Песня Продолжает Звучать | The Song Reigns On

Позднее полуденное солнце заливало комнату янтарно-золотистым светом, проникая сквозь высокие арочные окна, распахнутые навстречу бодрому летнему воздуху. Из садов и города за окном доносился аромат цветущего мирта и далекого дыма, смешиваясь со слабым запахом розовой воды, прилипшим к шелковым портьерам. Красный замок, всегда внушительный, в этом свете казался мягче - не крепостью, а скорее дворцом великолепия. Маргери сидела перед богато украшенным зеркалом, обрамленным резным дубом и инкрустированным перламутром, ее поза была изящной и неподвижной. Вокруг нее, словно бабочки, порхали служанки, застегивая последние золотые застежки платья, расчесывая ее густые каштановые волосы. Она едва замечала их. Ее мысли были где-то в другом месте - далеко от шелков и косметики, далеко от подготовки. Сегодня вечером ее семья будет ужинать с королевской семьей - приглашение было организовано ее отцом, лордом Мейсом, и одобрено самим королем Рейгаром. Хотя король и королева не будут присутствовать, почти все остальные знатные особы будут в зале. Ожидался принц Эйгон, а также принц Эймон, второй сын короля от Лианны Старк, который сейчас стремительно набирает популярность в качестве Командующего Городской Стражей. Значимость ужина не осталась незамеченной Маргери. Ее отец назвал это событие «золотой возможностью», и она с ним согласилась. Прошла неделя после турнира, устроенного в честь возвращения принца Эймона, - события, собравшего в Королевской Гавани рыцарей и лордов со всего королевства. И именно там, среди знамен, труб и неистовых приветствий, принц Эйгон подъехал к ложу ее семьи и попросил ее о милости. Эйгон Таргариен: сереброволосый, фиалкоглазый , в полной мере сын своего отца. Когда он короновал ее королевой любви и красоты, все взоры в Вестеросе обратились к ней, и с тех пор шепот не утихал. Но она помнила не только Эйгона. Это был также момент, когда Лорас, ее брат, столкнулся со страшным человеком, известным как Григор Клиган. Лорасу удалось победить гиганта, но Гора, похоже, решил взять реванш. Он взмахнул мечом и свалил Лораса с лошади жестоким ударом, и даже с трибуны она увидела дикую ярость в его глазах, когда он сошел с лошади и достал свой меч не для приветствия, а для убийства. Тогда она закричала, а может, ей только показалось. Время замедлилось. А потом, каким-то невероятным образом, принц Эймон оказался рядом. Она так и не увидела, как он сошел с помоста. В одно мгновение он стоял среди толпы, а в следующее - между Горой и ее павшим братом, с поднятым клинком и со стальной решимостью. Какие слова он произнес, она не помнила. Только то, что сир Григор опустил клинок и медленно, словно наказанный зверь, пошел прочь. Той же ночью в городе начались облавы. Она слышала шепот двора - Золотые Плащи были мобилизованы, ворота в город закрыты. К рассвету город очистили от преступников, и Гора был мертв - казнен не в тайне, а прилюдно, на ступенях Великой септы Бейлора . Принц Эймон сам произнес приговор и обезглавил Клигана. Королевское правосудие свершилось, более суровое и стремительное, чем когда либо прежде. Они были странными - первые дни после Чистки. В своем виде город не изменился, но что-то более глубокое сдвинулось, что-то под булыжниками и деревом, во всей Королевской Гавани. Она ходила по этим улицам бесчисленное количество раз, до и после того дня, и все же сейчас город казался ей чужим. Воздух был более плотным, а там, где когда-то царили смех или хаос, стояла тишина. Улицы ощущались по другому. Золотые плащи были первым заметным отличием. Когда-то они представляли собой сброд надутых грубиянов и полуобученных болванов, но теперь двигались с жуткой точностью - настоящие солдаты, а не обычные вымогатели, с ржавыми мечами и плохим характером, коими они были раньше. Они маршировали парами или четверками, шлемы блестели, доспехи были начищены, сапоги стучали по булыжникам в унисон. Они больше не слонялись по углам, не разбойничали на рынках, вымогая лишние монеты у торговцев, не пили дешевый эль в грязных тавернах. Она уже несколько дней не видела ни одного пьяного - даже возле «Девичьей бочки», где они собирались как крысы, перед кучей объедков. Что-то изменило их. Она знала, что это было. Точнее кто это был. Принц Эймон Таргариен. Она видела его не раз, но никогда не подходила слишком близко. Он не носил свой титул, как доспехи. Он не носил роскошных одежд, не выставлял свое присутствие напоказ, герольд объявлял о его присутствии лишь на официальных мероприятиях. Если бы вы не знали как он выглядит и во что одевается, то могли бы даже не заметить его. Он носил те же черно-золотые доспехи, что и остальные, плащ с эмблемой Городской Стражи. Но опытный глаз заметил бы его, даже с закрытыми лицом. По его движениям - плавным, бесшумным, словно у крадущегося волка. Как двигались вокруг него другие, выпрямляли спины, опускали взгляды. И еще безошибочные приметы: клинок из валирийской стали у бедра, на рукояти которого был изображен трехглавый дракон старой Таргариенов, а ножны были из черны, словно пролитая чернила. Но, пожалуй, страшнее меча на его бедре, было то, что шло по его пятам. Зверь. Нет, тень зимы, ставшая плотью, - лютоволк чудовищных размеров, с шерстью, белой как снег, но глазами красно-кровавого цвета. Он не рычал и не обнажал клыков - ему это было не нужно. Он шел рядом с принцем, как безмолвная белая тень. Его звали Призраком. Она слышала, как это имя шептали, за закрытыми дверями. Где бы ни проходил принц, люди наблюдали за ним. И подчинялись. Конечно, она слышала рассказы о том, что происходило за закрытыми дверями Красного замка, о чистке, последовавшей за смещением прежнего командира, сира Джарета Толстого. Коррумпированные стражники были уволены или исчезли, худшие из них были брошены в Черные камеры или казнены на ступенях Септой Бэйлора. Принц Эймон принял должность Командующего, и взялся за дело всерьез. И теперь Золотые Плащи были не ленивым посмешищем, вымогающим деньги у людей. Они были чем-то иным - порядком, воплощенным в плоть. И вслед за ними изменился город. Воры исчезли с улиц. Пожары тушили до того, как они успевали распространиться. Даже в борделях стало тише и чище. В переулках витал запах страха, но вместе с ним и кое-что другое. Уважение. Или, возможно, благоговение. Ее служанки в полном молчании завершали последние штрихи, разглаживая последние складки шелка и поправляя золотую вышивку, что на ее зеленом платье выглядело, словно лучи солнца на зеленых холмах. Один за другим они отступили назад, опустив глаза, давая леди Маргери Тирелл возможность полюбоваться собой в высоком зеркале, обрамленном полированным мирровым деревом. Полуденный свет проникал сквозь высокие окна ее спальни, заливая медовым сиянием покои и ее саму. Ее платье было шедевром лучшего хайгарденского пошива: мягкий, струящийся зеленый шелк облегал ее стройную фигуру во всех нужных местах. Цвет перекликался с пышными садами ее родины, являясь тихим кивком в сторону цвета Тиреллов, но именно золотая вышивка придавала ему особый