Меланхолия бродячей кошки

Звон. Он слышал какой-то странный звон. Не такой, который обычно звенит в голове после сотрясения мозга, но и не такой, с которым бьются стёкла в доме. Этот звон напоминал мерцание колокольчиков, маленьких, хрупких и серебряных. Такие обычно дарят детям в качестве оберегов. Старомодная традиция, на его взгляд. И очень опасная. Вдруг браслет зацепится за что-нибудь и ребёнок поранит руку? Сознание возвращалось к нему неохотно и очень болезненно. Сперва казалось, что эта странная боль, мурашками окутывающая конечности, была как белый шум, даже холодила немного. Но чем яснее прощупывались мысли в мягком мозге, тем сильнее приходило осознание, что эта белая боль — всего лишь первая реакция на жгучую, выламывающую каждую клеточку тела агонию. Болело всё. Руки, ноги, пальцы, веки, кости, лёгкие и даже селезёнка. Чем больше сознание прокатывалось волнами по его телу, тем отчётливее Блейд ощущал своё тело — и тело это умирало, скручиваясь в судорогах. Господи, он всё ещё жив. Вопреки ожиданиям, радости Блейд не почувствовал. Напротив, захотелось уподобиться Яньцину и захныкать от обиды — столько раз пытался убиться обо всех подряд, но всё равно оставался живым. Уже и Фантилии позволил вонзить нож ему в бок, и в неравной драке вцепился, и наверняка себе сломал что-нибудь, но даже этого не хватило, чтобы упокоить его с миром. Или, возможно, кто-то дюже неравнодушный приложил к этому руку. Блейд на пробу двинул рукой и тут же поморщился — бинты, иголки и стойкий запах спиртовой зелёнки. Будто Блейда химическим оружием попытались придушить, а не вылечить. Но если отбросить капризность, которой он понахватался от генеральского мальчишки, это место было очень даже неплохим. Подушки под ним напоминали облака, а всюду, куда он бросал свой едва проясняющийся взгляд, было что-то мягкое — простыни, пледы, одеяла. В такой огромной кровати даже при самом беспокойном сне невозможно удариться обо что-нибудь, поцарапаться… Из главных злоключений тут можно разве что кошку потерять, такую же белую, как и пушистый хлопок. Стоп… кошка?.. Мими недовольно подняла свою огромную косматую голову и выразительно зевнула. Её тело подпирало собою одну из ног Блейда, и кошку это вполне устраивало. Но его суета, попытка подняться, эта дурацкое дерганье во сне изрядно её раздражало. Обиженная, она поднялась на гибкие лапы. Свет мерцающих звёзд скользил по её белоснежной шёрстке, когда она в два прыжка перебралась из чужой постели на кресло, обитое красным шёлком. В ночной темноте, озаряемой только наливающейся серебром луной, она казалась такой же большой, как и фигурка, в три погибели сжавшаяся на стуле. Блейд упрямо уронил голову на бок, чувствуя, как аромат свежестиранного белья и залежавшегося тела проникает ему в ноздри. Надо же, даже вкус чувствует. Значит, нос на месте? Свернувшийся комочком мальчик на кресле беспокойно дремал. В тенях его веки казались какими-то неестественными, яркими. Если бы лунный свет немного больше выглянул из-за тяжёлых парчовых штор, то Блейд бы увидел, что все глаза и переносица мальчика не яркие, а красные, заплаканные. Вместо белого облачного одеяла на нём всё та же голубенькая пижама, вместо игрушки и подушки — собственные руки, тоже перебинтованные, прямо как и у Блейда. Тяжело вздохнув (и вздрогнув, когда режущая боль пронзила ему лёгкие) и в очередной раз подумав о том, как он ненавидит детей, Блейд неловко поднялся. Слава небесам, его не напичкали всякими катетерами и капельницами, но, судя по расплывающимся синим пятнам на запястьях и локтях, откачивали его долго и мучительно. Хоть суставы ему и не подчинялись, а в руках и вовсе растаяла любая сила, всё же Блейд смог неловко схватить мальчика в охапку и перетащить к себе на кровать. Потревоженная кошка заурчала, стрельнув голубыми глазами, но не поцарапала — побоялась навредить маленькому хозяину. — Ты всегда был таким тяжёлым? — шёпотом спросил Блейд, тяжело заваливаясь обратно на постель. Яньцин, конечно, не ответил. Он явно не спал уже очень и очень долго, поэтому сейчас его можно было нести куда угодно — не проснётся, только доверчивее будет жаться к чужим рукам, прямо как котёнок, нуждающийся в ласке. А Блейд в очередной