Меланхолия бродячей кошки

Стоило первым каплям дождя окропить панорамное окно, чуть запотевающее от чужого дыхания, и уже спустя мгновение весь сад Цзин Юаня примялся под тяжёлым ливнем. Ветер бил молодые цветы и путал декоративные гирлянды на остриженных туях, по любимому лотосовому пруду расходились глубокие и частые круги. Цзин Юань молча смотрел на дождь, заложив руки за спину. За последний час он только и делал, что стоял возле окна, будто высматривая в затопленном саду маленькую фигурку в расстёгнутой синей курточке. Блейд тоже молчал, но совсем по другой причине. Он не привык страдать меланхолией на работе. А теперь, когда козыри внезапно оказались у мятежной стороны, он и вовсе не мог позволить себе отвлекаться. Устало развалившись в кресле с дубовыми подлокотниками, он думал, думал, думал. Бесплотные мысли вились туманными кольцами от латунной пепельницы, в которой уже рассыпались прахом пять или шесть сигарет. Никакого ментола, только тщедушная ненависть к себе и попытки угадать, чего хочет Фантилия. Изредка он смотрел на оцепеневшую фигуру Цзин Юаня, будто превратившуюся в статую, но так и не находил для него слов. Генерал будто вообще не обращал внимание на то, что происходит вокруг. Редкое моргание в отражении и облачко белого дыхания на стекле — вот и все признаки, что Цзин Юань был действительно жив, хоть и находился мыслями где-то далеко. Что-то противное и жгучее, похожее на стыд, то и дело растекалось по душе Блейда от этих редких взглядов на чужую напряжённую спину. Он никогда не извинялся за шероховатости в работе и никогда не жалел о своих методах, но в этот раз будто что-то безмолвно изменилось. Он не мог сказать что именно, просто чувствовал, что сердце где-то не на месте, что вместо табака в горле разливается вина. Голова болела. Блейд время от времени прижимал к переносице запястье, но тут же снова затягивался, искренне надеясь, что пара пачек обезболивающих и транквилизаторов помогут ему вернуться в строй. Мыслей было много, толковой — ни одной, но он всё равно отчаянно пытался понять, как ему перехитрить Фантилию. — Почему? — гнетущую тишину нарушил голос Цзин Юаня. В нём не слышалось ни злобы, ни обвинений — только сухой шелест угасающей листвы, срываемой порывами холодного осеннего ветра. — Я не понимаю. Блейд прикрыл глаза, откинув затылок на спинку кресла. Он уже давно думал, как бы ему лучше рассказать о том, почему он на самом деле решил согласиться на его контракт, но сигареты душили, слова не шли. Он перебирал их раз за разом, но все они выстраивались неправильно, не так, как Блейд хотел на самом деле. Хотя он наивно надеялся придумать решение, где-то в глубине гнилой души он понимал — нет, не придумает, потому что нельзя придумать оправдание самой правде. Он мог сколько угодно убеждать себя, что он не хотел вредить мальчику. Он его раздражал, он его бесил и постоянно нуждался в опеке — но Блейд никогда, никогда не хотел вредить ему по-настоящему. Господи, это же всего лишь ребёнок, неоперившейся птенец, который никому не делал зла. Его роль в этой ужасной жизни — учить уроки и радовать отца, но никак не быть разменной монетой в политических интригах. Блейд снова подался вперёд, взбалтывая в черепе усталый распухший мозг. Ссутулившись, наёмник побеждённо облокотился руками на колени: одна висела, вторая всё же время от времени дёргалась, поднося сигарету к его бледному рту. Наблюдая, как после очередного встряхивания над пепельницей его пальцы снова начинают дрожать, Блейд тихо вздохнул и наконец ответил: — Потому что Яньцин связан со мной, — тихо признался Блейд. От правды бегать можно сколько угодно, но сейчас уже было бессмысленно умалчивать и скрывать. — Его смерть — самый простой способ добраться до меня и до тебя. Цзин Юань вновь замолчал, погрузившись в размышления, и от этого молчания и без того бьющееся через раз сердце Блейда вовсе затихло. Чем дальше утекало