Песня Продолжает Звучать | The Song Reigns On

Колокола зазвонили перед рассветом. Сначала раздался один звон - низкий и звучный, прорезавший тишину, словно лезвие сквозь шелк. Затем последовал другой. И еще один. Вскоре колокола Великой септы Бейлора загрохотали всерьез, их звон эхом отражался от бледных каменных стен города, скатывался с холма Рейнис и, подобно звуковому приливу, омывал спящую Королевскую Гавань. Эйгон зашевелился под бархатной тяжестью своих одеял, и сердце заколотилось в тишине его покоев. Воздух был прохладным, с легким ароматом золы от вчерашнего костра и далекой соли Черноводного залива. Еще не наступило утро. Птицы не пели, а небо за окном оставалось мутной пеленой глубокого индиго, лишь несколько золотых пальцев солнечного света слабо цеплялись за горизонт. Луна все еще оставалась призрачной и бледной, не желая отпускать свою власть над ночью. Он моргнул, приподнялся над темнотой и тихонько застонал, когда в глазах запульсировала тупая боль. Пир. Он слишком долго танцевал, слишком много выпил. Маргери смеялась в своей манере - яркой и умной, полной практичной невинности, - а он играл галантного принца достаточно хорошо, хотя вина он выпил больше, чем намеревался. К тому времени, как он отстранился от пиршества, у него отяжелел язык. Эти колокола - чертовы колокола! Он спустил ноги с кровати и медленно встал, стирая сон с глаз тыльной стороной ладони. Его покои все еще были погружены в полумрак, единственный свет - холодный отблеск из узкой оконной щели. Он шагнул к нему, задевая босыми ногами холодный каменный пол, и выглянул на крыши города. Вдали возвышались шпили Великой Септы, гордые и бледные, их силуэты вырисовывались на фоне зарождающегося рассвета. Он не видел ни дыма, ни признаков пожара или войны, но звон - громкий и настойчивый - говорил о срочности. Это был не медленный, скорбный звон о кончине благородного человека, не ликующий каскад, знаменующий рождение короля или победу в битве. Это был призыв. Предупреждение. Что-то случилось. Он поспешно оделся: пальцы слегка дрожали, когда он натягивал через голову свою черно-красную тунику - цвета дома Таргариенов. Ткань, расшитая тонкой шелковой нитью, холодно прижалась к его коже. В воздухе его покоев витала прохлада раннего утра с запахом горящего масла и далекой соли Черноводного залива. Он накинул на плечи свой черный плащ, застежка в виде дракона защелкнулась с металлическим щелчком. Даже когда он двигался, в голове его метались полустертые мысли и нарастало беспокойство. Что, черт возьми, происходит? За дубовой дверью его покоев царила суматоха. Шаги стучали по камню - одни торопливо, другие размеренно. Голоса рокотали и повышались, слишком низкие, чтобы разобрать слова, но достаточно громкие, чтобы учащенно забилось сердце. В коридоре мерцал свет факелов, отбрасывая оранжевые тени, которые плясали, словно неугомонные духи. Эйгон едва успел зашнуровать сапоги, как дверь со скрипом отворилась. В дверной проем шагнул сир Джонотор Дарри, его силуэт мрачно вырисовывался на фоне света, исходящего из коридора. Он был облачен в начищенные серебряные доспехи, на нагрудной пластине красовался знак дома Таргариенов - трехглавый дракон. Его белый плащ, знак Королевской гвардии, слабо шевелился от дуновения ветерка, проникавшего через открытое окно за спиной Эйгона. Лицо рыцаря было каменным, но глаза выдавали напряжение, сгустившееся в нем. — Его Милость потребовал вашего присутствия, мой принц, — сказал сир Джонотор. Его голос, всегда спокойный, был тише, чем обычно, и тяжелее. Эйгон кивнул, хотя его тело все еще оставалось в тумане сновидений. Сон еще не полностью ослабил свою хватку, и он двигался, словно под водой. Поднявшись, он едва не споткнулся, но успел поймать себя, прежде чем рыцарь успел среагировать. Гордость, если не что-то иное, помогло ему выстоять. — Который час? — спросил он хриплым голосом. — Несколько часов до рассвета, Ваша Милость — ответил Дарри. Эйгон последовал за ним из покоев, ненадолго задержавшись, чтобы закрыть за собой дверь. Каменный коридор был тускло освещен малиновыми гобеленами и мерцающим светом канделябров, установленных на стенах. В Красном замке всегда было по-другому ночью - или перед рассветом, - словно под его фундаментом шевелилось что-то древнее и бдительное. — Ты знаешь, по какому поводу меня вызывают? — спросил Эйгон, когда они шли, и их шаги гулко отдавались между холодными стенами. Сир Джонотор немного поколебался. — Я знаю не так уж много, мой принц. Только то, что это как-то связано с принцем Эймоном. Эйгон моргнул. Эймон? Его мысли вернулись к пиру, словно притянутые ароматом вина с пряностями и эхом смеха, все еще отдававшимся в каменных стенах. В Большом зале царил вихрь красок и музыки - праздник, подобающий правящей семье Таргариенов. Он видел Эймона, танцующего сначала с их матерью, Элией, затем с Дени, ее серебряные волосы отражали свет свечей, как расплавленный лунный свет, и, наконец, с Рейнис, которая кружилась в его объятиях с очевидным довольством. Эйгон наблюдал за ними с полуулыбкой, в которой гордость смешивалась с чем-то более неуловимым. Вскоре Эймон исчез, ускользнув от веселья, как туман на залитой лунным светом поляне. Тогда он не придал этому значения. В конце концов, Эймон был Лордом-Командующим Городской Стражей, а Королевская Гавань - город, который никогда не спит. Долг звал в любое время суток. Но что-то пошло не так. В воздухе витало напряжение, острое, как валирийская сталь, и такое же холодное. В красных мраморных коридорах Красного замка эхом отдавались торопливые шаги бронированных сапог и шепот сонных слуг, рано вставших с постели. Эйгон ускорил шаг, его длинные ноги несли его по извилистым коридорам, а сир Дарри уверенно шагал рядом с ним. Затем сзади раздался голос, мягкий, но настойчивый, отражающийся от камня, как рябь на воде. — Эйгон. Он остановился и повернулся, на его лице мелькнуло удивление, когда он увидел приближающуюся сестру - Рейнис. Она была босая и все еще одета в ночную рубашку из дорнийского шелка, которая при ходьбе вилось вокруг ее лодыжек. Ее черные волосы, спутанные и распущенные, в диком беспорядке ниспадали на плечи - подходящая корона для бури в ее фиалковых глазах. Позади нее шел сир Джейме, золотоволосый и серьезный. Рейнис долгое время не хотела, чтобы ее охранял кто-то другой, и ее упрямство уступало лишь преданности Джейме. Куда бы она ни пошла, он следовал за ней, будто прикованный к ней невидимой цепью . Она остановилась неподалеку от него, ее глаза изучали его лицо. — Что происходит? — спросила она низким, но напряженным от беспокойства голосом. — Я не знаю, — ответил Эйгон и, нахмурив брови, снова повернулся к сиру Дарри. — Только то, что это касается Эймона. Рейнис резко посмотрела на Джейме, затем на Эйгона. — Он покинул пир раньше времени. Я думала... Я думала, он отправился в казармы. — Может, и так, — пробормотал Эйгон, его голос был низким от неуверенности. — Скоро я это