить меня перед утренними отправлениями, да?       — Пропустили бы вертолет, — сквозь зубы выдыхает Саймон, вгрызаясь в шею Джона, оставляя засосы и влажные поцелуи. — Да я бы и работать не смог, если бы ты вот так спал голым.       — Но тебе ведь нравится, что я сплю голым, — шепчет Джон, прижимаясь спиной к его телу.       — Слишком, блядь, сильно, — рычит Саймон, медленно и уверенно вращая бедрами, размазывая членом смазку по всему бедру Джона. Предэякулят оставляет влажные следы на коже и простынях. — Сладкий мой, что ты со мной творишь?       — Много чего, — хрипит Джон, когда пальцы Саймона обхватывают его лицо, сжимая щеки и челюсть. Поцелуй становится глубже, губы влажные, скользкие от слюны, их тела горят от нетерпения. — Но сейчас давай сосредоточимся на том, что бы ты мог вытворить со мной.       — Ну и кто тут теперь с ужасными шуточками? — стонет Саймон, сжимая талию Джона с такой силой, что кожа горит. Его член скользит между ягодиц, дразня у самого входа. — Что, уже умоляешь меня, сладкий?       — Ни черта я не умоляю, — выдыхает Джон, глухо застонав от жгучего напряжения, когда Саймон медленно давит головкой на узкое кольцо мышц, медленно и мучительно, а язык Саймона проходит по позвоночнику, оставляя кусающие поцелуи.       — Скоро будешь, — рычит Саймон, резко вцепляясь зубами в мягкую мочку уха. Джона пронзает дрожь, сгусток желания и нетерпения сжимается внутри.       Рука Саймона исчезает с его талии, и от этого становится только хуже, кожа ноет от потери тепла, и он дергается, чувствуя, как Саймон копается за его спиной: шорох простыней, характерный щелчок флакона, и Джон уже не может сдержать стон.       — Саймон...       — Мой сладкий, отчаянный мальчик, — мурлычет Саймон, и Джон, оглянувшись через плечо, видит, как тот сжимает в руке налитый член, пальцы блестят от лубриканта. Саймон снова наклоняется, ладонью сжимает Джону подбородок и впивается в губы. — Так сильно хочешь, да?       — Хватит, блядь, дразнить меня, — сквозь зубы выдыхает Джон, толкаясь назад, прижимаясь задом к его члену. Головка скользит между ягодиц, едва касаясь входа.       Саймон лишь глухо мычит в ответ, просовывая колено между бедер Джона, заставляя его раскрыться шире.       — Ну хорошо, больше не дразню.       Он толкается вперед, головка члена резко прорывается внутрь, и Джон не сдерживает крика, сорвавшегося из груди, вцепляясь пальцами в постель.       — Блядь!       — Вот так, — рычит Саймон, оставляя на коже полумесяцы от ногтей, когда сжимает Джона за ягодицы, раздвигая их шире, чтобы вогнать член до основания. Легкими движениями он входит и выходит, с каждым толчком проникая глубже. — Так мы затыкаем твой наглый ротик, а?       Джон не может вымолвить ни слова, Саймон двигается ровно, глубоко, полностью наполняя его под этим углом, их ноги переплетены под простыней.       — Такие непослушные мальчики должны поработать за удовольствие, да? Двигайся сам на моем члене, малыш. Покажи, как сильно ты этого хочешь.       Когда Саймон ведет бедра Джона назад, тот не может сдержаться и сам насаживается сильнее, словно гонимый жаждой этого трения. Голова кружится от наслаждения, что проносится по каждому нервному окончанию, электрическими разрядами пробегает под кожей.       — Мнг, — выдыхает Джон, а Саймон ловит его губы, слизывая каждый стон, каждую дрожащую мольбу, будто не может позволить ни одному звуку пропасть в пустоте вокруг них.       — Именно так, — шепчет Саймон, склонившись к ложбинке у шеи Джона, осыпая поцелуями разгоряченную кожу. — Ты такой, блядь, красивый сейчас, милый. Мне тебя вечно мало.       Джон отводит руку назад, вцепляется в талию Саймона, притягивая его ближе. Рука Саймона, словно стальным зажимом держит его за живот, сливая их тела в единое целое с головы до ног.       — Ты мне нужен, — выдыхает Джон и стонет своим сорванным голосом, пока Саймон снова и снова проходит по его простате. — Нужен, черт подери, до безумия, Саймон.       — Я твой, сладкий, — шепчет Саймон сквозь стиснутые зубы, их тела движутся в едином ритме, и каждый толчок отдается скрипом под матрасом — Я рядом, любимый. Я с тобой.       — Хочу быть сверху, — задыхается Джон, цепляясь за бедро Саймона, — пожалуйста…       Саймону не нужно повторять дважды. Он легко поднимает Джона с матраса, его член с тихим шлепком выскальзывает наружу, а сам он откидывается к изголовью, утопая в бесконечных подушках.       — Иди сюда, малыш, — мурлычет он, его красивые золотистые глаза следят за каждым движением Джона, а по напряженному члену стекает предэякулят. — Садись на член, мальчик мой.       Джон медленно перебирается по теплым, помятым простыням, Саймон осторожно поддерживает его, направляя его ноги по обе стороны от своего торса. Это одна из немногих позиций, где Джон может контролировать процесс, не напрягая при этом свою ногу.       Теперь, когда мешающего гипса больше нет, Джон должен быть осторожен, ведь стоит согнуть ногу слишком сильно, он может повредить сухожилия. Этого допустить нельзя.       Они по-прежнему слажены, как в былые времена на поле боя.       Гоуст и Соуп.       Но теперь, Джон и Саймон.       Джон медленно насаживается на член Саймона, на лбу выступает испарина. Саймон сжимает его бедра, направляя бережно, пока Джон не опускается полностью. Он замирает на миг, делает глубокий вдох, а Саймон приникает к его челюсти, оставляя там легкие поцелуи, шепча слова любви и одобрения.       И когда он резко толкается бедрами вверх, Джон видит звезды перед глазами. В ответ он слышит низкий стон Саймона, тот прижимает потный лоб к его груди, и Джон начинает двигаться. Несколько дней он чувствовал себя беспомощным, но сейчас, наблюдая, как Саймон теряет над собой контроль, Джон ощущает, как к нему возвращается уверенность — жаром, пронизывающим до самых костей.       — Нравится, когда я вот так скачу на тебе, а, Саймон?       Саймон сжимает зубы, дыхание прерывистое:       — Блядь, Джонни. Именно так.       — Верно, крошка, — мурлычет Джон, круговыми движениями покачивая бедрами, насаживаясь на Саймона, который отвечает встречными толчками, словно в танце, где каждый берет и отдает. — Тебе хорошо во мне, Саймон? Когда я трахаю себя твоим членом вот так.       — Мне чертовски хорошо, — хрипит Саймон, голос срывается в гортанный стон, пока Джон продолжает качать бедрами — медленно, плавно, чувствуя, как каждый толчок скользит внутри, задевая самые чувствительные точки. — Такой идеальный, когда сидишь на моем члене вот так.       Джон всхлипывает, и Саймон тянется к нему, накрывает губы настойчивым поцелуем, скользит языком по небу. Пальцы Саймона вонзаются в плечи Джона, ногти оставляют следы, а тот дрожит, из последних сил продолжая двигаться в попытке довести обоих до предела.       — Хочу, чтобы ты кончил для меня, Саймон, — хрипит Джон, двигая бедрами вперед и назад, а дыхание Саймона обжигает его ухо. — Наполни меня, прошу.       — Да? — стонет Саймон, и Джон упирается рукой ему в бедро, подается вверх, а потом резко садится на него. Оба задыхаются в поцелуях, полных стонов и мольбы.       Саймон опускает руку между ними и сжимает плотно член Джона, лаская, доводя до грани, которая с каждой секундой и толчком становится ближе.       — Хочу, чтоб из тебя все вытекало.       И этих слов достаточно — Джон кончает между их раскрасневшимися телами, Саймон все еще держит его член, продолжая работать рукой, даже когда Джона прошибает дрожь, даже когда жжение от перенасыщения впивается в кожу. Но Джону плевать.       Они валятся на подушки вместе, Саймон крепко прижимает его к себе, их губы снова сливаются, сперма уже подсохла на коже, но Джон не променял бы это ни на что. В безопасности, в тепле, в надежных объятиях своего мужчины, их сердца бьются в унисон. Саймон целует его в лоб, в челюсть, шепчет что-то ласковое прямо на влажную кожу, а кондиционер включается с глухим гудением, донося легкий аромат кофе.       — Я голоден, — выдыхает Джон, и Саймон тихо смеется под ним, проводя ладонями по вспотевшей спине, осторожно касаясь его колена, помогая устроить ногу поудобнее.       — Я принес сконы, — бормочет он, и Джон виляет бедрами, пока Саймон тянется за коробкой с салфетками у кровати.       — Ну конечно ты их принес, — жалуется Джон, пока Саймон вытирает их обоих, устраивая Джона поудобнее на подушках у изголовья. — Ты чертов сладкоежка. Нормальную еду-то захватил?       — Выпечка – это нормальная еда, — бурчит Саймон, небрежно целуя Джона в висок, пока заканчивает вытирать их и поднимается с кровати. Джон, безусловно, наслаждается видом: абсолютно голый Саймон Райли поднимает оставленный ранее поднос и возвращается обратно. — Но да, принцесса, я взял тебе и нормальной еды.       Саймон устраивается напротив, простыни мягко сбиваются у Джона на коленях, поднос удобно лежит между ними.       — Во сколько ты сегодня встал? — спрашивает Джон, утаскивая с тарелки немного бекона. Саймон в это время наливает ему кофе, крепко держа кружку. Человек, умеющий быть неподвижным в течение долгого времени.       — Будто я вообще ложился, — бурчит Саймон.       Джон бросает на него выразительный взгляд, принимая из его рук кружку, горячий пар щекочет ему нос. Но он и не удивлен. Он слишком хорошо знает Саймона, чтобы не понимать: на новом месте тот почти никогда не спит в первую ночь.       Так было всегда, даже когда они с Саймоном были просто друзьями. Делили потрепанную палатку где-нибудь на склоне горы, загруженные снаряжением и бронепластинами, лежащие бок о бок, а дыхание клубилось в холодном воздухе. И стоило Джону начать клевать носом, Саймон тут же велел ему ложиться спать, пока он заступал на первый дозор.       Даже тогда Джон чувствовал это всеобъемлющее тепло, ту защиту, которую давал ему Саймон Райли. Самый грозный солдат в рядах SAS — и человек, который без колебаний пролил бы за него кровь.       И он уже это сделал.       Даже теперь, в гостиничном номере, за который они явно переплатили, за дверьми, надежно запертыми, в полной безопасности, Саймон все равно защищает Джона.       Там, где нет выстрелов, нет крови, нет скрытых угроз, Саймон по-прежнему ложится ближе к двери, по-прежнему спит чутко, напряженный и готовый ударить в любую секунду.       Саймон действует инстинктивно, словно это часть его самой природы. Это зашито так глубоко, что Джон понимает: Саймон не смог бы остановиться, даже если бы попросили.       