вид. Тонкие спиралевидные полосы золотой нити обвивали ее торс и бедра, словно виноградные лозы, взбирающиеся по шпалере, - достаточно тонкие, чтобы выглядеть элегантно, но также достаточно красивые, чтобы привлекать внимание. Вырез опускался достаточно низко, чтобы выглядеть соблазнительно, не переходя в непристойность, - этот баланс она чувствовала совершенно. Платье обнажало ее плечи, открывая изящный изгиб ключиц и бледную кожу шеи, - украшенной ожерельем из переплетающихся золотых листьев с маленькими изумрудами, мерцающими, словно роса, на свежей траве. Оно аккуратно обнимало ее горло, и каждый зеленый драгоценный камень делал ее большие карие глаза более глубокими и выразительными. Ни браслеты не украшали ее запястья, ни кольца не отвлекали внимание от ее рук; она хотела, чтобы принц - оба принца, если на то будет воля богов, - видели прежде всего ее, а не богатство семьи. Ее волосы были расчесаны до блеска, как полированный каштан, а затем разделены и заплетены в свободные косы, которые венчали ее голову, а затем спадали мягкими каскадными локонами вниз по спине. Концы локонов переливались на солнце, и в каждом локоне виднелись мельчайшие намеки на золото - не более чем шепот, едва заметный, но если присмотреться, то он присутствовал. Когда служанки разошлись приводить в порядок комнату, Маргери подошла к своему столику и открыла резную кедровую шкатулку с коллекцией ароматических масел - сокровищами, привезенными из Эссоса, Дорна и Летних островов. Она застыла над маленькими флаконами, как алхимик над зельем, ее пальцы перебирали изящные стеклянные горлышки. Она выбрала три. Первое - мирра и жимолость, сладкая и дымная смесь, которая прилипала к коже и оставалась в памяти. Она нанесла его за уши и на основание горла. Вторым было масло из Волантиса - смесь пряных цветов апельсина и сандалового дерева. Она провела им по внутренней стороне рук, позволяя аромату подниматься при каждом движении. Третье, самое редкое, было родом из Староместа: его дистиллировали из золотых роз, собранных при свете луны. Считалось, что он усиливает естественный запах владельца, создавая впечатление, будто сама кожа источает сладость. Она наносила его экономно - за коленями и на лодыжки, и этот запах чувствовали только те, кто подходили к ней близко. Она выпрямилась и еще раз изучила себя в зеркале - не тщеславно, а скорее с интересом. Сегодня вечером она будет ужинать с королевской семьей. Она даст им, Эйгону и Эймону, повод задуматься. Не просто красота. Не просто очарование. Она станет розой в полном цвету. Когда Маргери убедилась, что каждая прядь волос лежит идеально, каждая складка шелка лежит именно так, а в воздухе витает нежный аромат ее духов с розовой водой, она изящным взмахом руки отпустила своих служанок. Молодые женщины сделали реверанс и выскользнули из комнаты, оставив покои в мирной тишине. Девушка на мгновение замерла в тишине, вдыхая ее - спокойствие перед тем представлением, которое ожидало ее за этими дверями. Она вышла в коридор, где располагались апартаменты, предоставленные Тиреллам в Красном замке. Хотя это были временные покои, влияние Хайгардена проникало и сюда: по каменным стенам вились гобелены с золотыми розами, а цветущие лозы в богато украшенных горшках рассыпали зелень по подоконникам, и их сладкий аромат смешивался с соленым воздухом Королевской Гавани. Позднее полуденное солнце начало опускаться, отбрасывая длинные тени по коридорам и заливая каменные стены золотисто-оранжевым светом. Звук шагов Маргери едва слышно разносился по коридору, а платье мягко тянулось за ней. Проходя мимо альковы с окном, она остановилась, задерживая взгляд на захватывающем дух виде, открывавшемся снаружи. Солнце висело прямо над горизонтом, его янтарный свет пробивался сквозь тонкие облака и плясал по крышам раскинувшегося внизу города. За красными крышами и кривыми переулками Блошиного дна, словно расплавленное золото, мерцал Черноводный залив. В лучах угасающего света вода казалась нарисованной рукой мастера - словно видение из одной из иллюминированных книг, хранившихся в кабинете мейстера в Хайгардене. На мгновение убожество города - его вонь, шум, бесконечный голод - исчезло под иллюзией. Нищие и воры, бордели и мясные лавки скрылись под завесой прекрасного оранжевого цвета. Маргери позволила себе улыбнуться. Даже в городе гнили боги все еще дарили ей минуты благодати. Когда-то этот город был выгребной ямой с ленивыми коррумпированными стражниками и высоким уровнем преступности, но теперь ситуация начала меняться - медленно, незаметно. Порядок начал возвращаться, или, по крайней мере, его иллюзия. На рынках люди шептались о надежде. Надежду на то, что корона больше не глуха к их нуждам. Она не была слепа к играм, которые велись вокруг нее, - да и как она могла быть слепой? В Королевской Гавани власть и опасность часто шли в комплекте, и одно было неотделимо от другого. Но такие моменты, как этот, умиротворяющие, тихие, напоминали ей о том, ради чего она играет. О том, что она может построить, если будет достаточно умна, достаточно обаятельна, достаточно любима. Вскоре Маргери снова двинулась в путь, ее туфельки тихонько застучал по камню. Золотистый свет позднего вечера лился сквозь узкие арочные окна, рисуя теплые полосы на холодном полу и сверкая на позолоченных подсвечниках, которыми были украшены стены. Слуги снуют мимо с подносами и бельем, склоняя головы, когда она проходит мимо, но Маргери их почти не замечает. Мыслями она была уже на ужине. Она без церемоний распахнула тяжелые двойные двери. Теплый аромат медового хлеба, жареной ветчины и вина со специями встретил ее раньше, чем вид покоев. Она не удивилась, увидев отца и двух братьев, сидящих за длинным дубовым столом. Ее отец сидел во главе стола, его огромная фигура была задрапирована зеленым бархатом с золотой вышивкой. Его рукава были обшиты золотой нитью, - поднимавшихся от запястий к плечам, словно цветущие лозы. На левой груди блестела брошь Десницы короля, тяжелая и безошибочно узнаваемая. В мерцающем свете факелов она, казалось, сияла. Несмотря на ранний час, выражение лица Мейса выражало практическую важность, как будто каждый его вздох был делом государственной важности. Справа от Мейса сидел Лорас - образец юношеской элегантности и рыцарского великолепия, одетый в дублет глубокого лесного зеленого цвета, отделанный серебряной нитью, на которой свет заиграл, как роса на листьях. Его золотисто-коричневые волосы, безупречно уложенные, спадали свободными волнами чуть выше воротника. На застежке у горла красовалась маленькая серебряная роза - тонкий намек на его наследие, а на одной руке сверкало серебряное кольцо с бледно-зеленым сапфиром. Хотя он улыбнулся, заметив Маргери, в его глазах читалась усталость, которую она слишком хорошо видела. Гарлан носил более простую одежду - хорошо подогнанную тунику из темно-оливковой шерсти, подпоясанную кожаным ремнем, скорее практичным, чем нарядным. На его плаще была приколота маленькая золотая роза, Гарлан, всегда наблюдательный, слегка кивнул Маргери, отпивая из кубка красное