узнаю. Он повернулся на пятках, малиново-черный плащ развевался за его спиной, но не успел он сделать и шага по мраморному коридору, как его схватила рука - твердая, непреклонная. Он повернулся, подняв брови, и встретился с яростным, непоколебимым взглядом сестры. — Я иду с тобой, — сказала Рейнис. Ее голос был чрезвычайно тверд, услышав его он понял, что она настроена серьезно. На мгновение Эйгон забыл, что она его старшая сестра - та, что в детстве тайком угощала его лимонными пирожными и напевала дорнийские колыбельные, когда он не мог уснуть. Теперь же, при тусклом свете свечей в Твердыне Мейгора, она стояла высокая, уверенная, словно высеченная из камня. Эйгон оглядел ее с ног до головы: растрепанная ночная рубашка, каскад чернильно-темных волос, рассыпавшихся по плечам, и босые ноги, прижатые к холодному камню. — В этом? — спросил он с язвительной ухмылкой на губах. — Сестра, я полагаю, Совету не понравится, что ты стоишь в палате босиком, словно какой-то дикий призрак Нимерии. Рейнис не обратила внимания на его колкость. Ее хмурый взгляд стал еще тверже. Затем, не говоря ни слова, она повернулась и направилась к своим покоям, а ее ночная рубашка развевалась за ней, как грозовая туча. Сир Дарри неловко сдвинулся с места, его рука лежала на эфесе меча, а глаза следили за принцессой, когда она исчезла в арочном проеме. Эйгон медленно выдохнул, сжимая переносицу. — Семеро спасите меня, — пробормотал он. Они ожидали. Затем послышалось эхо удаляющихся шагов. Она снова появилась - не как сонная девчонка, а как дочь дома Таргариенов. Темные, как драконья кожа, сапоги облегали ее ноги, украшенные тонкой вышивкой: серебряными и кроваво-красными нитями вышит герб их дома. Ее волосы были завязаны, а коса скреплена крошечными застежками из драконьей кости. Никаких украшений. Никаких духов. Только слабый запах кожи и ветра. В этот момент она меньше всего походила на принцессу Вестероса и больше - на бурю, которая вот-вот разразится. — Пойдемте, — просто сказала Рейнис, проходя мимо него целеустремленными шагами. Сир Джейме, в полном вооружении шел позади нее, его белый плащ колыхался при каждом шаге, а лев Ланнистеров сверкал, как огонь в свете факелов. Сир Дарри тоже последовал за ней, бросив короткий взгляд на Эйгона в поисках разрешения. Эйгон колебался. Всего мгновение. Камень под его сапогами был холодным, а воздух в Красном замке пах железом и старыми секретами. Они быстро шли по тусклым коридорам Красного замка, мягкое эхо шагов заглушалось мягкими коврами и постоянным гулом факелов, мерцающих на камне. Слуги, проходившие мимо них по коридорам, либо глубоко кланялись, либо отводили взгляд, шепотом произнося «Ваша Светлость». Никто не смел задерживаться. Воздух в Красном замке показался Эйгону тяжелее. Впереди вырисовывались огромные двери ведущие в зал совета, за которыми стояли два стражника, облаченные в черно-алые доспехи. На их плащах красовался трехглавый дракон дома Таргариенов, а шлемы были выполнены в форме рычащих зверей. При приближении брата и сестеры стражники без единого слова шагнули вперед и распахнули тяжелые двери, которые застонали, словно дремлющие великаны. Свет свечей освещал комнату, окрашивая все в золотистые оттенки и тени. Длинный стол, вырезанный из черного дуба и украшенный серебряными драконами, был уже окружен. Лорды, перешептываясь и напрягаясь, повернули головы, когда двойные двери распахнулись. Раздался голос, официальный и отрывистый. — Принц Эйгон и принцесса Рейнис Таргариен. Братья и сестры вошли вместе, сир Джейме Ланнистер и сир Джонотор Дарри следовали за ними. Королевские гвардейцы двигались как бледные призраки, их белые плащи развевались, а выражения лиц под шлемами были неразборчивы. Казалось, что все уже присутствуют. Великий мейстер Пицель выглядел так, словно в любой момент он может упасть. Он сгорбился над столом, опираясь на дрожащие руки, и его мейстерская цепь тихонько звякала касаясь о дерево. Его воспаленные глаза лишь на мгновение поднялись на Эйгона, а затем вернулись к пламени свечи, словно не зная, действительно ли здесь находится молодой принц или это лишь отголосок тени Рейгара. Их дядя Оберин с характерным безразличием сидел на дальнем конце длинного лакированного стола совета. Он был облачен в свободную мантию из шелка цвета охры и кроваво-оранжевого цвета, от которой свет струился, как от углей, и с непринужденной грацией откинулся на спинку искусно вырезанного кресла, закинув одну ногу на подлокотник. Мантия распахнулась на груди, обнажив оливковую кожу торса и слабые очертания старых шрамов - сувениров, полученных на давних дуэлях. Пальцы украшали золотые кольца, а вокруг бицепса обвивался змеевидный браслет, сверкавший, когда он поднимал кубок, чтобы сделать очередной глоток. Вино в кубке было глубокого гранатового оттенка, дорнийского красного цвета, с богатым ароматом и тяжелым букетом. Эйгон чувствовал его с того места, где стоял. Прямо напротив Оберина сидел Джон Коннингтон. Он сидел с жесткой спиной, одетый в тонко сшитую тунику темно-малинового цвета, ткань которой была испещрена золотыми нитями, переливающимися при движении, словно огненные прожилки. Его плащ - тяжелая вещь из черного бархата, застегнутая рубиновой брошью, - висел через одно плечо, не тронутый утренним теплом. Его руки были плотно сложены перед собой, костяшки пальцев побледнели от напряжения. На поясе висел пояс с мечом, под складками плаща виднелась рукоять клинка - молчаливое напоминание о том, что в нем все еще тлеет огонь, рожденный бурей. Джон сжал челюсти, его стальные голубые глаза коротко скользнули по Эйгону, а затем вернулись к Оберину, которого, казалось, совершенно не трогала эта атмосфера. Дорнийский принц выглядел скучающим - глаза полуприкрыты, пальцы праздно обводят ободок своего кубка. Выражение его лица принадлежало человеку, который видел куда худшее, чем утренние перебранки в столице. В дальнем конце длинного полированного стола сидел их отец. Даже сидя, Рейгар выглядел величественно. Его серебристые волосы, словно нити белого пламени, мягкими волнами спадали на плечи. Сегодня утром на нем не было короны, хотя черные и алые одежды, облегавшие его высокую фигуру, были явно королевскими - вышитые тончайшими узорами трехглавых драконов, нити которых были так тонки, что мерцали, как звездный свет. Он выглядел усталым. Слева от него сидел лорд Тайвин, холоднее самой зимы. На нем был строгий дублет из малинового бархата с львиными застежками и тонкой выделкой, но без показной вычурности, которую он, возможно, предпочитал в молодые годы. Напротив него сидел Мейс Тирелл и безуспешно пытался скрыть свое беспокойство. Плотный лорд Простора был одет в морскую зелень и золото, на его груди красовалась золотая роза Хайгардена. Щеки его были румяными, и он утирал лоб шелковой салфеткой, а на воротнике поблескивала булавка Десницы короля. Трое мужчин были погружены в беседу. Эйгон и Рейнис подошли ближе, их шаги заглушал