Песня Продолжает Звучать | The Song Reigns On

Когда Элия впервые услышала шепот о том, что сделал Эймон - как он захватил Городскую стражу и изменил сам порядок в Королевской Гавани, - она испугалась. Слухи проникали в Красный замок: тихие разговоры разносились между слугами и рыцарями, пажами и придворными. К тому времени, когда утром собрался Малый совет, Элия чувствовала напряжение в самих камнях, как будто замок затаил дыхание. Она не присутствовала при выступлении Эймона перед лордами королевства, но могла представить себе это с тревожной ясностью. Она видела своего мальчика - высокого, торжественного, бросающего вызов - стоящего перед самыми закоренелыми интриганами королевства, с глазами, похожими на фиолетовые угли, когда он рассказывал о том, что сделал. Григор Клиган был мертв. Не в бою, не по решению суда, а казнен - быстро, решительно - самим Эймоном. Долгие годы Гора носился по королевству, словно ураган, обретший плоть: безнаказанно грабил, жег, убивал. Он служил любимым псом Тайвина Ланнистера, его самым грубым орудием террора. Ни одно наказание не достигло его, ни одна высокородная семья не осмелилась обвинить его. А теперь он стал пеплом. Элия могла только представить себе выражение лица лорда Тайвина, когда он узнает об этом. Эймон не привлек Григора к ответственности. Он его казнил - быстро, публично, без компромиссов. И тем самым он бросил вызов не только хозяину Горы, но и всем лордам королевства, считающим себя недосягаемыми для королевского права. Элия боялась, что за этим последует. Она видела, что может сделать месть с великими людьми - как она разъедает разум. И когда в то утро зазвонили колокола, она опасалась, что правосудие Эймона не принесет ничего, кроме войны. Лишь позже, когда Рейнис, запыхавшись, пришла в ее покои, Элия начала понимать. Дочь рассказала ей, что поступок Эймона был правильным, что, хотя она не совсем одобряет его методы, она их понимает. А потом она рассказала ей. О том, как в самом сердце зала совета Эймон стоял перед лордами, которые были старше, мудрее и опаснее его. Как он говорил без страха, с абсолютной убежденностью. Как он обратился к лорду Мейсу Тиреллу - пухлому, пышнотелому и слишком мягкому - он потребовал, чтобы Простор удвоил поставки зерна в столицу. Не попросил. Потребовал. — В Блошином конце больше не будет умирающих от голода детей, — сказала ей Рейнис. — Не будет больше трупов в переулках поутру. Мейс, разумеется, был недоволен. А Тайвин оскалился, барабаня пальцами по резному льву у себя под боком. Но Эймон не дрогнул. Наступила тишина. И, возможно, под ней скрывалось нечто более тяжелое - конфликт, который давно назревал. Когда Рейнис закончила свой рассказ, Элия долгое время ничего не говорила. Она просто смотрела в окно, на башни Красного замка, на город, раскинувшийся внизу, словно живой организм. Элия всегда старалась оградить своих детей от уродства мира. Своих детей - своих милых, невинных детей - она старалась растить в мире. В садах, а не в залах совета. С поэзией и философией, а не с мечами и интригами. Поэтому, когда она узнала, что Рейнис присутствовала на заседании малого совета, где обсуждались вопросы кровопролития и справедливости, Элия была не просто удивлена. Она была встревожена. Она беспокоилась, что жестокость двора начнет просачиваться в золотое сердце Рейнис. Что груз наследия и долга потянет ее дочь в те же мрачные течения, в которых утонули многие до нее. Но что успокоило ее страхи, что по-настоящему проникло в ее сердце и смягчило ее тревогу, так это то, что Рейнис сказала ей дальше. Это был Эймон, сказала она. Эймон утешал ее потом. Ее милый мальчик. Элия всегда знала, что у него вдумчивая душа, тихая, как лунный свет, и такая же бдительная. Но в этом случае, в том, как его описала Рейнис, он полностью стал тем мужчиной, которым, как она всегда надеялась, он станет. Он обнял Рейнис, когда она в этом нуждалась - не от страха, а от тяжести понимания, - и заговорил мягко, объясняя, что то, что было сделано в городе, было необходимо, хотя и не принесло ему радости. Рейнис рассказала ей, как Эймон ходил ночью по улицам Королевской Гавани, облачившись в одежду простого люда. Он бродил по переулкам Блошиного конца, вдыхал запах гнили рыбных рынков, видел синяки на лице нищенки и уязвленную гордость ветерана, превратившегося в пьяницу. Он разговаривал с работниками доков и уличными оборванцами, и то, что он находил в тени, вызывало у него тошноту. Гниль была не только в сточных канавах - она была и в Красном замке, за занавесками с золотыми нитями и в благоухающих залах. Малый совет закрывал глаза, их зрение было слишком затуманено отчетами и лордами, чтобы увидеть правду, которая гноилась в их собственном городе. Они подвели народ, но не по злобе, а по равнодушию. Эймон видел достаточно. Он вернулся из той ночи с грязью на сапогах и решимостью в душе. Элия не сразу поняла, почему Эймон действовал так стремительно и решительно, приняв командование городской стражей. Но теперь, когда Рейнис рассказывала о том, что видел и делал ее брат, все стало ясно. Когда-то золотые плащи были известны своей ленью и коррумпированностью. Но теперь они патрулировали, соблюдая порядок и дисциплину. Под командованием Эймона они превратились в силу, которую начали уважать и бояться, если на уме у тебя задумано недоброе. Он рассказывал Рейнис и Эйгону о старых путях Севера. О том, как человек, выносящий приговор, должен взмахнуть мечом. Элия, конечно, знала о таких обычаях - все знатные люди в Вестеросе знали, - но она не подозревала, что Эймон так глубоко принял их к сердцу. Да, он был Таргариеном по крови, но в его чувстве справедливости чувствовалась сталь Старка. Но больше всего Элию тронуло то, что в тишине ее покоев на глаза навернулись слезы: Эймон сделал все это не только ради королевства, но и ради них. Рейнис говорил о его заботе об их безопасности - не просто в туманных выражениях, а с конкретными деталями. Он знал, что его сестра часто посещает городские приюты, эти маленькие убежища надежды, среди убожества грязного города. Он знал, что она делает это почти без охраны, отказываясь от пышности своего положения в пользу практичности. Он сказал Рейнис густым от эмоций голосом, что никогда не простит себе, если с ней что-нибудь случится. Им двигала не только справедливость. Им двигала любовь. Яростная, защитная, бескомпромиссная любовь. И то, что сделал Эймон, возымело свои последствия. С момента чистки прошла почти неделя, и перемены в городе были неоспоримы. Королевская Гавань, так долго погрязшая в грязи, страхе и коррупции, теперь, казалось, дышала легче. Впервые с тех пор, как Элия приехала в столицу, в воздухе не витал запах безнадежности. Улицы, некогда кишащие конокрадами, пьяницами и прочей