вино, и его карие глаза скользнули по ее лицу в задумчивой, оценивающей манере. Маргери ненадолго остановилась на пороге, оглядывая всех, прежде чем шагнуть вперед с улыбкой, одновременно теплой и расчетливой. Хотя в зале было светло, а компания была знакомой, небольшая тоска тянулась к ее мыслям. Ее мать, леди Алерия, осталась в Хайгардене, занимаясь делами их дома, пока остальные члены семьи играли в столичную игру. Ее старший брат, Уиллас, оставался там же, такой же послушный, и навсегда привязанный к земле и ее народу. Разумеется, ее бабушка Оленна отказалась сопровождать их, сославшись на то, что ей не нравится «вся эта чепуха», как она выразилась. И все же отсутствие родных оставляло в сердце Маргери тихую пустоту, которую она не могла позволить себе показать. — Ах, Маргери, садись, — сказал лорд Мейс Тирелл, и широкая улыбка расплылась по его широкому лицу, когда он жестом указал на длинный дубовый стол, уставленный множеством блюд, фруктами, сыром и кувшинами из арборского золотого. — Нам нужно кое-что обсудить до прибытия королевской семьи. Мягкий стук ее туфель отразился от мраморного пола, когда Маргери пересекла комнату, и едва уловимый шелест платья последовал за ней. Она заняла место рядом с Гарланом, который слегка кивнул ей и понимающе улыбнулся. — Моя милая, — снова начал ее отец, его голос понизился от важности, — принц Эйгон короновал тебя королевой любви и красоты на турнире. Смелый жест, свидетелями которого стала половина королевства. Теперь мало кто сомневается, что он испытывает к тебе привязанность - или, по крайней мере, интерес. Он отпил из своего кубка, и вино на мгновение окрасило его губы. — Это... открывает перед нами множество возможностей. Маргери сложила руки на коленях, приняв позу скромной леди, хотя в голове у нее уже проносились мысли. Возможно, ее отец выразился деликатно, но смысл был ясен, как восход солнца над Долиной: ей предстояло добиться благосклонности наследного принца и, если на то будет воля богов, стать его королевой. Вряд ли это была неприятная перспектива. Эйгон Таргариен был весьма приятной компанией. Высокий и галантный, с серебренными волосами и глазами, похожими на тлеющие аметисты, он вел себя с уверенностью человека, рожденного править. Более того - он слушал, когда говорили другие. Он смеялся, и никогда не был жестоким. Маргери дважды танцевала с ним на пиру, и он заставил ее смеяться, по-настоящему смеяться. — Конечно, отец, — сказала она с улыбкой, ее голос был медовым и приятным. — Принц Эйгон... очень милостив. Гарлен тихо захихикал рядом с ней. — Милостив и заинтересован, — пробормотал он. — Он не мог оторвать от тебя глаз во время пира. Мейс выглядел довольным. — Хорошо, хорошо. Пусть так и будет. Дом Тиреллов и так любим на Юге, а королева из Хайгардена укоренит нас в сердце королевства. Но Маргери отвлеклась от своих мыслей, и ее улыбка стала задумчивой. Ее отец был прав, возлагая надежды на Эйгона, но не только Эйгон привлек ее внимание. Ее бабушка Оленна отвела ее в сторону перед их путешествием на север, в Королевскую Гавань и сказала: — Эйгон может быть солнцем, к которому все поворачивают свои лица, но именно тень за ним часто обладает большей силой. Внимательно следи за принцем Эймоном. Эймон. Младший сын, родившийся в последние дни восстания. Там, где Эйгон был теплым, словно лето, Эймон был тихой зимой. Почти девять лет он провел на Севере, воспитываясь в Винтерфелле у лорда Эддарда Старка, обучаясь владению мечом и путям Севера. Маргери не часто видела Эймона - он не любил пиры и придворные игры, - но что-то в нем было такое, что не давало ей покоя. Возможно, дело было в северном стоицизме, который облегал его, как плащ, или в том, что его глаза, казалось, видели то, чего не замечали другие. Эйгон был воспитан при дворе и был им любим. Но Эймон - Эймон был серьезным и казался равнодушным. Он двигался как человек, который всегда был на стороже. — Не упускай из виду младшего принца, — сказала Оленна. — Он еще может возвыситься над своим братом - или пасть, увлекая за собой других. Маргери гордилась своей осведомленностью. Информация была в Королевской Гавани валютой более ценной, чем золото, и она всегда считала своим делом знать каждого важного мужчину и женщину при дворе. Но в ее знаниях были пробелы, и один из этих пробелов был Эймон Таргариен. Он вернулся в столицу почти луну назад, но до сих пор оставался загадкой. Она знала гораздо больше о его братьях и сестрах, а также о его тете и дяде. Эймон был другим. Он вырос на Севере, и она знала об этом: когда ему было восемь лет, его отослали в Винтерфелл под присмотр лорда Эддарда Старка. Это было странное решение короля Рейгара, хотя некоторые шептались, что это было сделано, чтобы оградить мальчика от придворных интриг или чтобы почтить кровь Старков, которая текла в его жилах. Теперь он стоял во главе городской стражи, и результаты уже были видны. В переулках Блошиного дна больше не рыскали головорезы, по крайней мере открыто. Контрабандисты исчезли, воров стало намного меньше, они не рисковали нарушать закон, видимо, решив переждать период активных чисток. Люди негромко рассказывали о том, что видели как по ночам по улицам бродит белый молчаливый волк. Поговаривали, что Эймон лично руководил чисткой города от худших элементов. В отличие от большинства лордов и леди, делегировавших грязную работу, Эймон разъезжал по трущобам в черно-золотых доспехах, а не в шелках в цветах Таргариенов. Он собственноручно казнил насильников, работорговцев и убийц. Маргери подозревала, что в нем живет Старк. Старый путь, как они это называли. Северное правосудие не смягчалось пышностью придворных церемоний. Если он выносил приговор, то взмахивал мечом. И все же, несмотря на тихую жестокость его работы, город снова начал дышать, как будто он тоже много лет ждал очищающего огня. Она видела, как он тренируется по утрам. Он вставал вместе с солнцем и часто сражался с Золотыми плащами до тех пор, пока у них не отказывали руки, двигаясь с грацией, которая не соответствовала его росту. Он не был таким покладистым, как его брат, не был таким любезным, но когда он орудовал клинком, казалось, что он рожден для войны. Сир Барристан тренировал его с девяти лет, и это было видно. Рассказывали и о том, как он сражался за Стеной: стычки с налетчиками, схватки с одичалыми кланами, белый медведь, которого он прогнал, не имея при себе ничего, кроме факела и кинжала. На турнире, устроенном в его честь, он не участвовал. Это вызвало недоумение и несколько насмешливых комментариев - до того момента, когда безумие Горы едва не убило Лораса. Эймон действовал без колебаний, выпрыгнув из толпы и остановив меч зверя на глазах у всех присутствующих. Никаких церемоний, никакой пышности. Просто сталь встретилась со сталью, и Гора в гневе ушла прочь, а Лорас был спасен. А потом, так же быстро, как он вмешался, Эймон снова исчез, оставив толпу ошеломленной, а двор перешептывающимся. Он был человеком действия, говорили они. Он долго молчал и рано вставал. Он посещал заседания совета, говорил мало, но когда