Джон наклоняется вперед и с любовью хлопает Саймона по руке, мужчина ворчит, когда капля чая падает на белые простыни.       — Сегодня ты идешь спать, старик.       — Я на два года старше тебя, ты, придурок, — ворчит Саймон, вытирая каплю чая. — Все простыни сейчас испачкаю.       Джон только пожимает плечами с самодовольной улыбкой.       — Думаю, мы пару минут назад испачкали их похуже.       — Чья это вина?       Джон смотрит на Саймона с прищуром, жуя кусок бекона.       — Это ты набросился на меня, озабоченный ты ублюдок.       — Не надо было спать голым, — возражает Саймон, делая большой глоток чая, довольное тихое мурлыканье вырывается из него, когда он чуть проваливается в матрас, простыни едва прикрывают его большие светлые бедра.       — Не жалею, — тихо отвечает Джон, хватая с подноса выпечку. Саймон в ответ только хмурится, поднимая хрустящий круассан, крошки осыпаются на простыни. Джон смотрит на него и качает головой. — А вот разрешать тебе есть в постели не стоило, ты, варвар.       — Язык без костей, — жалуется Саймон, демонстративно откусывая огромный кусок, крошки сыплются прямо на простыни, к большому раздражению Джона.       — Ну так исправь это, — бурчит Джон, берет полотенце, которое Саймон оставил на кровати, и смахивает крошки на пол. Не идеально, но хотя бы можно пропылесосить.       — Как раз подправил кое-что, ненасытная ты шлюшка, — парирует Саймон, запихивая последний кусок круассана в рот, простыни спадают ниже, когда он двигается и ставит поднос на пол. Джон смотрит на него с игривым блеском в глазах.       — Шлюшки веселее живут, — мурлычет Джон, а Саймон уже начинает намазывать смазку на свой слегка возбужденный член, Джон раздвигает ноги в приглашении.       И когда Саймон прижимает его к матрасу, Джон проваливается в ворох подушек, и Саймону почти не нужно усилий, чтобы вогнать себя до самого основания. Джон стонет, ногтями царапая лопатки Саймона, пока тот снова начинает его трахать.       — Да, — сквозь зубы выдыхает Саймон, с каждым толчком оставляя синяки, Джон уже начинает срываться на крики в его руках. — И правда, блядь, веселее.

***

      Тишина.       Джон лежит, вытянувшись на кровати, лениво перебирая пальцами светлые волосы своего мужчины, который удобно устроился на нем. Саймон слегка вздрагивает во сне, его руки плотно обвивают талию Джона, голова покоится под его подбородком, а ноги переплетены под простыней.       В такие моменты Джон вспоминает, каким молодым на самом деле является Саймон. Ему всего тридцать шесть, но иногда об этом легко забыть, глядя на то, через что ему пришлось пройти. У него почти нет седины, лишь несколько прядей у висков, которые Джон особенно любит разглядывать.       Это значит, что Саймон жив. Что он стареет — редкость для их профессии, где мало кто доживает до следующего десятилетия. Джон знает, какой груз несет их работа, знает, что они успели повидать.       Потому что несмотря на все тяготы, несмотря на весь ужас и кровь, что запятнала руки Саймона так же, как и руки Джона…       Он все еще молод.       — Я люблю тебя, — тихо произносит Джон, касаясь губами тех самых седых волос, которые являются напоминанием о том, что его жизнь не закончена, а только начинается.       Жизнь, которую он хочет прожить рядом с этим человеком, наблюдая, как прекрасные блондинистые волосы постепенно седеют с каждым годом.       С каждым десятилетием, с Саймоном рядом.       Единственное место, где Джон хочет быть.