швалью, затихли. Не безмолвие - нет, город никогда не будет безмолвным, - но спокойствие, упорядоченность. В мощеных переулках и на извилистых рынках чувствовался не страх, но настороженность. Золотые плащи, некогда бывшие посмешищем всего королевства и олицетворением взяточничества и некомпетентности, уже не были той организацией, что были ранее. Там, где раньше они делали вид, что блюдут порядок, только чтобы набить свои кошельки, вымогая взятки, теперь они патрулировали размеренным шагом и настороженными взглядами. Их численность сократилась вдвое - Эймон лично проследил за этим, - но осталось ядро закаленных, преданных людей. Худших из них он искоренял с точностью, не соответствовавшей его молодости: воров, обидчиков и трусов он без колебаний отправлял в камеры. Милосердие - не та роскошь, которую может позволить себе город, говорил он. Элия наблюдала за его превращением с тихим благоговением. Она видела его во дворе за Красным замком, тренирующимся с ними на рассвете. Эймон обучал их не только владению мечом и щитом, но и дисциплине, гордости, целеустремленности. Он подавал пример - всегда вставал первым и ложился последним, и никогда не требовал от своих людей того, чего не сделал бы сам. Под его командованием они научились двигаться как единое целое, говорить четко и ясно, исполнять закон не как тираны, а как хранители мира. И они следовали за ним. Боги, как они шли за ним. Трудно было поверить, что ему всего семнадцать. Мальчишка по меркам многих, но сила природы по меркам города. Он нес бремя командования так, словно был рожден для этого - не с высокомерием, а с мрачным чувством долга, решимостью. Простые люди шептали его имя с осторожной надеждой. Знатные смотрели на него с настороженностью, не зная как к нему относиться. Эймон сделал то, что не удавалось лордам вдвое старше его и втрое опытнее. За считанные недели, он превратил самую коррумпированную силу королевства в то, чем оно задумывалось при создании. И, возможно, подумала Элия, именно поэтому все получилось - потому что он был достаточно молод, чтобы поверить, что изменения вообще возможны. По ночам, когда город спал беспробудным сном, Эймон сам патрулировал улицы. Облаченный в такие же черные и золотые одежды, как и люди из Городской стражи, он бесшумно двигался по переулкам и освещенным факелами улицам, и его шаги терялись среди шагов его подчиненных. Только зоркий глаз или солдатский инстинкт могли заметить разницу - более прямая осанка, чистая сталь, то, как другие неосознанно уступали ему место. Но для большинства он был просто еще одним Золотым Плащом. И это его устраивало. Он ходил среди людей, больше слушая, чем говоря. Он посещал таверны, рыночные площади и причальные лачуги. Он видел голод, отчаяние, усталость в глазах простых людей. И все же в их невнятных приветствиях, в полуулыбках, проступавших сквозь потрескавшиеся губы, Элия чувствовал что-то еще - нечто ранее не виданное для города, так долго лишенного надежды. Его слова на малом совете не были простой бравадой. Слова имели вес, и город начал меняться под напором его стальной решимости. Из Простора прибывали зерно и овощи, откормленные телята и колеса белого сыра. Цены упали - не так сильно, как следовало бы, но достаточно, чтобы бедняки могли купить хлеб, не отдавая свои последние деньги. Что побудило Мейса Тирелла к действию - требование Эймона или тихий приказ Рейгара, - Элия сказать не могла. Возможно, это была политика. Возможно, гордость. Возможно, это было связано с жестом Эйгона на турнире, когда он короновал Маргери Тирелл королевой любви и красоты. Этот поступок вызвал немало вопросов. Но в Хайгардене, как знала Элия, подобные жесты могут посеять амбиции, как семена. Мейс Тирелл, возможно, видел будущее, в котором его милая Маргери будет сидеть рядом с Железным троном, и если эта мечта сделала его более щедрым по отношению к короне, то так тому и быть. Оберин тоже изменился. Он всегда относился к своей должности Мастера над Законами со страстью, но теперь в нем появилась и цель - острие, отточенное не только яростью, но и целенаправленностью. Законы, которые он писал, были более справедливыми, более четкими, более честными. Он ужесточил наказание за подкуп тех, кто служит городу. Золотые плащи по-прежнему следили за соблюдением законов, но писал их Оберин - и Эймон, по их словам, читал каждое слово. Не просто из вежливости, но с умом, который искал истину, и голосом, который говорил, когда это имело значение. В Красном замке шептались, что Оберин стал полагаться на советы Эймона больше, чем признавался даже самому себе. И вот город начал меняться. Люди стали называть Эймона Принцем Королевской Гавани - титул, который когда-то с благоговением и ужасом произносили в адрес Деймона Таргариена, Порочного Принца. Но если Деймон правил огнем своего нрава и острием меча, то Эймон правил с открытыми глазами и обнаженным сердцем. Управлял он скорее не страхом, а убеждением, что тех кто нарушил закон - ждет наказание, справедливое и неизбежное. Он ходил по тем же улицам, дышал тем же дурманящим воздухом, слушал те же крики в ночи. Теперь они произносили его имя с надеждой, тихой надеждой, рождающейся в голодных желудках и при тусклом лунном свете. Позднее полуденное солнце проливало золотистый свет сквозь высокие арочные окна Красного замка, заливая коридоры теплым, почти благоговейным сиянием. Шаги Элии мягким эхом отдавались от каменного пола, когда она пробиралась по королевским залам, а шелковые юбки шуршали с каждым шагом. В воздухе витал запах лимонного масла и старого камня - знакомый аромат, казалось, пропитавший каждый кусок камня замка. Рейгар созвал всю семью на настоящий семейный ужин - редкое событие в эти дни, от которого в ее груди зашевелилось тепло. Он улыбался, когда говорил это, и в его глазах был тот далекий взгляд, который всегда заставлял ее гадать, говорит ли он с ней или с каким-то призраком пророчества, видимым только ему. Прошло немало времени с тех пор, как они сидели вместе, как семья. Последний раз они собирались вместе, когда она, Рейнис и Арианна вернулись в Королевскую Гавань после пребывания в Солнечном Копье - не считая большого пира после турнира, где улыбки были показными, а смех был наигранным. Теперь, когда в ее груди забрезжил слабый проблеск надежды, Элия решила, что сама отправится за Эймоном. Скорее всего, он будет в своих покоях, углубившись в какую-нибудь книгу о Ночном дозоре или точа свой меч. Он всегда искал тихие места, даже когда был мальчишкой - его тянуло к одиночеству, но он никогда не был недобрым. Их пути вновь пересеклись во время турнира, в первый же день, после долгих лет медленно увеличивающегося расстояния. Тот разговор вырезал что-то в ее сердце - тихую, торжественную радость, которую