говорил, то всегда точно. Даже лорду Варису было нечего сказать о нем, что само по себе уже многое говорит о нем. Однако все это, подумала Маргери, лишь поверхность. А что за человек скрывается под его равнодушной маской? Был ли он похож на своего брата Эйгона, полного мечтаний и благородных стремлений? Или как Визерис, вечно ищущий признания и славы? Или он был чем-то совершенно иным - подобием Рейгара, человеком тихим, любящим книги больше шумных пиров? Маргери была умной девушкой, а умные девушки учатся слушать, прежде чем говорить. В позолоченных залах Красного замка стены имели уши, а тени шептали секреты, и мало кто обращал внимание на юную розу, когда она тихо сидела и улыбалась. И лишь немногие понимали, как много она видит, как много выводов делает из мимолетных взглядов, прошептанных имен и едва уловимых движений придворного танца. Например, она знала о королевской семье больше, чем многие люди, что провели при дворе намного больше времени. Королева Элия растила Эймона так, словно он был из ее собственного чрева. Маргери наблюдала за тем, как она с ним общается, как мягко касается его плеча, как следит за ним глазами с тихой гордостью. Это была не показная привязанность королевы к пасынку, а нечто более глубокое. Настоящее. Она приняла его еще в смутные годы после восстания, когда корона Рейгара была только выкована, а Вестерос только начала восстанавливаться после войны. На пиру после турнира, где с каменных стен развевались знамена, а в воздухе витал сладкий запах вина, Эймон поднялся со своего места, чтобы пригласить Элию на первый танец. Не Рейнис, его старшую сестру. Не Дейенерис, сияющую и прекрасную, но королеву Элию. Зал на мгновение затих, когда принц вывел ее в центр зала с безмятежным лицом. Этот поступок - простой, но обдуманный - сказал Маргери больше, чем могли бы сказать слова. Элия любила Эймона неистово, всецело, как мать любит своего сына. Что касается его брата, Эйгона, то их связь была скреплена не только кровью, но и многими совместными часами проведенными вместе в детстве. Маргери сама была свидетелем этого, две недели назад, на королевском тренировочном дворе. Эймон тренировался с сиром Барристаном, его клинок был быстр, придворные ликовали, но громче всех был Эйгон. Он, смеясь, похлопал Эймона по спине и во всеуслышание объявил о обещании, которое было брату много лет назад: в тот день, когда он станет королем, Эймон станет его десницей. Провозглашение прокатилось по двору, как брошенный в воду камень. Лорды обменялись взглядами. Несколько человек удивленно перешептывались. Но никто не осмелился возразить. Они могли видеть истинную братскую связь, которая была между ними. И все же, насколько Маргери знала, не хватало кое-каких деталей. Главной из них были отношения между Эймоном и его отцом. Король Рейгар Таргариен был человеком, окутанным мифами, даже при жизни. Песни рассказывали о его музыкальном таланте, о любви к старым книгам и пыльным свиткам. Пели о его любви к Лианне Старк - любви столь великой, что она разожгла огонь войну. И именно эта любовь, как утверждали многие, стоила Лианне жизни. Она умерла в Башне Радости, рожая последнего из детей Рейгара. В столице шептались, что в первые годы жизни Эймона король был равнодушен к нему. Не жестоким - Рейгар никогда не был жестоким, - но отсутствующим, недосягаемым, затерянным в свитках, звездном свете и песнях, которые мог слышать только он. Одни говорили, что он не мог смотреть на мальчика, живой призрак Лианны Старк. Другие утверждали, что поначалу он просто не знал, как его любить. Какими бы ни были напряженными их отношения, после возвращения Эймона с Севера все изменилось. Слухи о том, что принц видел за Стеной, распространялись по залам Красного замка как лесной пожар. Большинство считало его потерянным, поглощенным снегами и тишиной далекого Севера. Но однажды прохладным утром весть о том, что он выжил, достигла Королевской Гавани. А спустя некоторое время он вернулся в столицу - изможденный, с огрубевшим лицом, в темном северном плаще, все еще покрытом инеем. И с тех пор о нем стали говорить шепотом. Многие заметили это сразу - короля Рейгара словно тянуло к Эймону, как будто его влекли какие-то невидимые нити. Они часто разговаривали, чаще, чем когда-либо прежде. В садах, на прогулках на крепостных стенах, за закрытыми дверями зала совета - всегда близко прислонившись друг к другу, всегда тихим голосом. Слуги говорили, что, когда кто-то приближался, эти двое замолкали в унисон, их взгляды становились далекими и нечитаемыми. Однажды Маргери сама неожиданно их встретила. Король стоял, сцепив руки за спиной, и вглядывался в вырезанное лицо Сердцедрева, а Эймон, облаченный в черную одежду, стоял рядом с ним, и голос его был низким и ровным. Разговоры прекратились, как только они заметили ее. Они вежливо улыбались ей, поддержали праздную беседу, но было очевидно, что она пришла невовремя. Возможно, подумала Маргери, это начало их истинной связи - отец тянется к сыну, который когда-то казался таким далеким, а сын учится видеть в короле своего отца. А может, это было нечто другое. Что-то более темное. Эймон видел что-то за Стеной, и это было очевидно. Он не говорил об этом открыто, но в его глазах появилась тяжесть, которой раньше не было. Острота, как будто он видел угрозы, которые не могли видеть другие. И Рейгар - он тоже изменился. Король стал более сосредоточенным, более серьезным, словно каждое слово, произнесенное между ним и Эймоном, было чрезвычайно важным, будто они обсуждали что-то очень серьезное. Может быть, они что-то планируют? Кампанию против одичалых? Только Эймон знал далекий север не понаслышке - пронизывающие ветра, смертельный холод, древние ужасы, о которых шептались старики Ночного Дозора. Но к чему такая секретность? Зачем скрывать это? Она говорила себе, что это не имеет значения. Если это касается королевства, то рано или поздно все узнают. И все же... что-то грызло ее. Эймон был весел и открыт с братом и сестрой, он не был замкнутым, не злился. Но с отцом в нем было что-то сдержанное. Как будто он боялся того, что Рейгара может от него потребовать - или того, что они обсуждали. Некоторые шептали, что Рейгар оплакивал не годы, проведенные его сыном на Севере, а невинность, которую у него украли. Он отправил мальчика в Винтерфелл, а вернулся оттуда человеком, которого преследовало увиденное. Другие утверждали, что король боялся, что его сын изменился так сильно, словно стал другим человеком. — Милорд, — раздался голос одного из семейных стражников, четкий и настоятельный. Он шагнул вперед из тенистой части зала. Внезапное объявление заставило мягкий рокот разговоров за столом резко прерваться. Все взгляды обратились к мужчине, и Маргери почувствовала, что ее мысли развеялись, как лепестки на ветру. — Королевская семья прибыла, — продолжил стражник, и его слова эхом разнеслись по сводчатым потолкам обеденного зала. В зале воцарилась тишина. — Очень хорошо, — сказал ее отец, медленно поднимаясь со своего резного дубового стула, и золотые нити его тяжелого зеленого дублета заиграли