***

      — Я не вернусь туда.       Джон едва не ударяется головой о ванну, под которой лежит. Саймон и Эвелин уже три недели помогают ему разбирать ванную в их коттедже. Работа была несложной — такой, которую Джон мог выполнять, не перегружая больную ногу. Особенно сейчас, когда он лежит на полу, прикручивая фурнитуру к нижней части ванны. Он весь в краске и штукатурке, на нем поношенные шорты и старая майка без рукавов, подол которой уже начал расползаться.       Джон слегка разворачивается, бросая взгляд на Саймона, который как раз заделывает швы. Душ уже установлен, а сам Саймон молча наблюдает, как Джон садится, на его руках еще мокрая шпаклевка.       — Что?       — Думал, ты уже понял, — продолжает Саймон, на лбу у него след от краски, должно быть, задел волосы, откидывая кудри с лица. Ему уже давно пора подстричься. — Но если вдруг нет, то я повторю: я не вернусь туда.       Джон наклоняет голову, открывает рот, но слов не находит.       — Когда ты…       — Когда встретился с Прайсом, — перебивает Саймон, откладывая тюбик со шпаклевкой и выходя из душа. Его ботинки покрыты краской и пылью. — Он уже все уладил. И твои документы, и мои.       Саймон приближается, опускаясь на колени перед Джоном, ладонью обнимая его за щеку.       Джон знал. Конечно, знал. Но с той самой слезной ночи в спальне, три недели назад, они больше не затрагивали тему его увольнения. Джон понимал важность их отношений, но, несмотря на все, что Саймон говорил, он не был уверен, что все окажется так просто.       Что Саймон и вправду сможет отказаться от того единственного дела, что он любит больше всего.       Он хочет спросить почему. Хочет потребовать, чтобы Саймон не делал этого, что они найдут выход. Они могли бы встречаться во время отпусков, по выходным. Как угодно.       Саймон Райли не может уйти из SAS.       Он не может.       Не ради него.       — Ты не можешь, — выдавливает Джон, разворачивая ладонь навстречу, цепляясь за прикосновение, как за последнюю точку опоры. — Саймон, это ведь вся твоя жизнь.       — Ты – вся моя жизнь, — мягко отвечает Саймон, наклоняясь ближе, их лбы соприкасаются, пыль и стружка липнет к коже. — Больше мне ничего не нужно.       Джон ощущает вес этих слов, выдыхая прерывисто. Но он понимает — это решение было принято задолго до сегодняшнего дня. Задолго до того, как краска и засохшая штукатурка покрыли их одежду и кожу. Раньше их руки были в крови, а страх и тревога разъедали их, превращая во что-то осязаемое и жестокое.       Когда Гоуст ушел посреди ночи, пересек океан, думая лишь об одном человеке.       Гоуст пришел за Соупом, а теперь Саймон был здесь ради Джонни.       Отстранены от службы. Вместе.       — Саймон, — начинает Джон, откидываясь на край ванны, прохладный фарфор касается спины. — Ты не можешь просто отказаться от всего, к чему шел. Я не…       — Стою того? — мягко перебивает Саймон. Джон качает головой, дыхание сбивается, застревает в горле. Саймон тихо цокает, большим пальцем стирая слезу, скопившуюся у уголка глаза. — Ты правда думаешь, хоть на секунду, что ты не стоишь этого для меня, Джонни?       Это молчаливое признание, отзвук тех слов, сказанных в день, когда яркие цвета слились с резкими черными линиями татуировок Саймона.       — Если уж кто и недостоин, — произносит Саймон спустя мгновение, — так это я.       — Недостоин? — Джон подается вперед, их колени соприкасаются на пыльном полу среди разбросанных инструментов. — Как ты вообще можешь так думать?       Саймон тяжело выдыхает, плечи опускаются, в его взгляде читается смирение.       — Было непросто смириться с тем, что ты пошел на задание, потому что сам этого хотел. Я винил себя. Убеждал, что ты вернулся раненым из-за меня.       — Ты знаешь, что это не правда, — Джон смотрит в его глаза цвета медового виски, — Это был мой выбор, Саймон.       — Я знаю, — продолжает Саймон, в хриплом голосе слышна горечь, — но от этого мне не было легче простить себя.       