она и не подозревала, что все еще способна чувствовать. Он говорил с ней с нежностью, открыто и искренне. Он снова назвал ее «муна», и это слово, произнесенное его низким грубоватым голосом, легло ей на душу, как первый солнечный свет после долгой зимы. Эймон. Сын ее мужа, но в то же время и ее мальчик. Мальчик, который ходил за ней по садам, его темные волосы подпрыгивали, когда он качал головой, задавая бесконечные вопросы о драконах. Мальчик, который прижался к ней, когда впервые узнал о войне, и который плакал в ее объятиях в ту ночь, когда ему сказали, что Лианна Старк умерла, когда его рожала. Теперь он был взрослым мужчиной, закаленным в морозах Севера, испытанным в битвах за Стеной, героем песен. Он носил суровость Старков как плащ, но под ним Элия все еще видела мальчика, который когда-то пытался заплетать ей в волосы цветы, собранные в саду. На пиру после турнира, среди блеска золотых и пунцовых знамен, звуков арф и смеха, он встал и подошел к ней - не к какой-нибудь высокородной даме, а к ней. Он поклонился, протянул руку и пригласил ее на танец. Музыка стихла, толпа удивленно притихла, а он все ждал ее ответа, выражение его лица было спокойным, но глаза горели, как тлеющие угли. Она взяла его за руку с изяществом и гордостью. Пройдя еще несколько поворотов по каменным коридорам Красного замка, она оказалась у знакомой дубовой двери, ведущей в покои Эймона. На пороге, как и прежде, непоколебимо стоял сир Барристан Селми. Время избороздило его лицо новыми морщинами, волосы поседели, но его взгляд оставался бдительным и твердой, как валирийская сталь. Он стоял, как высеченная статуя, опора Королевской гвардии и всего королевства. — Ваша Милость, — произнес он, склонив голову с торжественным почтением. Его голос был таким же ровным, как и тогда, когда он поклялся в верности делу ее мужа. — Эймон внутри? — Элия спросила, ее голос был мягким, на губах мелькнула улыбка. — Да, Ваша Милость, — ответил сир Барристан, отступая в сторону. Одной рукой в перчатке он распахнул перед ней дверь. Железные петли слабо заскрипели, и этот звук навеял воспоминания. Элия благодарно кивнула ему и проскользнула внутрь, тяжелая дверь закрылась за ней с глухим стуком. В покоях Эймона царила тихая, залитая солнцем тишина. Комната выглядела так же, как и до его отъезда в Винтерфелл. Да, это была комната принца, но с душой воина. Солнечный свет струился сквозь высокое арочное окно, рисуя золотые узоры на камне и тени. В лучах лениво плясали пылинки, словно время здесь замедлилось, ожидая его возвращения. Стены украшали тонкие напоминания о наследии Таргариенов - гобелен Старой Валирии с драконами, парящими над горящим городом; карта Вестероса в рамке с отметками Драконьего Камня, места сражений армий прошлого. На столике лежала книга, открытая в середине, написана она была на валирийском, чернила выцвели и поблекли. Рядом с ней стояла полусгоревшая свеча, воск которой застывал длинными каплями на железном подсвечнике. Постель была заправлена, черно-малиновые простыни выглажены с солдатской аккуратностью, но все было в порядке. Как всегда, рядом лежал Призрак. Бледно-белый мех огромного лютоволка тускло поблескивал в лучах солнца, резко контрастируя с темным бельем. Его длинные конечности были раскинуты по каменному полу, дыхание было медленным и ровным. Когда Элия подошла ближе, один рубиново-красный глаз приоткрылся и посмотрел на нее с тихим узнаванием. Он тихонько высморкался и снова закрыл глаза, возвращаясь к снам, которые снятся волкам. У стены рядом с кроватью лежал меч Эймона - Длинный Коготь, выкованный из валирийской стали. Элия видела это оружие уже бесчисленное количество раз, но что-то в нем всегда притягивало ее взгляд. Лезвие сверкало в лучах солнца, а края переливались, как масло на воде. Эфес был обтянут темной кожей, а на рукояти красовался трехглавый дракон, выточенный из серебра. Даже в состоянии покоя он казался живым и ждущим. А рядом с большим дубовым столом, под высокими арочными окнами комнаты, сидел Эймон. Золотые лучи послеполуденного солнца проникали сквозь окно, отбрасывая цветные блики на его лицо и доспехи. Он все еще был облачен в доспехи городской стражи - его золотой плащ сиял, словно пламенное знамя, а на полированной черно-золотой кирасе был тонко выгравирован трехглавый дракон дома Таргариенов. Он носил ее не по необходимости, а по ритуалу, словно ее вес привязывал его к миру, в который он вернулся, - миру каменных залов и королевских родов, далекому от замерзших пустошей, которые он когда-то называл своим домом. Его руки крепко лежали на столе. Левая была обнажена, пальцы мозолистые и испачканные чернилами - рука ученого. Правая была в черной кожаной перчатке, плотно прилегающей к запястью и стертой на костяшках. Элия притянула взгляд к этой руке в перчатке, лежавшей на столе без движения. Она видела, что он носит ее всегда, даже во сне, даже во время спаррингов. И никогда не видела, чтобы он ее снимал. Она была уверена, что за этим стоит какая-то история. Возможно, травма. Или воспоминание. Он вернулся со Стены, с дикого Севера, не только с новыми титулами и шрамами, но и с тенями, прилипшими к нему, как иней, который не мог растаять. Перед ним лежал толстый фолиант, старый и потрескавшийся от возраста, кожаная обложка которого была испещрена выцветшими рунами. Легенды Рассветной эпохи - гласил заголовок, на шелушащимся золотом листе. Широкие, как крылья ворона, страницы были заполнены историями и мифами о Первых людях и Детях леса, о Пакте и Эпохе героев, о Бране Строителе и Симеоне Звездоглазом, а также историями еще более древними. В последние недели Элия часто заставала его в таком положении: он тихо сидел среди книг и свитков, читал при свечах или на рассвете, впитывая знания, словно это был единственный щит, который имел значение. Его одержимость, если ее можно было так назвать, всегда возвращалась к Стене. Он читал о Ночном Дозоре с благоговением, граничащим с религиозным. О войне за Рассвет. О Последнем герое и его истории. О старых лордах-командующих, чьи имена теперь лишь пыль на ветру. О холодной Королеве Ночи и печально известном Короле Ночи, чье имя, как говорили, было стерто из всех записей, проклято богами и людьми. Он почувствовал ее присутствие. Его взгляд переместился со страницы на дверной проем, где стояла она. Как только их глаза встретились, напряжение в его плечах ослабло. Резкость его черт растаяла, как иней под лучами утреннего солнца. —Муна, — пробормотал он. Его голос был едва ли громче шепота, но он заполнил всю комнату. Она чувствовала это до самых костей. Ее сердце затрепетало - черт возьми, оно все еще трепетало каждый раз, когда он произносил это так, мягко и благоговейно. Она улыбнулась и направилась к нему, ее юбки зашелестели