время, зыбучим песком утягивая их в сожаления, тем холоднее становились кости Блейда. Стиснув пальцами переносицу, в которую уже отдавалась мигрень, Блейд невольно подумал, что хотел бы увидеть ярость Цзин Юаня. Чтобы генерал рычал, обвинял его, может, бил бы мебель или гремел, сметая всё со стола… Хоть что-нибудь, лишь бы просто не молчал, пугая своим спокойствием. Руки начинали дрожать сильнее. Блейд тихо курил, но совсем скоро тремор стал таким сильным, что пепел с сигареты опалял его кожу. Проклятая фантомная боль выламывала суставы, и Блейд поспешил потушить окурок. Звон опрокинутой пепельницы, из которой веером рассыпалась горстка серой золы, стал единственным звуком, нарушившим тишину между ними. Цзин Юань не обернулся, но золотые бессонные глаза устремились в отражение комнаты перед ним. Блейд не позвал уборщицу и ничего не сказал. Только заплетающимися пальцами поднял припыленную латунь и небрежно сгрёб на неё пепел, не обращая внимания на тлеющий окурок, мазнувший по коже ожогом. — Я могу понять, почему Яньцина похитили из-за меня, — не в силах смотреть на это, Цзин Юань закрыл глаза, вслушиваясь в ливень за окном. — Но как с ним связан ты? — Долгая история, — Блейд не пытался юлить, но и не знал, с чего начать. Выкрученные ожиданием нервы пульсировали, путая ему язык. Как он и думал, этот ответ Цзин Юаня не порадовал. Генерал отвернулся от окна, размашисто дёрнув тяжёлую парчовую штору, а затем тяжёлым шагом вернулся к кофейному столику, за которым сидел Блейд. С глубокого фарфорового горшка, стоящего на столе, сорвалась упаковочная бумага, а затем прозрачное жёлтое вино с плеском залило два бокала. — Как видишь, времени у нас полно. Впервые за все сутки в его голосе послышалась сталь. Цзин Юань, может, и не хотел ругаться, но трудно было ожидать от него понимания. Не тогда, когда его сына похитили прямо у них из-под носа, не тогда, когда Блейд утопил его дом в крови. Бедные уборщицы до сих пор пытались оттереть полы в галерее — и хорошо если не убегали с визгом, впервые встретившись с проходящим мимо Блейдом. Хуже всего было его спокойствие. Сталь в голове, сжатая челюсть, напряжённые плечи — всё это Блейд уже видел, но его пугало то, что Цзин Юань ограничился лишь этим. Потому что будь на месте генерала Блейд, в день похищения произошло бы ещё одно убийство. Без лишних церемоний, прямо там, на асфальте, под собирающимися чёрными тучами. Вырыли бы могилу — славно, а Блейд бы, возможно, и бросил в придорожную канаву. Пусть собаки грызут. С этими невесёлыми мыслями он попытался закурить снова. Когда-то давно ему выписывали таблетки от тремора — мол, не физическая боль, психологическая — но Блейд никогда не воспринимал их всерьёз. Боли приходили лишь в моменты одиночества и меланхолии, а во время заданий Блейд всё равно ничего не чувствовал. Или, вернее, чувствовал это везде. Если болит всё — значит, не болит ничего. Щёлк. Щёлк. Щёлк. В тишине, прикрываемой лишь шумом ливня, Блейд отчаянно пытался нажать с нужной силой на колёсико зажигалки. Палец соскальзывал раз за разом, до тех пор, пока в воздухе не растёкся запах свежей крови. — Чёрт, — слегка смятым голосом пробормотал Блейд, сжимая зубами сигарету. Опять поранился. На большом пальце уже давно была незаживающая, стянутая белой плёнкой мозоль, которая в очередной раз порвалась и засочилась смесью крови и сукровицы. Кажется, ему и впрямь надо меньше курить. — Вот, — тихо позвал Цзин Юань, а затем протянул ему свою зажигалку. Всего один щелчок — и тонкое пламя окутало вытянутые зрачки Блейда. Потускневшие, бездушные зрачки, в которых не отражалось ни воли, ни жизни — только лишь сожаление, тлеющее на пепелище былого. Однако свет огня озарил его глаза, вернул им блеск и удивление, всего на мгновение, но даже оно всколыхнуло его сердце. Блейд опустил глаза и невольно вспомнил их прогулку в саду. Тогда Цзин Юань тоже предложил ему огонёк — легко и игриво, будто кошка, вильнувшая хвостом, однако в этот раз всё было иначе. В этот раз Блейд смотрел на предложение опасливо, будто не понимая, чем он заслужил право на эту сигарету. — Бери, — устало кивнул Цзин Юань и поднес зажигалку ближе. — Я не кусаюсь. «А должен», — отчаянно пронеслось в голове Блейда, пока туман вился у его дрогнувших губ. В этом тумане таяли лица, время и сожаления. Он поднимался кольцами вокруг двух поникших фигур, скорбящих в одиночестве по невысказанному и потаённому. Кто-то о сыне, кто-то о доме. У каждого из них было много того, о чем можно было поплакать, и Блейд был бы рад, если они унесли бы это с собою в могилы и сны. Но молчание дорого обходится, и прямо сейчас оно выворачивало их обоих наизнанку. Однажды Блейд уже промолчал — и теперь сидел здесь, разбитый и виноватый. — Когда я закончил учёбу, — хриплым голосом начал Блейд, выпуская дым через опаленные ноздри. — Мне не было равных. Я мог заключать любые контракты, мог отправиться в любую точку земного шара. Но не прошло и года, когда война пришла за мной. Вернее, за моей подругой. Женщины редко решаются на должность пилота, но она… Она была великолепна. Новая форма, густая коса и блеск азарта в глазах — Байхэн в своём сиянии не уступала звёздам. Главная заводила всей части, нарушительница спокойствия, но вместе с тем — талантливейшая из пилотов. Она рассекала небеса так вольно и смело, будто она родилась среди них, будто ей небо роднее земли. И, конечно, её огонь привлекал других, словно мотыльков. Блейд был совсем маленьким, когда впервые ее увидел. Тогда он только-только попал на воспитание к генералу Хуайяню, боялся собственной тени и не верил в то, что сложное ремесло ему покорится. Но во время очередного званого ужина Блейд заметил её — непокорную и нежную, яростную и влюблённую в жизнь. Она тогда протянула ему кувшин с вином, смеясь и краснея от пьянства, мол все будущие генералы должны учиться пить прямо с детства. Блейд смотрел на нее с ужасом и восторгом, удивляясь тому, как может жизнь бить из чужого сердца. Он хотел быть к ней ближе, хотел научиться любить этот мир так же сильно, как и своевольная покорительница небес. Поэтому он выпил. Он следовал за ней, как за путеводной звездой, рос и креп под её лучами. Когда характером Блейд стал невыносим, его клиенты и потенциальные начальники задабривали прежде всего Байхэн, потому что только ей он не хамил и только её мнение уважал. Ещё бы — робкий гадкий утёнок вырос в самодовольного горделивого лебедя, и он считал, что вправе слушать только талантливых и значимых людей. И поэтому только она могла повлиять на строптивца, но, говоря откровенно, не всегда этого хотела. Очень уж ей нравилось, когда Блейд задирал свой нос перед власть имущими, ничего не боясь и не стесняясь. Чем острее был ответ очередному губернатору, мол за эти три копейки они могут попросить о чертежах того бродягу у помойки, но никак не его, тем веселее поддерживала его Байхэн — изображала позади Блейда настоящий пожар своими руками, напоминая, что крутые парни не оборачиваются на взрыв. Но ничто не вечно под луной, и даже самый звонкий смех когда-нибудь утихает. В иные вечера, уже спустя много лет после произошедшего, Блейд иногда думал: — Может, это всё-таки я виноват? Ни я, ни она никогда не были сильно верующими, но когда бесконечно дразнишь судьбу — будь готов ко всякому, — с горькой усмешкой вспомнил Блейд, упрямо не смотря на Цзин Юаня. Гораздо больше его усталые глаза влекло мерцание вина в хрустальном бокале — то немногое, что он не мог запятнать и испортить. Когда война пришла в их дома, они были готовы. Блейд, что поклялся всю жизнь бороться с отродьями этого мира, и талантливейшая из пилотов, рассекающая небеса и вражеские убежища. Жар битвы, приказы, манёвры, муштра — всё это въелось в их плоть, опалило кости. Из-за этого каждый из них верил, что смерть им нипочём. Они ведь