Саймон слегка качает головой, другая рука все еще нежно держит лицо Джона, большой палец осторожно стирает его слезы, не давая им упасть.       — Тогда позволь мне тебя простить, — тихо говорит Джон. — Я бы никогда не винил тебя, Саймон, никогда.       — Ты не понимаешь, Джонни, — шепчет Саймон. — Я видел, как ты уходил. Я знал, что причинил тебе боль, но был слишком чертовски труслив, чтобы сказать, что чувствую. А потом… — он глубоко вздыхает, прижимая лоб к лбу Джона. — Потом я увидел тебя в той комнате, и ты был жив, и тогда я понял, как сильно я тебя, черт возьми, люблю.       Саймон втягивает дрожащий вдох, слова, наполненные его уязвимыми чувствами, срываются с губ:       — Я бы никогда не простил себе, если бы ты…       Джон хватает руки Саймона, прижимая их к своей груди, сердце громко стучит под ними.       — Но я простил тебя, Саймон, и я здесь. Я жив. — Саймон молчит, взгляд сосредоточен на их руках, его большой палец мягко стучит в такт сердцу Джона. — И я буду напоминать тебе об этом каждый день.       Саймон копается в кармане, пальцами нежно касаясь ладони Джона, и что-то маленькое и хрупкое падает на нее.       — Тогда выходи за меня замуж.       И мир замолкает.       Джон не отводит взгляда от мужчины напротив, который внимательно смотрит на него, с прекрасными янтарными глазами, пятном краски на лбу и засохшей штукатуркой, слипшейся в светлых кудрях.       Мужчина, который смотрит на Джона так, будто тот — весь его мир.       Мир, существующий среди потрескавшейся плитки и ржавых труб их ванной, мир с протекающими кранами и пятнами краски на стенах.       Мир, где они часами лежат, обнявшись в кровати, солнечный свет льется в их спальню, пальцы медленно чертят ленивые узоры на коже. К ним наконец пришел покой и умиротворение, когда они оба думали, что не заслуживают этого.       Мир, где можно начать заново, где нет места кровопролитию, насилию из прошлого.       Но есть место для этого.       Джон опускает взгляд на свою ладонь — маленькое золотое кольцо, согретое теплом кожи Саймона. Оно словно ждало минуты, чтобы оказаться в руках Джона.       — Выходи за меня, Джон МакТавиш.       Джон не сразу осознает, что по его щекам свободно текут слезы, пока не чувствует, как мозолистый палец Саймона мягко смахивает их. Его руки дрожат, когда он целует влажные дорожки на щетине Джона со всей своей любовью и обожанием.       — В любой момент моей жизни, — хрипло шепчет Джон, их лбы прижаты друг к другу, кольцо крепко зажато в руке Саймона, пока тот осторожно ведет его к пальцу Джона. — Я всегда скажу тебе «да».       Их губы соединяются в поцелуе, в тот самый момент, когда кольцо оказывается на пальце. Это новый этап, новое начало.       Начало их новой жизни, рядом с ванной, которую Саймон купил лишь потому, что хотел, чтобы Джону было комфортнее.       Джон понимает, что им обоим еще многому предстоит научиться — адаптироваться к жизни с травмой и привыкать к миру после ухода со службы.       Но он больше не боится.       — Я люблю тебя, — тихо шепчет Саймон, и слова утопают в поцелуе, когда Джон прижимается к его губам. В каждом поцелуе звучит обещание, данное много лет назад на взлетной полосе.       Вместе.       Ты и я.       Но главное…       — Навсегда.

***

      6 месяцев спустя:              — Ох, не стоило мне брать вторую порцию.       — Я ж говорил, не переедать, — бурчит Саймон. Машину потряхивает от гравийной дороги, ведущей к дому семейства МакТавиш. — К тому же, ты ведь знаешь, что твоя мама снова накормит тебя до отвала, когда мы приедем.       — Не против отведать местной кухни, — ухмыляется Джон, когда Саймон заворачивает, и впереди мелькает дом МакТавишей. — Я предлагал маме заказать кейтеринг, но ты же ее знаешь. Уже три дня у плиты, готовит на всю семью. И Эвелин туда втянула. Ты бы видел, что она мне писала.       — Да я и так знаю, как Эвелин относится к нашей помолвке. Последнее время только об этом и слышу.       — Ага, — бурчит Джон, бросая взгляд на руки Саймона, покрытые порезами и ссадинами. Почти все свободное время он теперь проводит за резьбой по дереву, а все началось с того, что Эвелин пригласила его в свою мастерскую, и оказалось, что у Саймона к этому настоящий талант. Это занятие отвлекало его, занимало руки, а те самые ножи, что когда-то вонзались в плоть и кость, теперь рождали жизнь из цельного куска дерева.       Джон замечает, что Саймону важно чувствовать себя полезным, особенно теперь, когда Джон три дня в неделю проводит на военной базе в часе езды от дома. Уже почти пять месяцев он работает там, обучая солдат тонкостям работы со взрывчаткой, а недавно начал вести отдельный курс для избранной группы.       Джон понимает, что ему самому тоже нравится быть при деле.       И он искренне считал, что навсегда потерял эту часть его жизни — то чувство полноты, когда занимаешься тем, в чем по-настоящему разбираешься. Его любовь к подрывному делу, к науке, которая перетекла во что-то новое.       Он тогда даже слов не нашел, когда Саймон однажды за ужином тихо сообщил ему, что эта работа будет ждать Джона, когда тот будет готов.       И он не был уверен, что когда-либо будет готов. Он только учился заново ходить, посещая физиотерапию четыре раза в неделю. А Саймон всегда был рядом, помогал ему с упражнениями дома, возвращал Джону подвижность, шаг за шагом.       И та ванна, которую они установили, стала настоящим спасением. Джон почти каждый день отмачивался в ней, пока Саймон сидел рядом на полу, с книгой на коленях, лениво поглаживая его больное колено. Они говорили тихо обо всем на свете.       Иногда у Джона случаются по-настоящему тяжелые дни, такие, когда боль становится настолько сильной, что он может только лежать в постели, прижимаясь к Саймону.       Но если это самое худшее, что может преподнести им жизнь, думает Джон, то, может быть, она не так уж и плоха.       Особенно, когда Саймон рядом, и когда он так много для него сделал.       Жизнь не всегда проста и для самого Саймона. Несмотря на радость, которую им приносит совместная жизнь, кошмары все равно настигают его, подкрадываясь незаметно, когда он меньше всего этого ждет.       Но Джон всегда рядом, прижимает к груди своего Саймона в мокрой от пота футболке, того, кто порой молчит часами, вцепившись в шею Джона, чтобы ощущать его бьющийся пульс. Напоминание о том, что они живы.       Они справились.       И для Джона это все, что имеет значение.       И, разумеется, когда они объявили о свадьбе, семья МакТавиш, можно сказать, сошла с ума. Джон сказал, что хочет немного отложить торжество, чтобы к тому времени увереннее стоять на ногах. Он не стеснялся трости, но не хотел полагаться на нее в день своей свадьбы. Это стало целью его физиотерапии: пройти к алтарю рядом с Саймоном.       Они не хотели пышной свадьбы, а, скорее, чего-то скромного и уютного.       Они выбрали маленькое место под открытым небом, на самом краю Шотландского нагорья. Никакой роскоши, но для двух людей, чья жизнь долгое время не оставляла места браку, это тихое местечко стало всем. Оно принадлежало им. И оно было идеальным.       Свадьба должна была состояться осенью, когда листья начинают менять цвет, словно отражая перемены в их собственной жизни. Новый этап, новая глава для Саймона и Джона.       Прайс и Газ уже взяли отпуск, чтобы приехать. Кейт и ее жена тоже планировали быть.       И еще один неожиданный гость, но от этого не менее желанный.       Гэри Сандерсон — новый сержант в составе 141-й.       Недостающий элемент, дополнивший тройку Прайса и наполнивший сердце Джона радостью. Это Саймон предложил его кандидатуру, отметив своим профессиональны взглядом, что хоть Сандерсон и новичок, но свое дело он знает.       Это приносит Джону странное облегчение — знать, что у Прайса и Газа есть кто-то рядом, готовый заботиться о них так же преданно, как это делали он и Саймон.       До свадьбы остался месяц, но сегодня состоится долгожданная вечеринка в честь помолвки. Газ уже скинул селфи, где он с Прайсом в машине, и вид у того такой, будто еще один неверный поворот, и он всерьез придушит своего напарника. Джон только расхохотался.       