по каменному полу. — Ты снова читаешь старые легенды, — сказала она, осторожно положив руки на край дубового стола, где из-под фолианта выглядывали уголки древних карт. — Похоже, время, проведенное на Севере, пробудило в тебе ученого. — Она слегка поддразнила его, хотя голос ее был теплым. Эймон улыбнулся ей, но улыбка получилась тонкой и мимолетной, словно позаимствованной из далекого воспоминания. Его глаза, обычно такие яркие от мыслей и чувств, сейчас были более тусклые. Прищуренные. — Всегда интересно побывать в каком-то месте, а потом почитать о нем в легендах, — тихо сказал он, закрывая книгу. — Особенно, учитывая, что камни помнят больше, чем люди, которые ходят среди них. Она еще мгновение изучала его. Его руки, так уверенно владеющие мечом, лежали на обложке книги, словно он боялся выпустить из рук то, что он держал в них. — О чем ты читал? — мягко спросила она. — О Роге Джорамуна, — ответил он через мгновение, его голос звучал отстраненно. — Король-за-Стеной, который затрубил в рог, пробудив великанов, и помог Брандону Крушителю справиться с Королем Ночи. — Истории о призраках, — сказала она, снова пытаясь придать себе легкость. Но Эймона на этот раз не улыбнулся. — Возможно. Но истории о призраках рождаются из чего-то реального. — Она опустила взгляд на фолиант, затем снова на него, и что-то в его выражении лица встревожило ее - усталость, не свойственная его годам, и поиск. Как будто он искал что-то на страницах давно умершего мира. Элия отвела взгляд от Эймона, и любопытство потянуло ее к высоким полкам у дальней стены. Они были завалены старыми томами и странными пыльными реликвиями и различными смесями, напоминающая наполовину кабинет мейстера, наполовину кабинет какого-то исследователя. Ее пальцы перебирали корешки томов в кожаных переплетах с потускневшим золотом: рассказы о древней Валирии, хроники Первых людей, тома, написанные давно умершими мейстерами, чьи имена теперь живут лишь в сносках и шепчущихся легендах. Она остановилась у толстой книги под названием «Танец драконов» - обложка потрескалась, но огнедышащий зверь, выгравированный на лицевой стороне, все еще тускло поблескивал. Рядом лежала книга «Возвышение дома Таргариенов: От гибели к господству» Ее взгляд остановился на диковинных предметах, разложенных между книгами: кусочках костей, чуждо выглядящими, обычным животным явно не принадлежащим, кусочках обсидиана и осколках разбитых драконьих яиц. Но больше всего ее внимание привлек небольшой предмет, лежавший на темно-красном бархате: черный кинжал, тускло поблескивавший даже в полумраке. Это был не обычный клинок. Элия протянула руку и осторожно подняла кинжал. Он оказался тяжелее, чем казался, - плотный и холодный, как нечто, никогда не знавшее тепла. Драконье стекло было темным, как полночь, а его края - неровными и зазубренными, словно его вырезали вручную, а не ковали в огне. Тонкий кожаный шнур обвивал рукоять, потрескавшуюся от возраста, но все еще крепкую. От всего этого исходила тихая угроза, древняя и непостижимая. Она повертела его в руках со смесью благоговения и тревоги. — Где ты это взял? — спросила она мягким, но вопрошающим голосом. Эймон повернулся к ней, выражение его лица поначалу было неясным. При звуке ее голоса в его фиалковых глазах что-то мелькнуло - возможно, воспоминание, далекое, но яркое. — Когда я впервые отправился за Стену с Ночным Дозором, — наконец произнес он, его голос был низким и ровным. Уже одно это заставило ее задуматься - Эймон редко рассказывал о своем пребывании к северу от Стены. — Мы остановились на Кулаке Первых Людей, — продолжил он, и Элия слегка кивнула. Она уже слышала это название - древние руины крепости на вершине одинокого холма, затерянное в морозном лесу Крайнего Севера. Даже на самых старых картах они были отмечены. — В ту ночь, нашу первую ночь там, Призраку было не по себе. — При упоминании его имени белый лютоволк, лежавший у кровати, поднял голову и дернул ушами, словно тоже вспомнил. Эймон посмотрел на него с нежностью, а затем продолжил. — Он не хотел отдыхать. Он все ходил и рычал на тени. А потом вдруг бросился в лес. Я последовал за ним. Элия наклонилась, кинжал все еще был в руке. — Мы были далеко от лагеря, когда он начал копать. Сначала я подумал, что он учуял добычу или зарытое тело, но потом увидел, кусок какой-то ткани. Там что-то было зарыто. Я помог ему выкопать это. Небольшой тайник, завернутый в плащ, черный плащ Ночного дозора. Внутри было много кинжалов. — Его взгляд упал на кинжал в ее руке. — Он показался мне... неправильным, — сказал он, словно слова не хотели покидать его. — Они были старыми, это было видно сразу. Очень старыми. Элия по-новому взглянула на клинок, и по ее позвоночнику пробежал холодок. — Думаешь, они принадлежали Первым Людям? Эймон слабо кивнул. — Возможно. А может, кому то еще более древнему. Говорят, Дети Леса владели драконьим стеклом. Пальцы Элии задержались на обсидиановом клинке. На него попал солнечный луч, драконье стекло тускло поблескивало, словно вспоминая ледяное дыхание земель за Стеной. Его острие было ужасно острым, а рукоять обтянута старой хрупкой кожей, вероятно, перевязанной много сотен лет назад. Она осторожно положила его обратно на деревянную полку, и слабый звон эхом отозвался в маленькой каменной комнате. — Это все, что вы там нашли? — спросила она, повернувшись к нему лицом. Ее брови были нахмурены, любопытство в ней разгорелось, хотелось узнать тайну всего этого. — Странно, что кто-то положил в плащ только кинжалы и закопал их в глуши. Еще более странно закапывать драконье стекло. Драконье стекло - не такая уж редкость. Эймон поднял глаза от стола, и свет костра залил теплым золотом резкие черты его лица. Он медленно покачал головой. — Нет, — сказал он после паузы, его голос был низким и грубым. — Было кое-что еще. Он поднялся и пересек комнату. С полки, вырезанной прямо в каменной стене, он достал длинный, завернутый в ткань сверток. Это была простая шерсть, поношенная, но чистая, окрашенная в выцветший черный цвет Ночного Дозора. Его пальцы были странно нежны, когда он положил сверток на стол и начал разворачивать его. Рог. Он был большим, длиннее предплечья человека, вырезанным из кости какого-то огромного зверя, хотя Элия не знала какого именно. Он выглядел старым, даже древним, его поверхность потемнела от возраста. По всей его длине шла тонкая трещина, но рог она не расколола. Поверхность украшала странная резьба. Некоторые из них стерлись от времени и непогоды и теперь были почти незаметны, слвоно забытая песня. Элия уставилась на него. Она видела много рогов - военных, охотничьих, даже церемониальных, но этот отличался от других. Он был будто тяжелее, она не могла объяснить почему. — Почему ты привез его с