раз позавидовал его безмятежности — надо же, тратить столько слёз и сна на какого-то чужого покойника? Маленькому генералу не к чести опухшее лицо и покрасневшие глаза. Блейд с трудом уложил его на кровати. Сколько он провёл вот так, завязавшись в морской узел? И ведь не отвлекла ни собственная мягкая кровать, ни кошка, ни даже еда — Блейд почти сразу заметил на тумбе возле кровати нетронутую тарелку с кашей и почувствовал, как горечь расплылась на корне языка. Маленькое, исхудавшее от стрессов тело наконец расслабилось, оказавшись на постели и в тепле. Вместо игрушки Блейд вложил ему в руки один уголок этого безразмерно огромного одеяла; оставшейся же частью слегка неловко, но надёжно накрыл его до самого носа. Однако на мгновение, так и не убрав руку, Блейд замер. Это было так странно — видеть Яньцина таким беспомощным и таким… Стойким? Ночь укрывала его бледное лицо, залегла морщинкой между тонких бровей. Его черты всё ещё источали невинность и мягкость, но вместе с тем что-то в нём незаметно изменилось. Блейд не понимал, что именно это было: он даже потянулся к нему, смахнул с его встревоженного личика щекочущие золотые прядки своими перебинтованными пальцами. Словно пытался понять. Но мальчик во сне фыркнул и зарылся носом в уголок одеяла. Ах, нет. Всё тот же Яньцин. Со вздохом Блейд убрал руку. Пусть отдыхает. Этот мальчик всего за пару дней стал героем, так что это меньшее, чего он заслуживает. Не осознавая, что за блеск отразился в его гранатовых глазах в этот момент, Блейд чуть примял одеяло и поднялся с постели сам. Почти сразу же почувствовал, как все органы рухнули вниз, вставая на свои законные места — и инстинктивно ухватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Пронзительная боль расплылась по боку вместе с маленьким кровавым пятнышком поверх тугих бинтов. Надо же, закутали его на совесть, словно дорогую мумию, но это всё равно не спасло от агонии полуживого тела. Честное слово, лучше б его оставили там, у завода. Меньше бы возни было и меньше страданий. Прикрыв за собой дверь, чтобы не разбудить мальчика, Блейд медленно и неловко побрёл по пустому молчаливому коридору. В доме царила прохлада из-за раскрытых окон, но всё ещё недостаточная для того, чтобы прятаться от неё у каминов и в тяжёлых одеялах. По лужицам света, проникающим в окна проветривающихся комнат, Блейд шагал осторожно и тихо. Иногда останавливался, чтобы перевести дух, иногда — если голова кружилась слишком сильно от взгляда на собственные ноги, босые и слегка озябшие. Одну ступню тоже закутали в бинт. Порезал, что ли… Ступая по чуть поскрипывающим половицам, Блейд невольно поймал себя на мысли, что ему холодно. Кроме домашних штанов — очевидно, позаимствованных из хозяйского гардероба — и бинтов на нём не было ничего. Из-за этого он чувствовал, как лёгкий сквозняк скользит по его обнажённой, исполосованной шрамами коже. Убаюкивает. Он нашёл генерала на террасе, ведущей в сад. В шелесте влажной листвы и аромате грушевого вина, вьющегося из открытой бутылки рядом с ним, Цзин Юань казался таким же тихим и меланхоличным, как и сама ночь. Лунный свет отражался в глади сонного пруда и в капельках дождя, всё ещё покачивающихся на траве после недавнего ливня, из-за чего казалось, будто во всём саду мерцали тысячи светлячков. Этот мягкий свет наполнял его бокал и рассеивал его мысли, слишком терпкие, чтобы оставаться в голове. На Цзин Юане была его домашняя одежда и большой чёрно-белый халат, наброшенный на сутулые плечи небрежно, будто из обязательства, а не из желания согреться. Длинные пальцы покачивали бокал, а тихий взгляд наблюдал за огоньком лунного света, сверкающего в стекле. Пол скрипнул под босыми ступнями Блейда, и Цзин Юань оторвался от своего пьянства, повернув к нему голову. В остекленевших глазах не было удивления, но была ужасающая, пробирающая до самого нутра грусть, в сравнении с которой озноб Блейда казался простым неудобством. Никто из них не сказал ни слова. Цзин Юань чуть покачивающейся рукой указал на половицы рядом с собой, и Блейд неловко принял приглашение. Ему всё ещё тяжело давались движения, так что грохот, с которым он сел, напоминал скорее грохот брошенного на землю мешка с картошкой. — Как