Он не мог дождаться встречи с ними. И хотя Джон поначалу думал, что разлука с Прайсом и Газом отдалит их друг от друга, они по-прежнему оставались так же близки.       Они были семьей. И никакое время, никакое расстояние не могло разорвать эти узы.       — Готов встретиться со всей родней? — спрашивает Джон, сидя рядом с Саймоном, и опускает козырек, чтобы проверить в зеркале аккуратно уложенные волосы. — Они о тебе судачат уже несколько месяцев. Тетя Мэри точно будет тебя допрашивать. Она ужасно любопытная.       — Да пусть спрашивает, сколько хочет, — бормочет Саймон, когда они свернули на подъездную дорожку. На заднем дворе уже стояла большая белая палатка, Джеймс машет им, направляя кого-то из родни с мебелью. — Я ей расскажу, какой ты придурок. И еще стану любимчиком в семье, вот увидишь.       — Господи, — стонет Джон, слыша голос сестры, который уже разносится над всей этой суетой.       Это настоящий хаос семейства МакТавиш, и Джон обожает его.       — Знаю, что ты не любишь большие компании, — говорит он, держа трость между ног, а кольцо на левой руке блестит на солнце. Он рад посидеть спокойно перед тем, как начнется настоящая семейная суматоха.       — Это семья, — спокойно говорит Саймон, двигаясь на сиденье, его колено стукается о рычаг переключения передач. — Это наша семья, да?       Джон вздыхает, издавая долгий стон, а Саймон смеется рядом.       — Хватит уже быть самым слащавым идиотом на свете, — жалуется Джон.       — И почему же? — говорит Саймон, наклоняясь ближе и приподнимая подбородок Джона, а тот стонет сквозь зубы. — У тебя какие-то проблемы, мистер будущий Джон МакТавиш-Райли?       — Эй, не называй меня так сейчас, — стонет Джон, а Саймон не может сдержать довольной улыбки, ловя Джона в поцелуе, зубы и язык пылают белым жаром. — Возьму тебя прямо здесь, в этой чертовой машине, и мне плевать, если кто-то увидит.       — Ты такой развратник. Тебе мало было срываться на мне утром, — мурлычет Саймон, — а теперь хочешь, чтобы я вымещал свою злость на тебе?       — Если под «злостью» ты подразумеваешь трахать меня на моей детской кровати, — шепчет Джон, целуя Саймона снова и снова, пальцы которого играют с цепочкой у него на шее, где висят два самых дорогих сердцу жетона, — тогда да, пожалуйста, вымещай ее на мне.       — Ненасытный, — усмехается Саймон. — Стоит только назвать тебя по фамилии мужа, и ты уже весь вздымаешься, как ракета?       — Да, именно так, черт побери, — бурчит Джон, скрестив руки на груди, пока Саймон с хохотом открывает дверь и обходит машину. Он не успевает даже возразить против своего жениха, как Саймон поднимает его на руки, неся в позе невесты.       Конечно, именно так Саймон и несет его на руках.       — Тогда позволь сделать свою невесту счастливой, — поддразнивает Саймон, а Джон в ответ хлопает его по руке в знак протеста.       — Я не невеста!       — Кто-то же должен быть, — усмехается Саймон, неся Джона к дому. — Твой килт разве не считается платьем?       — Ох, теперь тебе не отвертеться, Райли, — бурчит Джон с глупой улыбкой, в то время как с заднего двора доносится шум. Они оба машут рукой в сторону всей этой семейной суматохи, голос Этель громко раздается из кухни.       — Надеюсь, это обещание, — шепчет Саймон, приникая к его губам. Джон врывается языком в его рот, и Саймон стонет, углубляя поцелуй, чуть не спотыкаясь на ступеньках. Эвелин уже кричит на них, чтобы они катились в свою комнату.       — Да ты просто негодник, — говорит Джон, а Саймон плечом отворяет входную дверь.       — Ага, — мягко отвечает Саймон, его лицо светится нежностью и любовью, когда он смотрит на Джона, покусывая и целуя его в бровь и висок. — Главное, чтобы я был твоим негодником.       Джон прижимается лбом к нему, их дыхания переплетаются, шепча слова любви сквозь губы, распухшие от поцелуев.       — Всегда, — тихо произносит Джон, улыбка Саймона светится искренне и ярко, ослепляя своей красотой.       Абсолютная любовь всей жизни Джона.       — Всегда.