собой? — спросила она, приподняв брови. Эймон кивнул, выражение его лица не поддавалось прочтению. Он с благоговением прикоснулся к рогу, начав поглаживать его. — Не знаю, почему, — признался он. — В нем что-то было. Когда я нашел его... мне показалось, что я уже видел его раньше. Или, может быть... как будто оно ждало, чтобы кто-то его нашел. Я не мог его не взять. Она изучала его лицо. Он редко говорил о Севере и еще реже - о том, что видел за Стеной. — Мы запланировали семейный ужин, — тихо сказала Элия, ее голос звучал в тишине комнаты. Ее взгляд задержался на роге, вновь покоящемся на полке. Отблески огня плясали на его гладкой светлой поверхности, отбрасывая длинные тени на каменные стены. — Твой отец это важным... чтобы мы время от времени собирались вместе. Эймон повернулся к ней, и лучи послеполуденного солнца заиграли на его темных волосах. — Конечно, — спокойно кивнул он. — Тогда нам пора идти. Он пересек комнату со спокойной уверенностью принца. Она встретила его на полпути, просунув свою руку в его. Когда они подошли к арочному дверному проему, резные драконы на каменной перемычке, казалось, смотрели им вслед. Эймон толкнул дверь, и тяжелая дубовая дверь со скрипом поддалась. Прохладный воздух из коридора ворвался в покои, неся с собой слабый аромат лимонного масла, полированной стали и жареного мяса, доносящийся с дальних кухонь. Сир Барристан, всегда молчаливый дозорный, без единого слова опустился на ступеньку позади них. Его белый плащ струился, как речной шелк, а свет от факелов в коридоре отблескивал на его начищенном нагруднике. Несмотря на годы, старый рыцарь двигался с точностью, словно его возраст нисколько его не стиснял. В тени у него под боком бродил огромный лютоволк, как всегда молчаливый, если не считать мягкого стука тяжелых лап о каменный пол. Красные глаза зверя тускло светились, вечно настороженные, всегда преданные. Тяжелые замысловатые двери в обеденный зал со скрипом медленно открылись, и их изношенные петли застонали, отдаваясь эхом в каменных коридорах Красного замка. Когда они распахнулись, внутрь проник аромат богатых специй и жареного мяса, смешанный со слабым прохладным запахом вечернего воздуха. За дверьми находился большой зал, с высокими потолками, внутри мягкого мерцали свечи, отбрасывающих длинные тени на каменный пол. Стены украшали массивные гобелены, изображающие триумфы дома Таргариенов, с драконами, парящими в небе. В дальнем конце зала почти во всю его длину стоял большой стол, отполированный до зеркального блеска и задрапированный малиновым и черным льном. Элия и Эймон осторожно переступили порог. Их шаги, заглушаемые толстым ковром зала, все равно звучали громче, чем должны были бы в этом пространстве. Тяжелые двери за ними захлопнулись с глубоким, гулким стуком, и двое стражников, стоявших у входа, одетые в блестящие пластинчатые доспехи красного и черного цветов, склонили перед ними головы, пропуская их без единого слова. В обеденном зале уже оживленно разговаривали, хотя атмосфера была далеко не обыденной. Большинство членов семьи уже прибыли. Рейнис сидела во главе стола с прямой спиной. Она была погружена в беседу с Дени, и острый обмен мнениями разносился по воздуху, как тихий гул далекой бури. Обе женщины были одеты так, чтобы произвести впечатление, хотя их наряды отражали их характеры с разительным контрастом. На Рейнис было платье из шелка глубокого фиолетового цвета, насыщенного и темного, как сгущающиеся сумерки над летним небом. Платье облегало ее стройную фигуру с элегантностью, подобающей ее статусу, а струящиеся юбки опускались вокруг ее ног при движении. Высокий воротник обрамлял резкие черты лица, а длинные облегающие рукава были расшиты изящной серебряной нитью в свете свечей. Ее черные волосы были уложены в сложную косу. Когда она говорила, ее глаза не отрывались от лица Дейенерис, а на губах играла легкая улыбка. Дейенерис была одета в бледно-голубое платье, нежное, как утреннее небо после грозы. Ткань была мягкой и струящейся, цвет почти неземной на фоне ее серебристо-светлых волос, которые мягкими волнами ниспадали по спине. Платье облегало ее стройную фигуру, а лиф был украшен замысловатой серебряной вышивкой с изображением драконов, которые поднимались от талии к плечам. Эйгон сидел в дальнем конце стола, он был одет в черно-красную тунику - цвета дома Таргариенов. Его одеяние было проще, чем у сестры, но не менее впечатляющим - туника с открытым передом поверх черной рубашки с длинными рукавами, подпоясанная на талии поясом из черной кожи. Вышивка на тунике была красной и образовывала очертания трехглавого дракона. Его серебристо-светлые волосы, обычно коротко подстриженные, сейчас были немного длиннее. Его пронзительные фиалковые глаза внимательно осматривали комнату, изредка встречаясь взглядом с Арианной или Оберином, когда разговоры вокруг него то стихали, то разгорались. Рядом с ним сидела его кузина Арианна, одетая в яркие цвета дома Мартеллов, что составляло разительный контраст с мрачными оттенками Таргариенов. Ее платье было насыщенного оранжево-золотого цвета, а ткань переливалась, как пески пустыни на закате. Платье облегало ее стройную фигуру, а лиф украшали замысловатые узоры из серебра и граната в форме солнца и копий ее дома. Ее воронено-черные волосы были заплетены в замысловатые косы, пряди сверкали вплетенными в них кусочками золота и серебра. Ее глаза, темные и теплые, как солнце над Дорном, изредка бросали взгляд на Эйгона, хотя ее истинное внимание, казалось, всегда было сосредоточено на разговорах вокруг нее или на бокале с вином, который она изящно держала в руках. Оберин, всегда яркий и харизматичный, стоял возле стола, и его наряд отражал его дерзкую натуру. На нем была длинная, струящаяся мантия темно - оранжевого цвета, расшитая яркими желтымм цветами Дорна. Мантия была распахнута на груди, под ней виднелась рубашка из бледно-золотистого шелка, сияющая так, словно в ней заключено само солнце. На шее висело длинное ожерелье, в форме змеи, усыпанное красными рубинами и гранатами; камни сверкали в свете свечей. Его темные волосы длиной до плеч были дикими и свободными, что составляло разительный контраст с более контролируемой внешностью его племянников и племянниц. Его лицо, озорное, было отмечено слабой ухмылкой, когда он говорил с Эйгоном, его слова были наполнены смехом и остроумием. Его глаза, глубокие и знающие, обшаривали комнату, воспринимая все и всех с нескрываемым пониманием. Эймон провел Элию через роскошный зал к отведенному для нее месту во главе стола, где должен был расположиться и Рейгар, когда он прибудет. Большой зал заливал золотистый свет позднего полуденного солнца, отбрасывая длинные тени через высокие арочные окна и освещая каменные стены, испещренные древними