такие молодые, сильные и красивые. Но закон подлости гласит, что именно таким суждено пасть в огне и отчаянии. Блейд не верил, что это могло произойти. Не верил ни когда связь с Байхэн прервалась, ни когда её истребитель спикировал в землю. Не верил, пока разгребал обломки. Не верил, пока держал на руках изломанное обгоревшее тело. Он замолчал. Дыхание пусть и на мгновение, но сорвалось, выдавая дрожь. Хотя прошло уже так много времени, воспоминания о том дне до сих пор могли причинять боль. Не ту, в агонии которой разум бьётся: «а если бы спас», «а если бы успел», «а если, а если виноваты они!», а другую, такую тихую и пронзительную, которую Блейд никогда не хотел бы испытывать ни в одной из своих жизней. Когда пришло время стряхивать пепел, он всё ещё не находил в себе сил взглянуть на притихшего Цзин Юаня. Внимательно ли он слушал, скептично — плевать. Блейд провинился перед ним, позволив украсть самое дорогое, что было в его жизни, так что меньшее, что он мог предложить взамен — нудная и тоскливая правда. Больше у него не было ничего. — Кома и 90% ожогов тела, — вполголоса прошелестел он. — Врачи как попугаи повторяли, что не выживет. — И что ты сделал?.. Блейд равнодушно пожал плечами. Шмыгнул носом — почему-то знобило. — Я обратился к Шуху, — небрежно, будто говорил о букашке, поведал он. — У меня было достаточно связей, чтобы его разыскать. — Сын Яоши? — в голосе Цзин Юаня сквозило не удивление, но ужас. — Он самый, — Блейд криво усмехнулся. — Гений медицины и владелец черного рынка, прямо по стопам мамочки. Цзин Юань притих, обдумывая сказанное. История казалось ему невероятной, но одновременно и очень пугающей. Он не понимал, что было дальше — и, говоря откровенно, не хотел понимать. — Ты попросил его помочь? — осторожно спросил генерал. — Я попытался его убить, — отрезал Блейд. И воцарилась тишина. Каждый думал о своем: Блейд о холоде, Цзин Юань о страхе. Этот разговор давался им трудно, поэтому вино текло по бокалам все быстрее и быстрее. Генерал, хранитель этикета, пил долго и вдумчиво, а Блейд опалял себе глотку на скорость. Язык немного развязывался, а головная боль становилась мягче. — Я думал… — как-то неуверенно и обречённо продолжил Блейд. — Что смогу его припугнуть. Его не интересовало ничего из того, что я мог ему дать. И я тогда подумал: может, попробовать наступить ему на хвост? Ну, знаешь. Припугнуть мясника мясницким топором. — Не вышло?.. — Не вышло, — покачал он головой. Не вышло, зато он сам попал под занесённый мясницкий нож. Хотя Блейд не рассказывал подробностей — так, мол, попал на пыточный стол к безумному психопату, но против воли его движения снова задергались. Колени стучали, пальцы заворачивались в узлы. Даже сигарету — и ту едва получалось удерживать дрожащими губами. Он ничего не говорил, но воспоминания пронзили его голову вместе с собственным криком, который тогда Шуху из него вырывал. Резал, колол, ломал, сшивал… Раз за разом, раз за разом. До тех пор, пока от Блейда не осталось ничего, кроме безвольного, беспомощного куска мяса, изредка дёргающегося на операционном столе. — Когда попадаешь к маньяку — это одно, — сдавленно прихрипел Блейд в попытке усмехнуться. — А когда попадаешь к маньяку-медику — это совсем другое. Блейд и не думал, что столько крови, мяса и костей может быть в человеке. Оно все разрывалось, ломалось, растекалось, но никогда не кончалось. Даже если бы его глаза наконец лопнули, исколотые иглами, Шуху с удовольствием пересадил бы ему новые. И так по кругу, до тех пор, пока вдруг пульс у мяса не исчезнет насовсем. — Он предлагал мне сделку, — осторожно говорил Блейд, наконец уронив сигарету себе в трескающиеся болью ладони. — Или он продолжит, или я присоединюсь к ним. К их семейке психопатов, я имею в виду. Там и Нанук, и его ублюдки, и Яоши, и стерва Фантилия… Полный набор. С этими словами Блейд замер. Руки всё ещё тряслись, но упавшая