пышный ковер. В зале стояла густая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием очага и шелестом шелковых мантий, когда лорды пересаживались на свои места. Огонь свечей плясал по полированной поверхности длинного дубового стола, отбрасывая мерцающие тени на резные лица самых могущественных людей Вестероса. — Это недопустимо, — произнес Тайвин, его голос был низким, но звучным, в каждом слоге чувствовалась сталь. Вес его слов словно давил на воздух, и даже стражники у дверей выпрямились. Эйгон удивленно поднял глаза. Тайвин Ланнистер редко повышал голос, но когда он это делал, то его слова несли в себе тяжесть меча, замершего над головой. Старый Лев откинулся в кресле, сложив перед собой унизанные золотыми кольцами пальцы. — Он должен быть наказан - немедленно. Лишить его командования Золотыми Плащами и предать суду этого совета. Эйгон забеспокоился, бросив быстрый взгляд на сестру. Ее лицо было бледным, губы плотно сжаты, словно она сдерживала бурю мыслей. Что бы ни произошло той ночью в городе, это вызвало гнев Тайвина Ланнистера - одно лишь это сильно беспокоит. — Лорд Тайвин, — осторожно произнес Рейгар, — возможно, сначала нам следует выслушать моего сына. Возможно, Эймон поступил опрометчиво, но, несомненно, в этом деле есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Лорд Мейс кивнул, потянувшись за своим кубком. — Действительно, Ваша Светлость. Возможно, у принца были причины. В последнее время на улицах стало неспокойно. Мы все слышали шепот. Возможно, принц Эймон действовал, чтобы сохранить мир. — Он сделал большой глоток, как бы подкрепляя свои доводы. — Сохранить мир? — насмехался лорд Джон Коннингтон, его голос был резким, как восточный ветер. Лорд Грифоньего Гнезда наклонился вперед, его взгляд остановился на Рейгаре. — Какой мир можно сохранить, устроив такую чистку в городе? Эйгон резко вскинул брови, когда эти слова эхом отозвались в его голове. Чистку? Эта мысль обвилась вокруг его мыслей, как гадюка, холодная и тревожная. Что сделал Эймон? Эйгон порылся в памяти, ища прецеденты. И тут его осенило - Деймон . Деймон Таргариен, Порочный принц. Та печально известная ночь более века назад, когда Деймон впервые надел золотой плащ и взял на себя командование Городской стражей. Чистка была быстрой и беспощадной. Ворам отрубали руки при свете луны, а насильников вешали на Шелковой улице. Даже мелких мошенников и карманников вытаскивали из их лачуг и делали из них пример. Золотые плащи окрасились кровью, и жители Королевской Гавани одновременно боялись и приветствовали его за это. Но Эймон не был Деймоном. Эйгон повернулся к Рейнис, ища на ее лице хотя бы проблеск уверенности, хоть малейший след понимания. Но его сестра - обычно спокойная в любую бурю - выглядела так же ошеломленно, как и он. Ее фиалковые глаза были широко раскрыты, губы слегка растянуты в недоумении, а кисти она сжимала так крепко, что костяшки пальцев побелели. Он ожидал чего-то дерзкого. Эйгон знал, что его младший брат что-то задумал, как только принял командование Городской стражей - как быстро он действовал, как решительно. Всего за несколько дней он вычеркнул из рядов Золотого Плаща всех кого подозревали в принятии взяток - от мелких вымогателей в Блошином конце до капитанов, продававших правосудие за бесценок. Если раньше численность Городской стражи составляла почти три тысячи человек, то теперь она насчитывала только половину от прошлого числа. Каждого из них проверяли и снова приводили к присяге под ликом Семи и под пристальным взглядом Эймона. Эйгон с трудом мог поверить в это. Теперь он слишком поздно понял, что время, проведенное Эймоном на Севере, сформировало его гораздо глубже, чем кто-либо из них мог предположить. Воспитанный в Винтерфелле, закаленный во льду и дисциплине под суровым руководством лорда Эддарда Старка, Эймон вырос не таким принцем, как ожидали многие. В нем не было ни южной праздности, ни шепота придворных интриг. В столицу вернулся человек холодной справедливости и тихой ярости, волк Старков, облаченный в огонь Таргариенов. Он не принял участия в турнире, устроенном в его честь, - грандиозном мероприятии, призванном вновь представить его двору после почти девятилетнего отсутствия. Эймон тихо стоял в сторонке, пока Эйгон скакал и побеждал. Оберин говорил, что Эймон, скорее всего, следует Старому Пути, ибо на Севере турниры считались пустой тратой денег. Но теперь Эйгон видел правду. Эймон не обращал внимания на помпезность и пышность. Пока двор праздновал, он изучал улицы. Наблюдал. Делал выводы. Внезапно огромные черно-золотые двери зала совета со стоном распахнулись, и глубокий звук эхом прокатился по залу, словно рычание проснувшегося зверя. На лордов, находящихся вокруг стола, опустилась тишина, их голоса замирали на полуслове. Затем послышались гулкие шаги стальных сапог по мрамору - медленные, нарочитые медленные шаги, сопровождаемые слабым звоном металла и шорохом тяжелого плаща по камню. — Принц Эймон, Командующий Городской Стражей, - возвестил герольд, хотя голос его дрожал, лишившись привычного царственного тембра. Эхо его объявления было быстро проглочено прохладным воздухом. Эйгон отвернулся от стола, его фиалковые глаза сузились, когда он увидел, как его младший брат входит в зал. Свет факелов на стенах неуверенно мерцал, отбрасывая пляшущие тени на мраморный пол, когда Эймон вошел в зал в сопровождении двух капитанов Золотых Плащей. Он представлял собой устрашающее зрелище. Его черные доспехи с золотой отделкой, были покрыты свежими пятнами крови и грязи, дракон на нагруднике был наполовину скрыт пятнами чего-то более темного, чем грязь. Его плащ, некогда золотой и гордый, теперь волочился за ним в лохмотьях, местами промокший насквозь, словно его окунали в бассейн с кровью. Его шлем, похожий на оскаленную морду дракона с рубинами-близнецами в глазах, он носил под мышкой. Один из рубинов треснул, и по его блеску, словно паутина, пробежала зазубренная трещина. Его темно-каштановые волосы были влажными от пота и всклокоченными, пряди падали на лицо, затененное усталостью и чем-то более глубоким - чем-то мрачным. Огонь свечи поблескивал на свежей крови, засохшей на его губах, и на острие меча, который висел у бедра, не очищенный, но все еще блестящий. Перчатки были испачканы, второй рукой он крепко сжимал эфес меча. Левая была была из комплекта Золотых Плащей - из черной кожи с укрепленными костяшками, но правая была другой: более старой, состоящей из черной кожи, той самой перчаткой, которую он носил с момента возвращения в столицу три луны назад. Капитаны за его были наготове, опустив козырьки. Их молчание было тяжелым. Мерцающий свет свечей окрашивал их лица в переменчивые тени, затрудняя их идентификацию. В комнате воцарилась тишина, густая и тревожная. Эймон остановился на краю стола, его присутствие было властным. Его глаза, более темные, чем у Эйгона, осмотрели всю комнату, ненадолго задерживаясь на каждом члене совета. Все они