драконами Таргариенов. Сам стол представлял собой замысловатый шедевр из темного дерева, отполированный до блеска и тянущийся почти во всю длину зала. Каждое кресло, тонкой работы, было украшено подушками глубокого малинового и черного цветов - цветами правящей семьи. Когда Элия села, ее взгляд упал на роскошные блюда, разложенное перед ней. Тарелки с жареным мясом блестели при мерцающем свете свечей: огромные куски баранины, шипящий поросенок и оленина, такая нежная, что, казалось, растает от прикосновения ножа. Стояли миски с густыми тушеными бульонами, усеянными корнеплодами и зеленью. Возвышающиеся корзины с хлебом, свежим и теплым, наполняли воздух приятным ароматом, а кувшины с вином уже передавались по кругу, и рубиновая жидкость, казалось, обещала привести тебя в хорошее настроение. В центре стола на серебряных блюдах были искусно разложены всевозможные фрукты - виноград, гранаты, яблоки и инжир. Из сот капал мед, а чаши с оливками блестели от масла. Однако Эймон был больше озабочен своими мыслями, чем ужином. Его движения были обдуманными, отработанными. Он направился к креслу рядом с Арианной и Эйгоном, золотой плащ юного принца блестел на свету. Окинув беглым взглядом стол, он принялся наливать себе вино в кубок, не желая присоединяться к разговорам, крутившимся вокруг него. Казалось, его мысли были заняты чем-то другим, он больше походил на стратега, готовящегося к битве, чем на человека, наслаждающегося комфортом семейного ужина. Наполнив кубок, он взял его в руки и медленно поднес к губам. Его глаза - острые, расчетливые - перемещались по залу, словно он оценивал обстановку, как на поле боя. Каждое изменение позы, каждый шорох, каждый взгляд говорили о чем-то своем. Элию забавляло наблюдать за ним, отмечая, как в его голове постоянно происходят сложные расчеты, даже в такой обычный момент. Его глаза, казалось, пронизывали все слои настоящего, отыскивая что-то. Прошло несколько мгновений, тяжелые дубовые двери в зал со скрипом распахнулись, и в зал вошел Визерис. Его присутствие сразу же привлекло внимание зала, и Элия почувствовала знакомое сжатие в груди. Визерис умел входить в комнату так, что всегда создавалось ощущение, будто он король-завоеватель, хотя именно его брат Рейгар одержал победу в восстании. Лицо младшего Таргариена, несмотря на его красоту, отличалось резким выражением - нервным и беспокойным, словно он вечно находился в противоречии с собственными амбициями. Его серебрянные волосы свисали каскадом волн, а одежда отражала его вечное стремление к величию. Визерис был одет в изысканную тунику глубокого золотого цвета, переливающуюся в свете, вышитую черной нитью в виде вихревых узоров, повторяющих знак Таргариенов - трехглавого и свирепого дракона. Рукава туники были длинными, сужающимися к запястью, с манжетами из серебра, украшенными сапфирами. Его штаны были из мягкой кожи, черные и эластичные, заправленные в сапоги до колена того же темного оттенка. И все же в его осанке было что-то такое, что заставляло его казаться не королем, а ребенком, который слишком старается быть тем, кем он не является. Глаза Визериса быстро осмотрели комнату, его взгляд на мгновение задержался на Элии, а затем переместился на Оберина, который сидел рядом с Дени. Равнодушие Эймона, его сосредоточенность резко контрастировали с неугомонной энергией Визериса. Последний сел рядом с Оберином и лишь коротко кивнул Элии. Его губы разошлись, словно для того, чтобы заговорить, но он не стал этого делать и перевел взгляд на свою сестру, Дейенерис, которая молча сидела на противоположном конце стола. Элия не видела Визериса с предыдущего дня, и ей стало интересно, куда он отправился. Она опустила взгляд на стол, мысли Элии ненадолго переключились на Рейгара - где он? Король еще не прибыл, хотя его отсутствие никогда не вызывало тревоги. У Рейгара всегда было свое расписание, а его присутствие было столь властным, что даже длительное отсутствие ощущалось как часть его королевской ауры. Тяжелые деревянные двери со стоном распахнулись, и в комнату вошел Рейгар, его присутствие наполнило помещение почти осязаемой тяжестью. Выглядел он великолепно, каждая часть его тела излучала царственную уверенность короля. Его туника была глубокого, насыщенного черного цвета, цвета полуночи, расшитая багровыми нитями в замысловатом узоре из переливающихся узоров, которые, казалось, танцевали, когда он двигался. На груди у него красовался герб дома Таргариенов. Плащ, свисавший с его широких плеч, был темным, как ночное небо, его ткань была отделана глубоким красным цветом, что резко контрастировало с тенями в зале. Плащ струился за его спиной, словно тень, живое существо, которое колыхалось, когда он шел. Рубин, инкрустированный в его корону, расположенную на лбу, тускло поблескивал в мерцающем свете свечей, освещая резкие черты лица и серебристый блеск волос, которые, казалось, мерцали вокруг его головы, как нимб. Его глаза - эти бурные фиалковые глаза - были устремлены вперед, но в них была какая-то мягкость, когда они встречались с глазами Элии. Не говоря ни слова, Рейгар переместился к ней и уселся рядом с ней с грацией человека, привыкшего управлять не только землями, но и сердцами окружающих его людей. — Любовь моя, — прошептал он низким гулким голосом, наклоняясь, чтобы поцеловать Элию в щеку. Это было мимолетное прикосновение, но оно, казалось, зажгло в ней мягкий свет, и улыбка заиграла в уголках ее губ. В дымке разговоров и тихого стука посуды этот краткий миг между ними остался почти незамеченным остальными участниками встречи. За столом все были поглощены своими делами. Визерис и Оберин вели очередную жаркую дискуссию - на этот раз о таком пустяке, как количество слуг на пиру. На слух Элии это было не более чем обычное подшучивание, каждый из мужчин ввязывался в спор только ради него самого. Оба они были вспыльчивы, но по-разному. Визерис, с его гордостью, не хотел уступать, в то время как острый ум Оберина всегда быстро находил трещины в его логике. На дальнем конце стола сидели Рейнис и Арианна, негромко, но напряженно беседуя. Их слова мерцали, как пламя свечи, изредка повышаясь в тоне, когда они обсуждали придворные интриги и, возможно, сплетни. Эйгон, Эймон и Дени тоже разговаривали между собой, но их голоса были более тихими и вкрадчивыми, так как молодое поколение, казалось, не торопилось разбираться в тонкой паутине отношений, связывавшей их всех. В воздухе витал аромат жареного мяса, свежего хлеба и душистых специй, смешиваясь с пьянящим ароматом вина. Столовое серебро тихонько звенело о тонкий фарфор, когда каждый брал свою порцию. В зале, обычно наполненном болтовней и смехом, теперь царила тишина, лишь изредка слышался ропот да симфония серебряных ложек о тарелки. Вино