в свете камина. Он издал тихий стон. Рука его ненадолго задержалась на спинке кресла, после чего он целеустремленно зашагал вперед, богатый плащ дома Тиреллов развеивался за ним. Не говоря ни слова, Лорас встал и пошел рядом с отцом. Гарлан тоже шел следом, расправив плечи, хотя его взгляд изредка бросался на дальнюю арку, словно ожидая, что в любой момент оттуда выйдет королевская семья. Маргери вздохнула, чтобы успокоиться, и последовала последней, одной рукой слегка расправляя складки платья. Она снова разгладила его изящными пальцами, проверяя, на месте ли каждая складка, безупречна ли каждая деталь. Не должно быть никаких изъянов. Двойные двери в королевский зал распахнулись с торжественным скрипом. Вошла королевская семья, одетая в прекрасные одежды, и аура власти, как фимиам витала перед ними. Каждый шаг эхом разносился по мраморному залу, а стук сапог по камню напоминал удары медленного, размеренного барабана. По бокам от них шли их верные щиты - Королевская гвардия - белые тени в бледных, как кость, доспехах, их белые плащи развевались за ними, как знамена из живого света. Первым шел принц Эйгон. Высокий, собранный, на похожий на дракона, которым он был рожден, он двигался с легкой уверенностью человека, выросшего под высокими башнями Красного замка. Его туника была из черного бархата, богато изукрашенного. На его груди пылал герб дома Таргариенов: трехглавый дракон с распростертыми крыльями и разинутой пастью. Каждая голова была вышита с великолепной детализацией, сверкающей нитями серебра и рубина, которые притягивали свет, когда он двигался. На плечи Эйгона был накинут длинный плащ из тонкой шерсти, окрашенный в обсидианово-черный цвет с кроваво-красными полосами, идущими по диагонали, словно следы когтей. Плащ мягко развевался за его спиной - темная тень, которая прижималась к нему, но не мешала идти. Позади него шел его заклятый щит, сир Джонотор Дарри, торжественный в чистых белых доспехах Королевской гвардии, его глаза под шлемом всегда были настороже. Слева от Эйгона стояла принцесса Рейнис, единственная дочь Элии Мартелл. Взгляд Маргери задержался на ней, но не с завистью, а с расчетливым интересом, которым всегда были отмечены их отношения. Она вспомнила свои дни, когда была фрейлиной королевы Элии, расчесывая ее волосы или помогая ей облачиться в дорнийские шелка, и ту полудружбу, которая сложилась у нее с принцессой. Рейнис была столь же теплой и умной, сколь и опасной для тех кто ее недооценивает - еще молодая, но уже проницательная в играх, которые происходили в Красным замке. На ней было платье, отдающее дань уважения обеим сторонам ее семьи. Лиф был глубокого красного цвета, цвета пламени Таргариенов, облегающий фигуру, украшенный золотыми нитями, образующими узоры в виде солнечных лучей и переплетенных драконов. Ткань юбок струилась слоями оранжевого и золотистого шелка, напоминая закат в Дорне, и переливались при ходьбе, словно свет костра. Вокруг ее тонкой талии плетеный пояс из малиновой кожи и золотых звеньев держал изящный декоративный кинжал - дорнийский штрих, шепчущий о гордости и независимости. Ее волосы, такие темные, что при правильном освещении казались почти ночным небом, были заплетены в тонкие цепочки из золота и рубинов. Сир Джейме Ланнистер невозмутимо шел позади нее. Ее мысли ненадолго переключились на будущее. Если планы ее семьи не увенчаются успехом с Эйгоном - или с Эймоном, - то, возможно, дом Тиреллов будет искать другую пару. Уиллас Тирелл, ее старший брат, все еще не был женат. Союз с Рейнис, пусть и без Железного трона, все равно связал бы Хайгарден с драконьей семьей. Рядом с Рейнис стояла принцесса Дейенерис, среброволосая принцесса королевства. Сравнивать их всегда было забавным занятием для Маргери. Контраст между тетей и племянницей был разительным, причем не только во внешности, но и в характерах. Рейнис была высокой даже по дорнийским меркам, ее загорелая кожа и поразительные фиалковые глаза образовывали собой идеальный союз Крови Мартеллов и Таргариенов. Дейенерис, напротив, была меньше и мягче. Чуть выше Арианны Мартелл - так считала Маргери, хотя видела дорнийскую принцессу всего несколько раз, - Дейенерис обладала тонкой, перкрасной фигурой и лицом, казавшимся вырезанным из лунного света. Ее серебристые волосы были уложены в замысловатый каскад косичек и витков, скрепленных крошечными аметистами и жемчугом, которые сверкали под люстрами большого зала, как звездная пыль. Юная принцесса была одета в платье из мерцающего бледно-лавандового шелка, такого тонкого, что он прилипал к ней, как туман. При каждом ее движении ткань неуловимо менялась, отражая свет переливающимися оттенками фиолетового и серебряного. По рукавам и лифу золотыми нитями вились вышитые драконы, их крылья были расправлены, словно они были готовы взлететь. Высокий воротник обрамлял ее стройную шею, а на талии красовался пояс из белого золота в виде переплетающихся языков пламени. Рядом с ней шел сир Освелл Уэнт из Королевской гвардии, его белый плащ был безупречен, а выражение лица - безмятежным и настороженным. Он держал одну руку на рукояти своего меча, а его бледные глаза внимательно осматривали зал в поисках опасности. Хотя он ничего не говорил, его действя говорили за него. Никто не приблизится к Дейенерис, не пройдя через него. А еще был принц Эймон Таргариен. Он шел справа от своего старшего брата, его лицо было спокойным, равнодушным. Его доспехи блестели в свете факелов - черная сталь с ярким золотом. Застежка в виде трехглавого дракона на его плаще сверкала при каждом движении, а переливающиеся складки золотого плаща струились за ним, как жидкое пламя. Его глаза, глубокие и проницательные, фиалковые, не упускали ничего в обеденном зале. У его бедра висел меч из валирийской стали - гладкий и темный. Маргери никогда не видела его без него. По правде говоря, она не могла припомнить случая, чтобы видела принца в чем-либо, кроме полных доспехов. Дом Таргариенов потерял Черное Пламя, и Темную Сестру. Клинок Эймона - Длинный Коготь, как он назывался, - был единственным клинком из валерийской стали, принадлежавшим дому Таргариенов на данный момент. По мнению многих, это достойный спутник для принца, столь глубоко проникшегося своим долгом. Поначалу Маргери показалось странным, что младшего принца не сопровождает королевский гвардеец. Королевская традиция предписывала, чтобы каждого члена семьи Таргариенов защищал Королевский гвардеец, а сир Барристан Селми, как известно, был ближе всего в принцу. Но тут она увидела тень - безмолвную, бледную и смертоносную. Лютоволк двигался за принцем. Массивный, с шерстью чистого белого цвета и глазами, похожими на тлеющие угли, зверь мягко ступал за Эймоном, низко опустив голову, и его присутствие было более зловещим, чем любой меч. Он расхаживал по залу не как домашнее животное, а как продолжение самого принца - смертоносное и верное. Маргери никогда не видела лютоволков вблизи, но теперь, увидев зверя так близко, она поняла, что истории, которые она слышала о нем с Севера, преуменьшали размеры этого существа. Он доходил