чувствовали его напряжение, едва сдерживаемую ярость. — Я был занят, — сказал Эймон, голос его был хриплым и низким, словно скрежет металла о камень. — Ночь была длинной. Город оказался еще более грязным, чем я думал. Он с грохотом опустил шлем на стол, рубиновые глаза обратились к Эйгону. Затем он снял с пояса скомканный свиток и бросил его рядом. Там были написаны имена. Он был испачкан кровью. — Худшие из преступников города были взяты в плен, — продолжал Эймон. — В этот список вошли все те, кому удалось сбежать. Стул заскрипел по полированному каменному полу, резкий звук пронзил тяжелую тишину, словно лезвие. Он эхом отразился от сводчатых потолков зала совета Красного замка, где на стенах, украшенных старинными гобеленами, слабо и долго мерцал свет камина. Эймон с нарочитой невозмутимостью выдвинул стул из-за стола. Он опустился в кресло напротив Рейгара, и напряжение в комнате затянулось, как петля. Его плащ опустился вокруг него, как тень, а руки в перчатках легли на резное дерево стола совета - руки были тверды и непоколебимы. Его фиалковые глаза встретились с глазами Рейгара и замерли. Никакого тепла. Никакого раскаяния. Позади него стояли два Золотых Плаща, их доспехи все еще были покрыты копотью и кровью от ночной работы. Они ничего не говорили, но их присутствие говорило о многом. Лорд Утеса Кастерли наклонился вперед, его лицо превратилось в каменную маску неодобрения, а голос, хотя и спокойный, был подобен удару железа о кремень. — Кто дал вам право, — сказал он, — очищать город во время праздника? Вопрос прозвучал как брошенный вызов. Эйгон, сидевший рядом с Рейнис, напрягся, услышав обвинение. Его челюсть сжалась, но он продолжал молчать. Глаза Рейнис с беспокойством перебежали на Эймона, а ее пальцы бессознательно сжались на подлокотнике кресла. Эймон, однако, был непоколебим. Он не смотрел ни на Эйгона, ни на сестру, но с леденящим душу спокойствием устремил свой взгляд на лорда Тайвина. — Кто дал мне право, милорд? — повторил Эймон, его голос был низким и грубым, пронизанный ядом. — Я. — Сказал он, затем добавил. — Я дал себе право. В голосе нескольких присутствующих лордов промелькнуло возмущение, но Эймон продолжал, наклонившись вперед в своем кресле. — Как командующий городской стражей, я обязан поддерживать порядок в этом городе. Вы и вам подобные слишком часто забывали об этом в своих позолоченных залах. Улицы заполнены головорезами, переулки ворами, а бордели переполнены шпионами и наемными убийцами. Вы называете это праздником, я же называю это рассадником хаоса. Он глубоко вздохнул, прежде чем снова заговорить. — Две ночи назад в Блошином дне были убиты три купца. На Сапожной площади подожгли дом. А банда головорезов из Простора решила что может хватать женщин прямо на улицах. — Его взгляд остановился на каждом из лордов по очереди. — Скажите, что бы вы приказали мне сделать? Ждать? Подавать петиции в Малый совет, пока город горит? Выражение лица Тайвина не изменилось, но его пальцы медленно барабанили по столу. — Ты начал действовать не получив разрешения. Ты развязал насилие во имя короля без его разрешения. Это не справедливость. Это тирания. Эймон откинулся на спинку стула. — Я не отвечаю на шепот за закрытыми дверями, — холодно сказал он. — Я отвечаю перед людьми на улицах. Перед матерями, которые будут спать спокойно, потому что их сыновья вернулись домой живыми. Если это оскорбляет ваше чувство благородного порядка, лорд Тайвин, то, возможно, это ваше представление о справедливости ошибочно. Последовало молчание, напряженное и натянутое. Пламя свечей потрескивало, словно аплодируя или предупреждая. — Поймать преступников - это одно, мой принц, - сказал лорд Коннингтон, его голос был низким, сухим, он слегка отдавался эхом в каменной палате. — Но казнить их без решения Короля... — его глаза сузились, — это совсем другое дело. Эймон ухмыльнулся, уголки его рта приподнялись в тихом оскале. — Уверяю вас, лорд Коннингтон, — ответил он, слегка постукивая по столу правой рукой, каждый постукивающий жест был обдуманным и размеренным, — большинство из тех, кто был задержан, все еще дышат. Он слегка наклонился вперед, его фиалковые глаза сверкнули в свете камина. — Некоторые из них в синяках. Другие носят на своих телах следы сопротивления - окровавлены, возможно, у них сломаны кости - но они живы. Когда придет время, они предстанут перед надлежащим судом. В комнате воцарилась тишина, более густая, чем раньше. Рядом с Эйгоном напряглась Рейнис. Ее позвоночник выпрямился, глаза опустились вниз, в них была какая-то эмоция, которую Эйгон понять не смог. Он заметил дрожь в ее пальцах, едва уловимую, но заметную для того, кто знал ее всю жизнь. Не говоря ни слова, он просунул руку под стол, нашел ее и переплел их пальцы. Она крепко сжала его в ответ. Жест был молчаливым, но говорил о многом. Эйгон перевел взгляд на брата. Эймон сидел невозмутимый, холодный, как зимняя сталь, и говорил о побоях и кровопролитии так, словно это были всего лишь записи в бухгалтерской книге. Это его встревожило. — Они были преступниками, — добавил Эймон после паузы, как будто это оправдывало все. — Убийцы. Предатели. Люди, которые охотились на слабых, смеялись над нашими законами, плевали на королевство, которое построил наш король. Милосердие имеет свое место, но не тогда, когда нужно восстановить справедливость. — Но чья справедливость? — Лорд Мейс сказал низким голосом. — Ваша? Или королевская? Эймон медленно повернул голову. На его лице не было гнева, лишь непостижимое спокойствие человека, который уже взвесил все за и против и признал свои действия абсолютно верными. — Уверяю вас, лорд Мейс, — сказал Эймон, его голос был ровным и четким, отдаваясь слабым эхом под высокими потолками зала совета. — Вы можете допросить каждого, кого я взял в плен этой ночью, - найдите их имена, узнайте их преступления, их дома, если они вообще у них были. Вы поймете, что правосудие, которое я вершил, вершил не я один, а сам город. Его фиалковые глаза - неповторимый оттенок старой Валирии - перебегали от лорда Мейса Тирелла к лордам, собравшихся в зале совета. Пламя плясало в них, но не дикое пламя ярости, а спокойный огонь. Эйгон внимательно наблюдал за происходящим, сидя рядом с Рейнис, его рука нежно сжимала ее руку под столом в молчаливом обмене поддержкой. Через стол он видел, как напряглось лицо отца, как с едва заметной дрожью сомкнулись челюсти Рейгара, как сцепились его руки на столе. Именно такое выражение лица он принимал, когда не хотел выдавать своих мыслей: нечитаемое, холодное и абсолютно спокойное. Но Эйгон знал его слишком хорошо. Король был встревожен. Голос лорда Тайвина снова прорезал воздух. — А что с человеком, которого вы казнили на ступенях Септы Бэйлора, принц Эймон? — Взгляд его зеленых глаз был непоколебим. — Вы провели по улицам около двух сотен пленников, а затем взяли на себя обязанность лично обезглавить десятки из них. Где в этом кровопролитии была