сигарета вновь оказалась у его пересохших губ. Блейд удивлённо взглянул вперёд и понял, что это не его сигарета. Вложенная в молочную руку Цзин Юаня, она была новой, не пережёванной и не измятой. В глазах Цзин Юаня не было сочувствия, но была невыразимая печаль. Такая, с которой любовник смотрит за болезнью своей любовницы, не зная, как ей помочь. — Я помогу. Продолжай. Второй рукой он зажёг сигарету и наклонился ближе. Блейду оставалось лишь чуть податься вперёд и сделать затяжку. От этой мысли все органы переместились не на свои места. — Я уж не помню, как там всё вышло, — ошарашенно продолжил он, не в силах отвести взгляд. — То ли пожар случился, то ли Шуху избавлялся от улик… В любом случае, я сбежал. — Нанук и Яоши не погнались за тобой? — Погналось их чадо, Фантилия. Мы долго друг от друга бегали, пока спустя почти десять лет она меня наконец не поймала. Предложила вернуться в семью, как только я закончу дела. — И ты взял контракт на год, — задумчиво закончил Цзин Юань. — Злишься? Цзин Юань замолчал и опустил глаза. Тяжёлый, шумный вздох сорвался с его рта, выдавая эмоции лучше любых слов. Одной рукой он придерживал сигарету у лица Блейда, второй — пытался взъерошить себе затылок. Это иногда отрезвляло, помогало встряхнуть мысли и чувства. Хотя как можно было встряхнуть тот хаос, который остался после слов Блейда — не ясно. Злился ли он? Что Блейд использовал его и прикрылся им, как живым щитом? Злился ли за то, что по его вине сейчас Яньцин неизвестно где и неизвестно с кем, оторванный от дома и не факт, что вообще живой? Злился ли за то, Блейд привёл за собой врага на порог его дома? Хотел бы. Но не мог. Как не мог злиться на кошку, что бежит от собак и забивается под его порог, как не злится на птицу, из голода обклевавшую его любимые кустарники. Пусть Блейд и человек, но Цзин Юань едва ли мог его таким воспринимать. Кошка — да. Напуганная, израненная кошка, которая пытается спастись, как и все вокруг. Переживал ли Цзин Юань за свою семью? Разумеется. Злился ли на Блейда? —… Нет, — ответил он спустя долгое молчание. — На тебя — нет. Но разозлюсь, если не поможешь вернуть Яньцина домой. Ведь спасшаяся кошка как минимум должна охотиться и приносить в дом грызунов и удачу. Когда сигареты выкурились, а вино испилось, гроза на улице разразилась со страшной силой. Белые полосы хлестали по тучам, ливень бил драгоценные камелии. Блейд слегка задремал в своём кресле — нельзя, конечно, но вино после стольких лет как-то слишком сильно ударило в голову. В полудрёме он наблюдал, как Цзин Юань сам прибирает со стола. Вытряхивает пепел, убирает пустой кувшин, вытирает капли. Как настоящий хозяин, который радеет за свой дом и пытается его уберечь. Не то засыпая, не то теряя сознание, Блейд грустно подумал, что немного ему завидует. Совсем чуть-чуть. Дом, семья, сытный ужин каждый день… Мягкость и любовь. Недостижимый рай. Однако вибрация телефона потревожила его дремоту, заставила утробно рыкнуть. Вечер таял и утекал меж пальцев сигаретным дымом, и сознание Блейда вместе с ним. Он небрежно нашарил в кармане треснувший телефон, но из-за алкоголя взгляд помутнел, пальцы окоченели. Он вглядывался в экран, но так и не смог разглядеть, кто ему звонил. — Поставь на громкую, — хрипло попросил он, протягивая телефон Цзин Юаню. С помехами и ужасным звуком телефон взорвался шорохом и странным методичным стуком, будто по клавиатуре. С тихим влажным хлопком из динамика наконец донеслось: — Отследила я вашу тачку, — ленивый девичий голос потянулся, словно жвачка. — Ого, они доехали аж до заброшенного завода, который строили за городом. Координаты пришлю. Блин, Блейд, ты в следующий раз смски пиши, а не ори в трубку, делов-то на три минуты. — Спасибо, Серебряный Волк, — хрипло поблагодарил Блейд, и девочка отключилась. В воцарившемся молчании Цзин Юань и Блейд посмотрели друг на друга. И в глазах обоих горело желание убивать.