Эймону почти до бедра - а учитывая, что Эймон был немного выше всех своих родственников, кроме отца, зверь был действительно громаден. Придворные уже привыкли к бесшумно следующему за принцем волком, но слуги по-прежнему держались на расстоянии. Некоторые считали, что волк - не просто животное, а дух Севера во плоти, привязанный к Эймону силой его северной крови. — Принц Эйгон, — произнес ее отец, отвесив настолько низкий поклон, насколько он мог. Его щеки раскраснелись от гордости и волнения, но он скрыл и то, и другое под широкой улыбкой. — Для нас большая честь, что вы приняли наше скромное приглашение. Наследный принц склонил голову с любезной улыбкой, в которой было как раз то, что нужно, - королевский этикет и дружеская теплота. — Ваше приглашение было для нас приятной неожиданностью, лорд Мейс, — ответил Эйгон. Его фиалковые глаза - такие поразительные, такие безошибочно Валирийские - бросили короткий взгляд через плечо на свою семью, а затем вернулись к хозяину. — Дом Тиреллов давно предан Железному трону. Этот визит - меньшее чего достоин ваш дом, за вашу преданность. Мейс засиял от похвалы, надувшись, как павлин. — Вы оказываете нам честь, Ваша Светлость, — быстро сказал он. Но внимание Маргери было сосредоточено на другом. Она стояла чуть поодаль от отца, ее лицо было фарфоровой маской придворного самообладания, но глаза были острыми и наблюдательными. В то время как ее отец охаживал принца, взгляд Маргери обшаривал собравшихся со спокойной точностью человека, обученного замечать все и не выдавать о себе ничего. Рейнис беседовала с Дейенерис. Среброволосая принцесса смеялась над тем, что сказала Рейнис, и в ее глазах горела смесь озорства и веселья, искреннего, что было редкостью при дворе. Двум девушкам было комфортно друг с другом. Но по настоящему внимание Маргери привлек принц Эймон. Младший принц стоял в стороне. Он беседовал с Лорасом и Гарланом. Оба наклонились к нему, их слова были искренними, а позы - почтительными. Они благодарили его, она была уверена в этом, - благодарили за то, что он спас Лораса во время турнира. Эймон слушал молча, его лицо было нечитаемо. Его фиалковые глаза почти ничего не выражали, а ответы, если они и были, прозвучали слишком тихо, чтобы их можно было расслышать. Рядом с ним неподвижно сидел его лютоволк, иногда подергивая своими ушами. Ее внимание привлекла рука Эймона в перчатке. Эта перчатка. Черная кожаная, она всегда была на его правой руке. Она никогда не видела его без нее - с тех пор как он вернулся с Севера. В то время как левая рука носила привычную стальную перчатку из комплекта доспехов Золотых плащей, правая всегда оставалась в той же темной перчатке, даже в доспехах. Это была странность, которая выделяла его даже среди его ярких родственников. Незаметная, но постоянно присутствующая. Глаза Маргери слегка сузились. Что он скрывал под этой перчаткой? Шрам? Рана, которая никак не заживет? Или что-то совсем другое? — Милорд, вы можете проводить нас к столу? — Голос Эйгона, хоть и мягкий, но достаточно громкий, чтобы его можно было услышать, прорезал шум зала, привлекая внимание Маргери к нему. Ее отец тепло и ободряюще улыбнулся. Элегантно взмахнув рукой, он жестом пригласил всех следовать за ним. — Конечно, Ваша Светлость, — сказал он, его голос звучал гулким баритоном, разносящимся по всей комнате. Стол был накрыт тончайшим фарфором из Простора, его поверхность сверкала на свету, а на ней было множество изысканных блюд. Жареное кабан, нежная баранина, фаршированная сухофруктами и травами, - лежало в центре, его аромат был насыщенным и аппетитным. На тарелках лежали фаршированные перепела, политые медом и посыпанные корицей, их золотистая кожица потрескивала от аромата. Груды ярко-зеленых овощей - фасоль, морковь и горох - тушились в сочном масляном соусе, а корзины с мягкими булочками наполняли пространство теплым запахом свежеиспеченного хлеба. Однако центральным блюдом был огромный жареный ягненок, его ножки подрумянились и запеклись до совершенства, а мясо нежными нитями отходило от кости. В воздухе витал сладкий аромат фруктов: миски с пухлым инжиром, гранатами и оранжевыми апельсинами стояли на столе рядом с ароматными сырами - прямиком из Простора, сливочными, свежим козьим сыром и целое ассорти из мягких сыров. Для тех, кто любит сладкое, предлагались медовые торты и пирожные, сверкающие сиропом и посыпанные засахаренным миндалем. Сливы, политые сиропом, лежали рядом с нежными пирожными, наполненными фруктами и густым заварным кремом, а взбитые сливки свободно стекали в чаши для тех, кто желал приправить свои десерты. Маргери, изящно сидящая рядом с Эйгоном, постаралась расположиться как можно ближе к нему - но не слишком. Она делала это с деликатностью, подобающей Тиреллам, не привлекая к себе внимания и сохраняя при этом атмосферу близости. Рядом с ней сидели Рейнис и Дейенерис, обе женщины беседовали, их голоса были легкими. Эймон, Гарлен и Лорас заняли места за столом. Ее отец занял место во главе стола, его широкие плечи почти касались краев массивного дубового кресла. Вперед вышел слуга, его легкие и быстрые ноги несли серебряный кувшин. Лорд Мейс Тирелл поднял руку, призывая собравшихся к вниманию. — Ваши милости, — сказал он, прерывая разговор. — Это не было бы ужином, достойным Простора, без нашего лучшего вина. Слуга налил в хрустальные бокалы темно-красную, насыщенную жидкость. Вино, выращенное на виноградниках самого Хайгардена, было густым и крепким, с глубоким малиновым оттенком. Когда жидкость перелилась в кубки, воздух наполнился ароматом спелых ягод, корицы и слабым дубовым запахом. Эйгон, всегда тактичный гость, поднял свой кубок и осмотрел его опытным взглядом, прежде чем сделать размеренный глоток. Вино покатилось по его языку, гладкое и насыщенное, с приятным привкусом, который долго не исчезал. Он улыбнулся и кивнул, в его голосе прозвучало мягкое одобрение. — Воистину, лорд Тирелл, это прекрасный урожай. Теперь я понимаю, почему он так знаменит. Ее отец сиял от гордости, его грудь слегка вздымалась. — Это вино - гордость Хайгардена, — объявил он, в его голосе звучало довольство человека, который упивается славой своих земель. — Лучшее вино во всем Просторе, и, смею надеяться, одно из лучших во всех Семи Королевствах. Рейнис, вечно любопытная, наклонилась вперед. — Скажите, лорд Тирелл, как правильно подавать это вино? Я слышала, что им лучше всего наслаждаться на рубеже сезонов, когда в воздухе витает летнее тепло. Лорд Мейс кивнул. — Действительно. Летняя жара помогает раскрыть весь букет вкусовых качеств вина. Лучше всего подавать его, достаточно охлажденным, но не слишком, чтобы вкус полностью раскрылся. Это вино для теплых вечеров и особых поводов, таких как этот. Дейенерис, ее глаза заинтересованно блестели, она слегка наклонила голову. — А как насчет других вин Простора? Наверняка есть и другие виды? Лорд Мейс поднял палец, указывая на важность своих следующих слов. — Да, в наших землях есть много прекрасных сортов. Фроствайн, например, делают из нежных ягод, которые можно найти в прохладных