справедливость? Почему одни погибли, а других пощадили? В зале воцарилась тишина. Даже стражники, выстроившиеся вдоль стен в молчаливом ожидании, казалось, напряглись. Эймон повернулся лицом к Тайвину, и по его резким чертам пробежала хмурая улыбка. Он не был зол - по крайней мере, внешне, - но в его молчании чувствовалась тяжесть. Наконец он заговорил, голос его стал тяжелее. — Люди, которых я казнил, были не купцами, пойманными на воровстве, не нищими, которые в пьяном дебоше схватили золотые плащи, - они были худшими из всех. — Эймон сказал. — Они были убийцами, насильниками, рабовладельцами, охотившимися на осиротевших детей, мясниками, сдиравшими кожу с мужчин заживо, чтобы посмеяться над их криками. Они не годились ни для подземелий, ни для любого искупления, которое мог предложить этот мир. Он наклонился вперед, окидывая взглядом собравшихся лордов. — Вы спрашиваете, почему умерли только они? Почему не остальные? Потому что справедливость без смысла - это не справедливость вообще. Эти люди были примером - посланием для всей Королевской Гавани, для крыс, процветающих во тьме. Корона не позволит им подняться снова, пока я здесь командую. Шепот пронесся по залу. Джон Коннингтон начал что-то бормотать Рейгару. Мейс Тирелл нахмурил брови, чувствуя себя неловко, а Оберин наблюдал за Эймоном с молчаливой, расчетливой холодностью. — Почему другие города намного безопаснее? — Вопросил Эймон, его голос был низким, но в нем слышалась железная властность, — такие города, как Белая Гавань, Старомест или даже Ланниспорт, почему эти города безопаснее Королевской Гавани? Его слова повисли в зале, как дым после пожара. Лорды зашевелились на своих местах, но никто не ответил. Эйгон с любопытством смотрел на младшего брата, нахмурившись. Его фиалковые глаза изучали лицо Эймона, пытаясь понять, была ли это очередная провокация его брата или нечто более продуманное. Пальцы Эймона в кожаных перчатках отстукивали по столу холостой ритм, и этот звук отдавался в тишине, как тиканье часов. В его тоне слышалось веселье - да, но оно было завуалированным, почти горьким. — Это столица Семи Королевств, — продолжал Эймон. — Жемчужина нашего континента. Место где Король восседает на Железном троне. И все же оно пропитана грязью и страхом. В то время как в Староместе ребенок может гулять один в сумерках. В Белой Гавани люди спят с незапертыми дверями. Но здесь? Здесь, в самом сердце королевства, купец боится выйти на улицу после наступления темноты. — Мой принц, — рискнул лорд Коннингтон, его тон был осторожным, но уважительным. Его некогда рыжие волосы потускнели до седины, а на лице проступили морщины возраста и беспокойства. — В последние несколько лет закон соблюдается с большим усердием. Уровень преступности значительно снизился. У меня есть отчеты, если Ваша Милость... — Как я уже говорил, милорд, - отрезал Эймон, его голос стал еще холоднее, а взгляд резко обратился к одному из Золотых Плащей, стоявших позади него. Тот выпрямился под пристальным взглядом принца. — Отчеты можно подделать. Цифры можно подтасовать, чтобы польстить тех, кто нуждается в лести. Но реальность... — Эймон медленно поднялся со своего места и начал ходить по залу. — Реальность - это то, что вы видите, когда отбрасываете титулы, стражу, знамена с драконами и львами. Кто-нибудь из вас когда-нибудь гулял по городу? По-настоящему гулял? Никто не ответил. — Надевали ли вы когда-нибудь простой плащ, оставляли ли своих сопровождающих и прогуливались ли по Блошиному концу, когда солнце уже село? Или сидели среди рыбаков у Грязевых ворот и слушали разговоры простых людей - не отрепетированный для благородных ушей, а их истинное мнение? Тишина. — Я так делал, — наконец сказал Эймон, его голос стал мягким. Опасным. — Я пил их кислое вино. Ел простую еду из деревянных мисок, слушал, как матери оплакивают своих сыновей, убитых бандами или умершими от голода. Я видел, как дети воруют под сенью септ, а мужчин убивают в переулках, ширина которых не превышает колесо телеги. Он обвел глазами зал. — Этот город может носить корону, но она лежит на гниющем черепе. Коррупция, воры и убийцы, гниль достигла самих костей нашего управления. Сегодня я и мои люди показали городу, что короне не все равно, что, если понадобится, мы примем меры. В зале воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерцающим треском факелов на каменных стенах. Зал совета, расположенный в глубине Твердыни Мейгора, видевших множество жарких слов и политических игр, но сегодня здесь царило нечто более редкое - беспокойство. Все взгляды были устремлены на Эймона, и никто не мог отрицать истинности того, что он говорил. За одну ночь он расправился с большим количеством преступников, чем Городская стража за многие луны. — Вы говорите, что в последние годы люди стали больше уважать закон. —сказал Эймон, снова найдя взглядом Джона Коннингтона. — То, что я видел за последние семь дней, с момента моего назначения, — сказал он, обводя взглядом собравшихся лордов, — не было уважением. Это было неповиновение. Город плюет на наши законы. Бедные воруют, потому что голодны, да, но богатые воруют, потому что считают себя неприкасаемыми. Монеты защищают их лучше, чем закон. А Золотые плащи? — Он покачал головой. — Они разжирели и стали бездельниками. Они были более верны своим кошелькам, чем клятве, которою они давали перед богами. Я решил обе проблемы. Он обвел взглядом зал, и Эйгон с тихим напряжением наблюдал за ним. Но глаза Эймона обводили комнату, острые, как лезвие, пока не упали на Оберина, Мастера над Законами. Эймон заговорил снова, голос его был тихим, но слышали его все. — Какой смысл в законе, — спросил он, — если он не исполняется? — Вопрос повис в воздухе, как занесенный меч. — В чем смысл существования Мастера над Законами, если на улицах нет справедливости? Если лорды могут купить невинность, а казначеи смеются, забивая свои карманы монетами? Он окинул взглядом комнату. — В Королевской Гавани воняло кровью и коррупцией. Мои люди носили золотые плащи, но под ними их тела были полны преступной гнили. А гниль, — Добавил он, — давно следовало бы вырезать. Эймон откинулся в кресле с высокой спинкой, и резные узоры в виде драконов заиграли в свете свечей, словно отблески пламени. Его темно-каштановые волосы заиграли слабым золотистым отблеском свечей, когда он потянулся к кубку, стоявшему на краю резного дубового стола. В зале воцарилась тишина и ожидание. Лишь слышался звук наливаемого вина, которое медленно, нарочито медленно наливал Эймон. — Я пришел к лорду Варису почти неделю назад, — начал Эймон, его голос был спокойным, но резал тишину, как отточенный клинок. Он поднял кубок, изучая глубокий красный цвет арборского золотого, словно ища в его глубинах какую-то скрытую истину. — И я попросил его составить список всех известных преступников Королевской Гавани, от карманников в Блошином конце до контрабандистов, орудующих в портах. Каждое имя, каким бы мелким оно ни