текло свободно, переливаясь из глубоких золотых кувшинов в хрустальные бокалы. Насыщенное красное вино было того же цвета, что и знамена дома Таргариенов, и оно окрашивало губы пирующих, создавая атмосферу роскоши и богатства, окутывавшую зал. Вино было густым и крепким, с терпким вкусом, как и земля, из которой оно пришло, и каждый глоток, казалось, еще больше втягивал гостей в теплоту вечера. Но в комнате по-прежнему царило присутствие Рейгара, каждое его движение было продуманным и в то же время легким. — Сегодня утром корабли с преступниками отплыли к Стене, — сказал Рейгар, его голос был ровным, но в нем чувствовалась тихая срочность, которую могли уловить только те, кто хорошо его знал. Его бледно-фиолетовые глаза, всегда напряженные, перевели взгляд со стола на Эймона, сидящего напротив. На мгновение показалось, что комната исчезла, и между отцом и сыном завязался безмолвный разговор - на одном им понятном языке. Эймон встретил его взгляд, выражение его лица не поддавалось прочтению, но в нем мелькнуло что-то мягкое, возможно, признание весомости слов отца. Он кивнул, и этого было достаточно. Между ними существовала глубокая связь. Рейгар продолжил, его голос снова стал ровным. — Лорд Веларион любезно предоставил нам еще два корабля, больше, чем я просил изначально. Скоро в Дозоре будет почти четыре сотни братьев - достаточно, чтобы укрепить Стену и дать нам шанс узнать, действительно ли эти одичалые намерены снова испытать нас на прочность. Элия, сидевшая рядом с мужем, наблюдала за обменом мнениями между двумя мужчинами. В воздухе чувствовалось едва уловимое напряжение, недосказанное понимание между королем и его сыном, которое выходило за рамки политики или стратегии. Она знала их обоих достаточно хорошо, чтобы почувствовать это. Их отношения, хотя и не лишенные сложностей, строились на фундаменте взаимного уважения. Ее размышления были прерваны, когда Рейгар снова заговорил, теперь его голос звучал мрачнее. — Я также написал лорду Старку. — Слова словно повисли в воздухе, неся в себе несказанный груз, который привлек внимание всех присутствующих. По столу прокатился тихий ропот удивления, но король невозмутимо продолжил. — Я боюсь, что Север слишком долго находился в изоляции, — сказал он, обратив свой взгляд на Эймона. — Твое присутствие здесь - постоянное напоминание об этом, но ты не можешь нести бремя Севера в одиночку. Постоянно растущее присутствие одичалых только подчеркивает это. Я считаю, что настало время наладить отношения, как для стабильности королевства, так и для блага самого Севера. Элия подняла бровь при упоминании лорда Старка - это имя, казалось, всколыхнуло что-то глубоко внутри нее. Эддард Старк - достопочтенный Хранитель Севера. Человек, которого она видела всего несколько раз, но чья репутация достигла самых дальних уголков Семи Королевств. О нем говорили как о человеке в высшей степени честном, справедливом, преданном своему дому и своей семье и, прежде всего, непоколебимом в своих убеждениях. И отчасти именно благодаря ему Эймон стал тем, кем он является сейчас. Пока он говорил, взгляд Эймона метнулся к отцу, но его лицо оставалось все таким же бесстрастным, хотя Элия заметила слабую напряженность в уголках его глаз - легкое напряжение человека, который провел большую часть своей жизни, разрываясь между двумя мирами. Север, где он вырос под присмотром Эддарда Старка, и наследие Таргариенов, фамилии что он носит. — Я ожидаю, что лорд Старк прибудет сюда в течение двух недель, — сказал Рейгар, отвлекая Элию от ее мыслей. — Тогда мы и поговорим как следует. Мы должны обеспечить возвращение Севера в королевство не только на словах, но и на деле. Есть те, кто шепчет, что Север может снова ускользнуть - его преданность короне настолько глубока, насколько велика его потребность в защите. Я верю, что мы можем это изменить. Выражение лица Эймона смягчилось, и на краткий миг Элия увидела в мужчине, того самого мальчика, которого она когда-то знала. Не только Север оказался в изоляции. Голос Рейгара нарушил тишину зала, мерцание факелов отбрасывало длинные тени на каменные стены. Его пронзительные фиалковые глаза посмотрели на каждого из его детей, затем на Дейенерис и Визериса, словно читая их мысли, прежде чем продолжить. — Лорд Мейс также попросил вас присутствовать на завтрашнем ужине с его семьей. Слова на мгновение повисли в воздухе, и взгляд Элии заострился. На ее лице промелькнуло удивление, но лишь на мгновение, после чего она сгладила выражение вежливого безразличия. Ее застало врасплох не само приглашение, а время. В последнее время Тиреллы были гораздо более сговорчивы, их обычные интриги были скорее явными, чем тонкими. Элия давно подозревала, что это вновь обретенное стремление не было случайностью. Семена амбиций только окрепли, ведь во время турнира Эйгон короновал Маргери как королеву любви и красоты, к вящему удовольствию Тиреллов. Элия вспомнила тот день. Толпа ревела, когда Маргери возложила лавр на свое чело. Настроение тогда было праздничным, но под ликованием Элия почувствовала перемену. Глаза Мейса, сверкающие целеустремленностью, на мгновение задержались на Эйгоне, и его взгляд был полон молчаливого расчета. А теперь, после возвращения Эймона с Севера, казалось, что их амбиции стали еще больше. Элия не могла не улыбнуться, хотя в этом выражении было и веселье, и настороженность. Мейс Тирелл был человеком, которым двигало стремление к власти, и его жажда казалась неутолимой. Интуиция подсказывала Элии, что он не довольствуется простым статусом десницы короля, как и местом Маргери рядом с Эйгоном. Он искал чего-то большего, чего-то гораздо более глубокого, чем титулы и почести. От Маргери, конечно же, ожидали, что она не будет отвлекаться от Эйгона. Не секрет, что Тиреллы желали этого брака, видя в юношеской харизме Эйгона способ укрепить свое влияние на королевство. Но Элия не была так уверена, что Тиреллы удовлетворятся простым закреплением Маргери за Эйгоном. Возвращение Эймона, безусловно, осложнило ситуацию. Элия уже видела, как в умах Тиреллов зарождается тень новой игры. На мгновение она вспомнила Эймона: его задумчивый характер и острый ум контрастировали с легкомысленностью старшего брата. В то время как Эйгон был веселым и общительным, Эймон грозен и равнодушен. Мысли Элии унеслись дальше. Тиреллы были амбициозны - в этом не было сомнений, - но их амбициям не хватало тонкости. Они жаждали власти, да, но жаждали ее открыто. Их желания были известны всем, кто их слушал. Улыбка Элии расширилась, и она позволила себе немного поразмыслить. Странно было сравнивать амбиции Тиреллов с амбициями Старков. Северные лорды, при всей их гордости и силе, казались совершенно незаинтересованными столичными интригами. У них не было желания