холмах Простора. Это более сладкое вино, идеально подходящее для десертов или позднего вечернего напитка. А еще у нас есть «Золотая роса» - белое вино со вкусом меда и яблок. Оно легкое, и его лучше всего подавать теплым, с морепродуктами или легкими салатами". Глаза Эйгона заинтересованно блеснули, когда он присоединился к разговору. — Я бы хотел попробовать Фроствайн, — размышлял он, — похоже на то, что пьют теплыми вечерами у костра. Маргери улыбнулась и, внимательно слушая, провела пальцами по ободку своего бокала. — Возможно, следующий ужин, который мы организуем, стоит сделать вечером с фроствайном, — предложила она. — Мы могли бы подать теплые пироги, возможно, приправленные имбирем, чтобы дополнить его вкус. Лицо отца смягчилось, когда он встал, его движения стали обдуманными, размеренными. Его темные глаза, как всегда острые, окинули всех собравшихся и остановились на Эймоне. — Ваша светлость, — начал он, его голос легко разносился по залу, — я еще не успел должным образом выразить свою благодарность за ваши действия во время турнира. Если бы не вы, мой принц, я мог бы сегодня оказаться сломленным человеком. — Он высоко поднял свой кубок, отполированный кусок серебра сверкнул в свете свечей. Шум разговоров вокруг них затих, и все взгляды обратились к Эймону. — За принца Эймона, — провозгласил лорд Тирелл с широкой, вкрадчивой улыбкой. По залу разнесся звон бокалов, и все выпили в унисон: богатое вино проникало в горло со сладостью, скрывавшей горечь момента. Но взгляд Маргери не отрывался от Эймона. Его поза была скованной. Неудобство Эймона было ощутимо, хотя он почти не выдавал его, лишь слегка сдвинув плечи. Он прочистил горло, его голос был ровным, но в нем слышалась некая скромность. — Это действительно пустяк, лорд Тирелл. Любой человек поступил бы так же, учитывая обстоятельства. — Он сделал паузу, и свет камина осветил его лицо, придав бледной коже неземное сияние. — То, что сделал сир Григор, оскорбило всех рыцарей королевства - его поступок был бесчестным, а такие вещи не могут и не должны легко забываться. При этих словах мысли Маргери обратились внутрь. Ее взгляд задержался на принце, пытаясь разглядеть в них глубокий смысл. Была ли это просто позиция благородного человека, говорящего о бесчестии другого? Или за этим кроется нечто большее? Казнь сира Григора Клигана во время чистки города была быстрой. Эймон был решителен, не колебался, даже когда кровь свободно текла по улицам. Маргери не могла не задаться вопросом, не стала ли причиной казни, поведение Григора на турнире. Она увидела тонкую, знающую улыбку отца. Она знала, какая игра ведется, и, хотя не принимала участия в выработке стратегии в такие моменты, все же была ее тихим участником. Лорд Тирелл, сохраняя непоколебимое самообладание, продолжал с любезной улыбкой и легкостью в словах. — Тем не менее я благодарю вас, Ваша Светлость. — Он слегка склонил голову, и в его голосе прозвучала теплота, которую можно было принять за искреннюю, острый слух Маргери не уловил в тоне отца ноток притворства. — Дом Тиреллов в долгу перед вами за спасение жизни моего сына. В комнате произошел сдвиг, когда тяжесть его слов опустилась на компанию. Тиреллы, дом, известный своим богатством и влиянием, Хранители Юга, они не были семьей, которой часто приходилось быть в долгу. И все же они были здесь, в комнате с королевской семьей, признав долг перед принцем, чья репутация в вопросах чести и дисциплины была известна во всех Семи Королевствах. Губы Маргери изогнулись в нежной улыбке, глаза смягчились, хотя мысли ее были заняты другим. Она прекрасно понимала намерения отца: это был не просто момент благодарности; это был момент закрепления благосклонности, уверенности в том, что Тиреллы станут друзьями принца. А с тихим обаянием принца и властью, которой он обладал, такая благосклонность была бесценна. Но что может попросить Эймон в ответ? Что он на самом деле думал о доме Тиреллов, чьи амбиции были столь же обширны, как и их земли? Принц сделал еще один глоток вина, опустив глаза, словно сам процесс питья давал ему возможность собраться с мыслями. Выражение его лица не поддавалось прочтению, но Маргери подозревала, что он отлично понимает, что на него сейчас смотрят все присутствующие в зале. — Это честь для меня, милорд, — наконец произнес Эймон, его голос был ровным. — Я поступил так, как поступил бы любой человек ради другого - хотя, подозреваю, многие оказались бы не столь расторопны, в такой ситации. — Затем он поднял голову, его взгляд ненадолго встретился со взглядом Маргери, прежде чем он отвернулся к ее брату. — Я просто рад, что сир Лорас все еще с нами. — Ваша доброта, Ваша Милость, не будет забыта. Тишина, словно мягкий занавес, опустилась на большой зал, нарушаемая лишь тихим звоном серебра по фарфору и слабым потрескиванием факелов на каменных стенах. Длинный стол тянулся под сводчатым потолком, словно позвоночник какого-то огромного зверя, и его полированная поверхность отражала свет свечей и блеск бокалов. Слуги двигались с тихой легкостью, наполняя кубки вином и расставляя перед гостями блюда с дымящейся олениной, медовыми корнеплодами и свежеиспеченным хлебом. Маргери изучала лица обедающих: ее братья - расслабленные и веселые, отец - неразборчивый за своей тщательно ухоженной бородой, а принц Эйгон - спокойный и собранный. В воздухе витала тяжесть, под вежливой болтовней и звоном кубков чувствовалось тихое напряжение. Затем, после нескольких минут размеренного молчания, принц Эйгон наконец заговорил. Тишина, словно мягкий занавес, опустилась на большой зал, нарушаемая лишь тихим звоном серебра по фарфору и слабым потрескиванием факелов на каменных стенах. Длинный стол тянулся под сводчатым потолком, словно позвоночник какого-то огромного зверя, и его полированная поверхность отражала свет свечей и блеск бокалов. Слуги двигались с практической легкостью, наполняя кубки золотом Арбора и расставляя перед гостями блюда с дымящейся олениной, медовыми корнеплодами и свежеиспеченным хлебом. Маргери изучала лица обедающих: ее братья - расслабленные и веселые, отец - неразборчивый за своей тщательно ухоженной бородой, а принц Эйгон - спокойный и собранный. В воздухе витала тяжесть, под вежливой болтовней и звоном кубков чувствовалось тихое напряжение. Затем, после нескольких минут размеренного молчания, принц Эйгон наконец заговорил. — Лорд Мейс, - произнес он, его голос был доброжелательным и неторопливым, но достаточно резким, чтобы привлечь внимание всех присутствующих. — Прежде чем говорить о чем-либо еще, я должен спросить: знаете ли вы о последних обсуждениях в Малом Совете? Вопрос прорезал спокойствие, как кинжал шелк. Разговоры стихли. Даже слуги, казалось, стали двигаться тише. Брови Маргери слегка приподнялись от неожиданного вопроса. Гарлан сделал паузу, а сидевший рядом с ним Лорас едва заметно нахмурился, сжимая в пальцах нож. Лорд Мейс Тирелл, ничуть не смутившись, протер уголки рта салфеткой и поднял свой кубок в сторону принца. — Боюсь, я не присутствовал в это время в Красном замке, Ваша Светлось, — сказал