было, каким бы скрытым ни было. Собравшиеся лорды повернулись к Варису, который стоял у задрапированной пунцовой тканью колонны, вцепившись руками в рукава мантии, и выражение его лица было неразборчивым. Мастер над Шептунами слегка наклонил свою гладкую лысую голову, не пытаясь как-либо защититься. — И он назвал мне имена, — продолжил Эймон, делая размеренный глоток. В зале было холодно, несмотря на огонь. — Все имена. А это значит, что Корона не была в неведении относительно того, что гноится под нашей собственной крышей. Мы знали или, по крайней мере, могли знать о гнили, которая лишь быстрее начала разрастаться, из-за празднества устроенного в честь моего возвращения. В город прибыло множество людей, которые лишь увеличили количество происходящих преступлений. Фиалковые глаза Эймона, так похожие на глаза отца, обшарили зал, ненадолго остановившись на сире Артуре Дейне, затем на Джоне Коннингтоне и, наконец, остановившись на лорде Тайвине Ланнистере, сидевшем в мрачном молчании. — И все же, — сказал Эймон, теперь уже более мягко, — никаких мер принято не было. Почему? Ответа не последовало. Эймон не сводил взгляда с Тайвина. — Милорд, вы служите Мастером над Монетой. Вы контролируете потоки золота, которые кормят Городскую стражу и вооружают наших Золотых Плащей. Они получали золото, но своих прямых обязанностей не выполняли. Глаза Тайвина Ланнистера были холодны и прозрачны, как полированный лед. Он говорил тем же грозным тоном, который заставлял его знаменосцев преклонять колени. — Стража финансируется, и финансируется хорошо. Если они не могли действовать, вина лежит на их командирах - или на тех, чей долг руководить ими. По залу пронесся тихий смешок, и все взгляды обратились к Варису. — Лорд Тайвин не ошибается, — произнес он ровным тоном, словно шелк, пропитанный ядом. — Как мне кажется, его вины в некомпетентности Городской стражи нет. Даже короли могут стать слепыми к теням, которые движутся достаточно скрытно Эйгон наклонился вперед. Его серебристые волосы заиграли в свете факелов, когда он изучал брата. В голосе Эймона звучала сталь - больше, чем праведный гнев. В нем была решимость. — И все же не только преступники предстали перед вашим судом, мой принц, — сказал лорд Тайвин, его голос был холодным и ясным. Эймон медленно улыбнулся - словно давно ожидал, что лорд Утеса Кастерли поднимет эту тему. — Милорд, — ровно ответил Эймон, поднимая свой кубок. — Если вы говорите о сире Григоре Клигане, то говорите прямо. Я не приемлю завуалированных обвинений, обернутых в бархатные слова. При этом Эйгон переместился в своем кресле и удивленно поднял брови. Его сестра тихонько вздохнула, и пальцы ее руки сжались на вышитой ткани рукава. Они знали, что Эймон проявлял интерес к Горе еще во время турнира, незаметно наблюдая за движениями грубого рыцаря. Но ни тот, ни другой не ожидали, что он перейдет к действиям. Взгляд Тайвина не дрогнул. — Хорошо, Ваша Милость, — сказал он, не повышая голоса. — Вы схватили сира Григора Клигана. Вы заставили своих людей удерживать его, пока вы отрубали ему руки. Вы продержали его в черных камерах несколько часов. А потом вы казнили его без суда и следствия, даже не поставив в известность Корону. За что? Какое преступление он совершил в стенах этого города, чтобы заслужить такое правосудие? Эймон рассмеялся. Не смех веселья или радости, а нечто гораздо более мрачное. Он эхом разнесся по комнате - смех, в котором чувствалась нотка дикости. Глаза Эйгона сузились. — Милорд, — наконец произнес Эймон, его губы улыбались, но глаза были холодны. — Вы спрашиваете, какие преступления он совершил в городе. Как будто преступления, совершенные в других местах, могут быть прощены, если нужные люди отведут взгляд в сторону, получив за это звонкую монету. Губы Тайвина сжались, но он ничего не сказал. — Итак, начнем, — продолжил Эймон, взбалтывая вино в своем кубке. — Вы помните турнир, полагаю? — Турнир, — холодно ответил Тайвин, — это место, где люди рискуют своими жизнями. Случаются несчастные случаи. Излишняя эмоциональность не является преступлением. —Нет? — Эймон наклонил голову. — Тогда что же делать с женщинами Расколотой Клешни? Как насчет сожженных ферм вдоль Черноводного Ручья - поселений, которые его люди «расчищали» для ваших караванов во время Восстания? Как насчет дочери купца в Ланниспорте, чье тело нашли в колодце после того, как его люди прошли через него? Или дочь септона в Стокворте? Он с тихим звоном опустил свой кубок, глаза его были тверды, как валирийская сталь. — А что насчет девушки-служанки, которую он собирался изнасиловать, когда мой человек нашел его? спросил Эймон, уже мягче. Рейнис резко вдохнула. Лицо Тайвина было каменным. — Я ничего об этом не знаю. — Конечно, не знаете, — сухо сказал Эймон. — Ни один лев никогда не обращает внимания на кровь, что стекает с его когтей. — Он повернул голову к одному из Золотых плащей. — Я могу привести вам более двадцати свидетелей, которые видели, что он собирался сделать прямо сейчас. — Его взгляд вернулся к столу. — Уверен, к полудню я смогу привести еще пятьдесят. Он медленно встал, и пластина, с выгравированным на нем драконом Таргариенов сверкнула. Его голос был низким и ровным. — Я дал сиру Григору выбор. Он мог сдаться мирно, и тогда я бы привел его к вам и королю. Он отказался. — Эймон весело сказал. — Двадцать моих людей удерживали его, и какое-то время я думал, что даже их не хватит, чтобы зафиксировать его на месте. После того как я отрубил ему руки, знаешь ли ты, что он сделал? Ответа не последовало. — Он умолял. В этом не было прежней бравады. Давно отвергнутая справедливость восторжествовала. Тайвин тоже встал, его присутствие словно тень протянулось через всю палату. — Ты не имел права. — У меня было полное право, — сказал Эймон, его голос был похож на удар хлыста. — По воле отца я стал Командующим Городской Стражей. Более того - я служу королевству. И я не потерплю, чтобы животные ходили среди людей, чтобы справедливость попирали подобные чудовища. Наступила тяжелая тишина. — Рассказывайте своим знаменосцам любые сказки, милорд. Но не заблуждайтесь - с сегодняшнего утра город задышит свободнее, и отныне он будет управляться по закону. Даже если для этого мне придется вырезать всю гниль, которая поглотила этот город. В зале совета, установилась тишина, густая и ожидающая. В воздухе витали запахи пергамента, старого камня и приторный аромат вина со специями. В железных бра горел огонь, отбрасывая мерцающие тени на холодные мраморные стены, украшенные драконами дома Таргариенов. — Подземелья, должно быть, уже переполнены, — наконец пробормотал великий мейстер Пицель, нарушив тишину. Его голос дрожал - то ли от возраста, то ли от неуверенности. — Что... что делать с этими людьми? Взгляд Эймона обратился к старику, холодный и размеренный. — Это зависит от обстоятельств, — сказал он, лениво покручивая вино в своем кубке. — Если тяжесть их преступлений не велика - воровство, карманные кражи, кража хлеба для голодающих детей, - то мы подвели их больше, чем они подвели корону. Он поставил кубок на место с тихим звоном, и этот звук прорезал тишину, словно кинжал. — Освободите их. Если нужно, назначьте им незначительные наказания - общественные работы, возмещение ущерба. Но не наполняйте наших людей отчаянием. Именно так начинаются восстания. Он бросил взгляд на Мейса Тирелла, который неловко пошевелился в своем кресле. — Простор переполнен зерном и фруктами. Я прошу ваш дом увеличить импорт продовольствия в Королевские земли. И цены на это продовольствие должны быть справедливыми - снизьте их, чтобы бедные люди могли его себе позволить. Нет чести в том, чтобы смотреть, как дети голодают, в то время как склады ломятся от изобилия. Лорд Мейс открыл рот, возможно, чтобы возразить, но Эймон продолжил говорить, не дав ему высказаться. — Кроме того, — сказал он, обращаясь теперь ко всему залу, — мы должны заставить бездельников работать. Город раздулся от людей, у которых есть руки и сила, но нет ни денег, ни цели. Давайте отстроим дороги, очистим дно в портах, восстановим приюты и гильдии. У нас есть золото. Давайте потратим его не на пиры и шелка, а на инвестиции в будущее. По залу прокатилось несколько ропотов. Лорд Варис слегка кивнул; даже угрюмый Рейгар хмыкнул в знак согласия. — А остальные? — спросил лорд Коннингтон, нахмурив брови. — Те, кто виновен в убийствах, в измене? Вы как-то сказали, мой принц, что Стене нужны хорошие люди. Это не хорошие люди. Эймон улыбнулся, в его фиолетовых глазах мелькнула ирония. — Хорошие люди не идут на Стену, лорд Коннингтон. Больше нет. Ночной Дозор умирает, истекая кровью в снегу. Чтобы выжить, он должен брать все, что может. Воров, убийц. Но дайте им новую цель, последний шанс. Лишите их титулов, но не надежды. — А если они предадут этот шанс? - спросил Тайвин, его голос был низким и гладким, как промасленная кожа. — Тогда они умрут в черном, — резко ответил Эймон. — Север холоден, милорд, но он честен. Правосудие там быстрое, а смерть - неизбежная. На мгновение все замолчали. Наконец Король Семи Королевств заговорил. — Вы действовали без разрешения. Его голос был грозен. Каждый присутствующий лорд ощутил тяжесть этих слов. — Ты не пришел на этот совет. Ты не донес до меня свой план. Ни один шепот о твоих намерениях не достиг моего уха. — Глаза Рейгара были устремлены на сына, острые и уверенные. — Ты действовал без королевского дозволения. Эймон не вздрогнул. Он сидел, вытянувшись во весь рост, на другом конце стола, и на его плаще все еще вился призрак дыма от ночных операций. Он встретил взгляд отца ровно, крепко положив руки на стол. — Но, — продолжил Король, — невозможно отрицать, что то, что вы сделали этой ночью, оставило город в гораздо лучшем состоянии, чем он был до этого. Совет зашумел, когда Рейгар поднялся на ноги. — Вы вырвали корень гнили из подбрюшья Королевской Гавани. Вы захватили логово контрабандистов, орудовавших в порту, схватили фальшивомонетчиков, базировавшихся на Блошином конце. За это, —медленно кивнул Рейгар, — я тебя благодарю. Эймон склонил голову, но ничего не сказал. Король встал из-за кресла, обошел стол и остановился перед сыном. — Но я прошу только об одном: когда в следующий раз твой разум загорится подобной идеей, обсуди ее сначала со мной. Корона - не одинокий меч, а правосудие - не пламя, которое можно разжечь втайне. Эймон склонил голову. — Понял, Ваша Милость. Рейгар положил руку на плечо Эймона. Затем, не говоря больше ни слова, он обратился к принцу Оберину. — Поручи нескольким своим людям присмотреть за оставшимися пленниками. Разделите их на тех, кто наденет черное, и тех, кто останется в столице для допроса. Оберин вскинул бровь, но с ухмылкой склонил голову. — Как прикажете. К завтрашнему утру в подземельях станет светлее. — Хорошо. Я отправлю ворона в Дрифтмарк. Лорд Веларион одолжит нам три быстроходных корабля, чтобы доставить приговоренных на север, к Стене, в течение недели. Лорд-Командующий будет предупрежден заранее. Взгляд короля окинул стол, взглядом холодным и властным. — Если никто из вас не желает поднять другой вопрос, совет окончен. Стулья заскрипели, плащи колыхнулись, когда лорды и советники встали. Некоторые глубоко поклонились, другие лишь кивнули, выходя из зала. Эймон задержался на мгновение, поймав взгляд отца. — Я не хотел проявить неуважение к тебе, — тихо сказал он. — Но город... он нуждался в очищении. Ни один ворон, ни один совет не смог бы решить проблему так быстро и эффективно. Эйгон наблюдал за отцом, изучая его, и выражение его лица было непроницаемым. — В тебе огонь твоей матери и моя кровь, — сказал он. — В этом твоя сила. Но огонь может сжечь так же легко, как и согреть. Почувствуй разницу, Эймон. Он слегка кивнул, а затем повернулся, чтобы уйти. Его шаги гулким звуком отдавались в каменном зале, а за ним сгущались тени. Как только они переступили порог возвышающихся дверей из черного дерева в зале совета Красного замка, воздух изменился. В холодных каменных коридорах было тихо, но напряжение, царившее внутри, прилипло к их пяткам, как сажа от драконьего огня. Эйгон уловил торопливые шаги, раздававшиеся позади них, и повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть Эймона, направлявшегося к нему и Рейенис; его золотой плащ развевался за спиной. Рейнис остановилась на полушаге. Эйгон проследил за ее взглядом и молча встал рядом с ней, когда их младший брат приблизился к ним: его темные волосы были слегка взъерошены, а глаза были мягче сем раньше. — Мне жаль, что тебе пришлось услышать все это, сестра, — сказал Эймон, его голос был низким и серьезным. Он остановился перед ними и осторожно взял руки Рейнис в свои, затянутые в перчатки. Эйгон заметил, как осторожно он двигался, словно даже прикосновение к ней могло разбить ее вдребезги. — Ты в порядке? Рейнис колебалась. Ее глаза были устремлены куда-то вдаль, за плечо Эймона, и выражение ее лица было нечитаемым. Она кивнула, но это был пустой жест, и Эйгон увидел, как на ее лице мелькнуло беспокойство. — Я видел, как ты дрожала во время встречи, — пробормотал Эймон. — Если ты хочешь что-то сказать - пожалуйста, сестра, скажи это сейчас. Эйгон внимательно наблюдал за братом, удивленный уязвимостью его тона. Во время заседания совета Эймон был едва сдерживаемой бурей. Его сжатые кулаки, резкость в голосе, когда он говорил об очистке города - он выглядел драконом, который очистит город от гнили огнем и решимостью. Но сейчас, в присутствии Рейнис, огонь будто потух. — Я просто... — Голос Рейнис был тихим и хрупким, как стекло. Медленно она подняла глаза и встретилась взглядом с Эймоном. — Я не ожидала этого. Вынесенные приговоры... Неужели все так и должно было случиться, валонкар? Валирийское ласковое обращение повисло между ними, как воспоминание. Эймон медленно выдохнул, его плечи опустились. Он заключил ее в крепкие объятия, прижимая к своей груди. Эйгон молча