жениться на членах королевской семьи, не было стремления добиваться должностей в Малом совете. Они довольствовались тем, что правили своими холодными, продуваемыми всеми ветрами землями и сохраняли честь перед лицом трудностей. Это был разительный контраст с Тиреллами, каждый шаг которых был просчитан, каждое действие которых, казалось, было направлено на то, чтобы обеспечить себе будущее в самом сердце Семи Королевств. И все же, подумала Элия, равнодушие Старков к придворной политике не обязательно было слабостью. Это была сила иного рода - та, благодаря которой их дом правил, и будет править Севером в дальнейшем. Голос Рейгара снова ворвался в ее мысли и вернул ее в настоящее. — Вы должны прийти, — мягко сказал он. — Приглашение лорда Мейса нельзя игнорировать, не сейчас. — Тогда мы пойдем, — ответил Эйгон от имени всех приглашенных, его голос был одновременно твердым и легким. Дейенерис кивнула в знак согласия, и ее серебряные локоны упали на нежное лицо, словно занавес солнечного света. Визерис сидел в кресле на дальнем конце стола, выражение его лица было вялым и незаинтересованным. Он поднес кубок с вином к губам, смакуя пунцовую жидкость, прежде чем заговорить, его голос был наполнен насмешливой вежливостью. — Боюсь, я вынужден вежливо отказаться. По столу пронеслось несколько легких смешков, и Визерис позволил небольшой улыбке изогнуть края его губ, хотя в его глазах не было юмора. — Порой я нахожу общество лорда Мейса Тирелла слишком тяжелым, — продолжил он, в его тоне сочетались насмешка и отвращение. — А выдержать с ним целый вечер? Боюсь, у меня не хватит сил на такое испытание. Последовавший за этим смех был искренним, хотя и несколько сдержанным. Остроумие Визериса часто давало такой эффект - одновременно забавный и тревожный. Элия тонко улыбнулась, переводя взгляд на остальных, пока они говорили. Она бы предпочла, чтобы все присутствовали на ужине с Тиреллами - хотя бы для того, чтобы не оставлять никого одного в компании коварных Тиреллов. Она видела их глаза, в которых светились амбиции, и это не давало ей покоя. Хотя намерения Мейса были ясны как день, Элия была уверена, что если кто-то из ее детей будет ужинать с Тиреллами без сопровождения, они могут оказаться втянутыми в паутину властных игр. Тиреллы не отличались щедростью без причины. Она не позволила бы своему сыну или кому-либо из своих детей попасться в их сети. — Похоже, лорд Тирелл стал совсем смелым после турнира, — прорвался сквозь ее мысли голос Эймона. — Возможно, он считает, что если Эйгон короновал Маргери как Королеву Любви и Красоты, их помолвка практически обеспечена. Возможно, он уже планирует свадьбу в своем воображении. Губы Эйгона дрогнули, на лице появилась полуулыбка, когда он взглянул на брата. Шутка не прошла для него даром. Коронование Маргери Тирелл во время турнира было большой честью, и среди придворных ходили предположения, что это сигнал - возможно, даже предвещение официального обручения. Тиреллы уже начали тихонько подталкивать двор к этому, смягчая его медовыми словами и хорошо подобранными подарками. Зал наполнился смехом, но в воздухе чувствовалась нервозность, напряжение, едва прикрытое шуткой. — Будь осторожен, Эгг, — поддразнил Эймон, игриво глядя на старшего брата. — Скоро ты можешь оказаться с женой Тирелл, королевским гвардейцем Тиреллом и, возможно, даже десницей Тиреллом. Эйгон от души рассмеялся. Элия присоединилась к нему, но ее улыбка была слабой, с примесью беспокойства. Она бросила короткий взгляд на Рейгара, который был задумчив, его глаза слегка сузились при упоминании о влиянии Тиреллов. Смех начал стихать, сменившись томительной тишиной, в которой ощущалась тяжесть сказанного. Мысли Элии устремились внутрь, возвращаясь к случайно оброненным словам. Тиреллы были проницательными игроками, и, хотя их красота и богатство были неоспоримы, они не были той семьей, с которой она хотела бы так тесно связать своего сына - по крайней мере, не без осторожности. Идея Эйгона, короля, связанного столькими узами с розами, казалась ей одновременно забавной и опасной. Тиреллы с их безграничными амбициями умели проникать во власть, распространяя свои корни, как виноградная лоза, которая в конце концов опутает все вокруг. — Эйгон, — заговорила Элия, ее голос был мягким, но твердым. — Не позволяй им очаровать тебя своими добродушием. Помни, что даже самая прекрасная роза скрывает шипы. Эйгон перевел взгляд на нее, и его улыбка слегка сползла, когда он встретился с ее глазами. Между ними было тихое взаимопонимание, общее знание опасностей, таящихся в тонком танце придворной политики. Смех за столом утих, когда слова Элии осели в воздухе. — Ты слишком много беспокоишься, матушка, — ответил Эйгон, хотя в его тоне не было ни капли легкомыслия. Эймон поднял бровь на замечание брата, но его лицо смягчилось. — Тем не менее, стоит быть осторожным, — сказал он. — Власть - это не то, что можно просто взять и отдать без последствий. Тиреллы не менее опасны, чем Ланнистеры, хотя их методы могут быть более... изощренными. Элия кивнула, не сводя глаз с лица сына. Она видела, как он устал, как бремя управления уже легло на его юные плечи. Ему нужны союзники, да, но союзники, которые будут поддерживать его, а не стремиться заменить. — Я также отдал приказ начать добычу драконьего стекла из-под Драконьего Камня, — объявил Рейгар, и его голос спокойным, но твердым эхом разнесся по залу. Вся комната погрузилась в тишину. Все выглядели немного удивленными, но сильнее всех была удивлена Элия. Ее глаза слегка расширились, когда в памяти всплыло воспоминание - обсидиановый клинок, который Эймон привез с собой из поездки за Стену, темный, как безлунная ночь, и достаточно острый, чтобы разрезать тень. Она перевела взгляд на Эймона и с удивлением обнаружила, что выражение его лица не поддается прочтению, но слабый блеск в его фиалковых глазах выдавал понимание... и нечто большее. Одобрение. — Много этого материала погребено в вулканическом камне, в пещерах, — продолжал Рейгар, его взгляд был отрешенным, словно он видел что-то далеко за позолоченными стенами зала. — Говорят, что валирийцы когда-то ценили его, что его пламенная природа была даром богов. Я читал старые свитки... там говорилось о его силе против зла. Эймон выпрямился на своем месте. — На Востоке есть рынки, — добавил Рейгар, — Кварт, Волантис и даже Йи - Ти - они торгуют диковинками, а драконье стекло - редкое сокровище за пределами наших берегов. Возможно, мы сможем получить хорошую прибыль от его продажи. Элия просто смотрела на Рейгара и Эймона. В них было что-то такое, о чем оба знали, но не говорили. Это ее немного беспокоило. Что бы это ни было, оно имело какое-то отношение к драконьему стеклу, и Элия узнает, что скрывают отец и сын.