он ровным, приветливым, и непринужденным тоном. — Но ничего особенно нового я не услышал. Обычные разговоры, я бы сказал. Шепот из-за Узкого моря. По-видимому, в окрестностях Пентоса зашевелились некие наемные отряды. Взгляд Эйгона заострился, но он никак не отреагировал. Он просто кивнул и медленно отпил глоток вина. Это, однако, привлекло внимание Маргери. Она слегка наклонила голову, карие глаза чуть сузились. Напротив нее Эймон явно заметил то же самое. Он был погружен в беседу с Гарланом и Лорасом, сравнивая формы мечей, и в его голосе слышался энтузиазм, но теперь он повернул голову, губы сжались в тонкую линию, брови нахмурились. Название «Пентос» было не из тех, что произносят легкомысленно. Оно вызывало в памяти образы древних городов, сверкающих роскошью. Если в окрестностях Вольного города действительно собирались наемники, значит, кто-то - возможно, несколько человек, может быть группа к чему-то готовятся. Маргери спрятала эту мысль за приятной улыбкой, и ее голос стал легким, когда она обратилась к принцу. — Простите мое любопытство, Ваша Светлость, но верите ли вы, что эти новости правдивы? Или это просто дым без огня, как часто бывает с информацией, приходящей с востока? Принц Эйгон слишком долго изучал ее, а затем улыбнулся, но улыбка его выглядела натянутой. — Слишком мало информации, чтобы делать какие-то выводы, будем надеятся что наши волнения беспочвенны. Гарлан тихо захихикал, пытаясь снять напряжение. — Ну, даже если огонь все так есть, будем надеяться, что он достаточно мал, чтобы его успели потушить до того, как он разгорится настолько, чтобы достичь нас. Эймон кивнул. — Разумная надежда, хотя я считаю, что лучше действовать, чем ожидать и надеятся. Разговор за столом приобрел странный ритм. В один момент они обсуждали состояние королевства - запасы зерна в Королевской Гавани, состояние Штормовых земель после последнего набега пиратов на побережье - а в другой Рейнис вспоминала время, проведенное в Солнечном копье, соленый запах моря и смех, эхом разносящийся по Водным садам. Маргери, всегда изящная и внимательная, изо всех сил старалась следить за всей беседой. Ее слух улавливал каждое имя, каждое место, каждую тонкую перемену в тоне, и она запоминал все, о чем они говорили. Рейнис перевела взгляд на Дейенерис, и разговор зашел о Драконьем Камне - его обветренных крепостных стенах, резных каменных драконах, примостившихся на каждом выступе, и древнем тепле, которое, казалось, до сих пор просачивается из самой породы острова. Дейенерис слушала молча, на ее губах играла тень улыбки, а пальцы обхватили кубок. За столом люди разделились на группы, обсуждающие различные интересующие из темы. Эймон, Гарлан и Лорас погрузились в оживленный разговор о фехтовании. Они говорили о технике дуэли с такой страстью, на какую способны лишь мужчины, проливавшие кровь и побеждавшие на тренировочных турнирах и боях. Гарлан, всегда более уравновешенный из братьев Тиреллов, говорил о равновесии и стойкости, в то время как Лорас отдавал предпочтение скорости и агрессии. Эймон, всегда дипломатичный, предложил синтез стилей, взяв за основу формы Севера, вольную агрессию Долины и даже странную, плавную игру на мечах, которую он видел у одичалых. Они начали спорить - негромко, но напряженно - о том, следует ли при боковом выпаде держать вес впереди или по центру, и о том, эффективнее ли финт в сторону от руки, чем внезапный выпад. Маргери улавливала моменты дебатов, забавляясь тем, как нахмуривал брови Гарлан, когда Эймон с ним не соглашался. Вино лилось непрерывным потоком, слуги бесшумно сновали между гостями, наполняя кубки так же быстро, как их осушали. В воздухе витал тяжелый аромат жареной утки и летних фруктов, смешиваясь с запахами духов. То тут, то там раздавался смех, но под всем этим чувствовалось напряжение - тонкое, как паучий шелк, но тем не менее присутствующее. Именно в перерыве между одним спором Гарлан повернулся к Эймону с острым блеском в глазах. — Мой принц, — произнес он, и его голос прозвучал достаточно громко, чтобы его слышали все присутствующие. — Я слышал, что Старков призвал в Королевскую Гавань сам король. Есть ли в этом правда? Эймон поднял свой кубок, задумчиво покрутил его в руке и сделал медленный глоток, прежде чем ответить. Он осторожно поставил кубок на место, словно выигрывая время на размышления. — Это правда, сир Гарлан, — сказал он наконец. — Мой дядя едет со своей семьей. Ожидается, что они прибудут в течение двух недель. За столом возникло волнение - наполовину с интересом, наполовину с тревогой. Северяне не приезжали на юг без цели. Улыбка Гарлана расширилась, и он слегка подался вперед. — Тогда я почту за честь, скрестить клинки с твоим кузеном Роббом. Если он будут похожи на тебя в бою, боюсь, королевство вскоре узнает, что лучшие фехтовальщики родом не из Простора, не из Дорна и даже не из Королевской гвардии, а из замерзших лесов Севера". Эймон тихо рассмеялся и покачал головой. — Возможно, у вас будет шанс, сир Гарлан, но не говорите, что я вас не предупреждал. Мой кузен Робб обучался у сира Барристана, как и я, и он считает, что поединок заканчивается только тогда, когда другой не может держать меч в руках. — Жесткий стиль, — заметил Лорас, хотя в его тоне слышалось нескрываемое уважение. — Возможно, — ответил Эймон, — но в диких землях Севера оправданный. Маргери запомнила эти слова, почувствовав под вежливостью намек на сталь. Она спрятала его, как драгоценный камень, в свою коллекцию придворных знаний. Вновь воцарилась тишина, когда смысл слов Эймона прошелся по собравшимся лордам и леди. Волки Севера приближались, и двор прислушивался. Маргери бросила короткий взгляд на отца, чей разум, без сомнения, уже начал прикидывать ответные действия, союзы и возможности. В его тоне было что-то тихое, словно лед над пламенем. Маргери наблюдала за ним с растущим интересом. Эймон был спокоен, в его спокойствии чувствовался вес, как в мече, укутанном в шелк. Она отпила вина. Рейнис мягко рассмеялась. — Я бы приветствовала при дворе больше северян. Мы растолстели от солнечного света и любезностей. Возможно, еще немого северян взбудоражит этот замок. — Или заморозит нас там, где мы сидим, — сухо пробормотал Эйгон с дальнего конца стола, вызвав несколько смешков. Ее отец, никогда не упускавший возможности, поднял свой кубок. — Тогда давайте выпьем за новых гостей и старые узы. Будем надеятся Королевская Гавань понравится Старкам, и пусть нам всем напомнят, что, хотя наши корни лежат в разных землях, мы растем под одним солнцем. Последовал тост, вежливый, но с осознанием того, что не все деревья мирно растут вместе. Когда бокалы снова подняли, Маргери позволила своему взгляду вновь остановиться на Эймоне. Его пальцы нежно касались ободка кубка, а глаза на мгновение отвлеклись. Он выглядел как принц - сталь под бархатом, драконье пламя, окутанное северным морозом. Она подумала, не заложило ли воспитание в Винтерфелле в него что-то такое, что не смогли полностью изгладить никакие придворные тренировки. Этот намек на дикость. Сдержанный, но не укрощенный.