наблюдал за происходящим, зная, что лучше не мешать. При всей своей знаменитой хитрости и изяществе Рейнис всегда ненавидела кровопролитие. — Я бы хотел, чтобы все случилось иначе, — прошептал Эймон ей в волосы. — Семеро видят, я хотел бы, чтобы мне не пришлось этого делать. Но гниль в Королевской Гавани была глубже, чем подземелья Красного Замка. Золотые плащи служили звонкой монете, а не короне. Орудовали банды, державшие в страхе обычных людей. Эймон нежно погладил ее по волосам, шепча что-то невнятное - слова предназначались только для ее ушей. Затем его голос повысился настолько, что его услышала приближающаяся фигура. — В тот день, когда меня назначили Командующим Золотыми Плащами, —начал Эймон, понизив голос, — я облачился в одежду простолюдинов - заплатанная туника, грубые бриджи, грязь на сапогах. Я покинул замок при свете луны и в одиночку прошелся по улицам Королевской Гавани. Эйгон шагнул вперед и положил руку на плечо брата, но ничего не сказал. Эймон не остановился. — То, что я видел той ночью, преследует меня до сих пор. Грязь в переулках. Голодные дети с впалыми щеками. Мужчины и женщины, прижавшиеся к углам, продающие то, что у них осталось. Воры, правящие в темноте, как короли. Тогда я понял, что этот город, наш город - болен. Прогнил до костей. Он посмотрел на Рейнис, которая теперь смотрела прямо на него. — И тогда я подумал о тебе, — сказал Эймон, голос его стал мягче. — Ты, которая ходит по городу без знамен и стражи, скрытая от посторонних глаз. Ты посещаешь детские дома, приносишь хлеб голодным, поешь детям, которые никогда не слышали колыбельных. Вы дарите надежду безнадежным... и все же вы ходите среди них без защиты. Он поднял руку, убирая прядь черных волос с ее щеки. — Что, если бы они не узнали тебя, Рейнис? Что, если бы Золотые Плащи пришли на минуту позже? Что, если - простите меня, Семеро, - если бы я подвел тебя еще до того, как понял, что теюя нужно спасать?" Рейнис поднесла дрожащие пальцы к его щеке - жест был хрупким, как крылья мотылька. Ее губы разошлись, но слов не последовало. Между ними стояла тишина, наполненная любовью, страхом и невысказанными словами. — Я не мог позволить таким, как Гора, свободно разгуливать по Королевской Гавани, — наконец произнес Эймон, его голос был низким и ровным, наполненным решимостью. — Я знаю, чего требуют законы Короны, и знаю, что шепчет народ, когда справедливость осмеивается людьми, что представляют власть, и я также знаю, чему учил меня мой дядя на Севере. Эйгон слегка повернулся, его фиалковые глаза сузились. — Лорд Эддард. Эйемон кивнул. — Он считал, что вынесение приговора - это не то, что можно делегировать другому, а то, что совершается собственноручно. Тот, кто выносит приговор, сам заносит меч, говорил он. И он так и делал. Всегда. — В глазах Эймона сверкнули воспоминания - холодные зимы, вой волков, тишина падающего снега. — Это было не милосердие и не жестокость. Это была ответственность. Он снова повернулся к Рейнис. — Вот о чем мы забыли здесь, в этом логове золота и шелка. На Севере мы обедали с людьми во время праздников. Мой дядя приводил в большой зал Винтерфелла фермера, кузнеца, даже конюха. Они садились среди нас - лордов и леди - и рассказывали о своих бедах. О проломленной крыше, о больном ребенке. А мой дядя слушал. Не ради праздного интереса, а потому что их слова имели значение. Эйгон нахмурился, его челюсть напряглась. — Здесь так не принято. —Нет, — сказал Эймон. — Не принято. Здесь люди вроде Клигана убивают и насилуют, служа лордам, которые взамен предлагают им титулы. Здесь бедняки голодают за воротами, а высокородные пируют, питаясь экзотическими фруктах. Но так быть не должно. Теперь он смотрел прямо на Эйгона. — Однажды ты сядешь на Железный трон. Ты будешь носить корону, которую наш отец завоевал огнем и кровью. Но что толку от короны, если королевство под ней гниет? Что толку в королевстве, где люди живут в страхе перед теми, кто поклялся их защищать? Эйгон ответил не сразу. Тени стали еще глубже, когда солнце наконец начало полностью подниматься из-за горизонта, заливая комнату мягким сиянием. Снаружи город зашевелился от звуков раннего утра. — Когда люди будут говорить о твоем правлении, Эгг, пусть они скажут, что оно было справедливым. Мирным. Пусть говорят, что сын Рейгара правил не только с огнем, но и с честью. Каменный коридор Красного замка заливал бледно-янтарный свет раннего утра, проникая сквозь окна с высокими арками, из которых золотыми валами вылетала пыль. На мраморе под их ногами проступали тусклые истертые узоры драконов и пламени. Слуги бесшумно двигались по коридорам, некоторые бросали на троицу торопливые взгляды. Несколько человек пробормотали под нос почетное обращение «Ваши милости», скорее рефлекторно, чем с искренним почтением. Но Таргариены, погруженные в молчание и раздумья, почти ничего не замечали. Эйгон изучал брата созерцательным взглядом. От плаща Эймона все еще ощущался запах дыма и городской грязи - воспоминания о ночи, проведенной в местах, куда знать редко осмеливались ступать. Он вернулся с вестью об успехе. Это была благородная работа, несомненно. Необходимая. Но не без риска и последствий. — Ты молодец, брат, — наконец сказал Эйгон, его голос был низким и ровным, в нем звучали и похвала, и озабоченность. Хотя он не вполне одобрял несанкционированный рейд и жестокую эффективность правосудия своего младшего брата, он начинал его понимать. — Просто... в следующий раз предупреждай нас, прежде чем снова совершать что-то подобное. Эймон склонил голову, на его лице мелькнуло чувство вины. Его фиалковые глаза были усталыми, но решительными. — Я так и сделаю, Эгг, — мягко сказал он. Наклонившись вперед, он нежно поцеловал лоб Рейнис, задержавшись губами на ее лбу на мгновение дольше, чем требовалось. — Я обещаю. Рейнис слабо улыбнулась. Она сжала его руку, не желая отпускать. — Будь осторожен, Валoнкар, пожалуйста. Он снова кивнул, высвобождаясь из объятий, хотя его рука еще на мгновение задержалась в ее. — Мне пора идти, — сказал он. — Утром город стал чище, но в трещинах еще течет кровь, а ветер развевает пепел. Когда он повернулся, два Золотых Плаща вышли из тени соседней арки. Из конца коридора донеслось низкое рычание, глубокое и гортанное. Навстречу им вышел Призрак. Его массивные лапы не издавали ни звука о камень, но одно его присутствие разгоняло слуг, как внезапный ветер. Глаза, похожие на яркие рубины, на мгновение встретились с глазами Эймона, а затем зверь двинулся в его сторону, его шаг полностью совпадал с шагом хозяина. Брат и сестра молча смотрели, как они уходят - один принц, два стражника и волк, исчезающие в коридорах Красного замка. Рейнис повернулась к Эйгону, ее голос был просящим. — Присмотри за ним, боюсь, наш младший брат не до конца понимает, какому риску он себя подвергает Эйгон не ответил. Он смотрел, как его брат исчезает за углом. Его золотой плащ блеснул в последний раз, прежде чем исчезнуть из виду.