твои раны? — тихо спросил Цзин Юань, не сводя с него взгляд. — Рад, что ты очнулся. Блейд вздохнул. Вообще-то, Цзин Юань перепутал фразы местами, но поправлять он не стал. — Нормально, — хрипнул Блейд. — Курить только хочется. — Врач сказал, что нельзя, — сонно пробормотал Цзин Юань, уперев локоть в колено, а кулак — в щёку. — Никаких сигарет. — А лекцию по алкогольной зависимости он тебе не прочитал? — съязвил Блейд, а генерал в ответ пьяно усмехнулся. У него не было настроения спорить. У него вообще не было никакого настроения: его мысли, его тело, его чувства, — всё это как-то парило над землёй, не имея формы и содержания. Он был словно что-то неосязаемое, что-то мягкое и нежное, будто облако или податливая глина. Блейд мельком взглянул на бутылку и понял, что выпитая половина уже растеклась по щекам Цзин Юаня горячим румянцем. И лицо розовело, и губы улыбались… Но в глазах всё равно царила печаль. — Может, и прочитал, — чуть виновато пробормотал Цзин Юань, очаровывая Блейда обманчивыми улыбками. — Кто его знает? — Тоже мне, «Божественное Предвидение», — фыркнул Блейд. Не найдя ничего другого самоуничтожительного, он потянулся к бутылке. Краем глаза, всё ещё тлеющих в болезненном пробуждении, он заметил, что молочная рука Цзин Юаня тихо сжалась в кулак. Блейд поднял взгляд выше в попытке понять, что рассердило генерала, но вдруг удивлённо понял, что глаза Цзин Юаня стали уж совсем бесцветными. В ночной темноте, озаряемой включёнными на террасе ночниками, даже его родинка, придающая его лицу невероятное очарование, теперь казалась не то грязью, не то непролитой слезой. Оказывается, похищение Яньцина сказалось не только на Блейде. На нём оно полегло шрамами, сотрясением мозга и парой дней бессознательного, а вот на Цзин Юане… Что чувствует генерал, глядя на своего окровавленного наследника над полуживым трупом? Что чувствует отец, пытающийся утешать израненного сына? И что чувствовал Цзин Юань тогда, когда выпрыгнул из машины и примчался к рухнувшим на землю Блейду и Яньцину? — Ты не отвечал, — тихим, смазанным голосом рассказал Цзин Юань. — И я решил прийти сам. «И для генерала, который должен только отсиживаться в тёплом кабинете, это было настоящим самоубийством», — хмыкнул Блейд про себя и сделал глоток, не зная, что ещё ответить. Тут же он поморщился, ему будто кислотой облили горло. Не груша, не виноград и даже не ягоды — Блейд не знал, сколько градусов было в этом вине, но по ощущениям оно не уступало даже самому забористому алкоголю из Белобога. В ту же минуту Цзин Юань мягко забрал бутылку и сжал его перебинтованную руку своими, большими и тёплыми. — Не надо, не пей, — бормотал он виновато. — Тебе вообще нельзя ничего подобного. — Если ты не заметил, я чуть постарше, чем твой сын, — разъярённо прошипел Блейд, но тут же прикусил язык — от этого печального взгляда у него всё внутри перемешалось, хотелось уступить, отвернуться, накинуть на Цзин Юаня полотенце… Из-за этого у Блейда голос притих, да и слова стали неувереннее. — Я не хрустальный, не надо со мной возиться. — Знаю, прости, — тяжело вздохнул генерал, не отпуская его руку. Напротив, он стал её медленно поглаживать, проходясь по бинтам и выползающим из-под них шрамам. — Да… Врач сказал, что тебе ничего не угрожает, но раны всё равно тяжёлые. — Не тяжелее, чем когда-то были. И замолчал. Прикуси он язык снова — брызнула бы кровь. За один только этот вечер он наговорил столько, что хватило бы на печаль какого-нибудь маленького городка. Маленького городка или необъёмного сердца Цзин Юаня. Он поджал свои бледные губы, волосы густой гривой спрятали его взгляд. Казалось, что он хотел ещё так много всего сказать, но ничему не находил слов; он боялся, что любая его фраза снова заденет, ранит, оттолкнёт. Они сидели в тишине, каждый думая о своём, пока Цзин Юань вдруг не решил сделать нечто такое, что не потребует слов. Он склонил голову ниже и коснулся поцелуем ладони Блейда. Дрожь пробежала от кончиков пальцев до самого сердца, когда Блейд в ужасе почувствовал этот мягкий поцелуй, такой неуместный, такой странный и такой… Отчаянный. Когда Блейд закрыл рот, из которого так и не сорвалось ни одного проклятья, он заметил, что рука замёрзла ещё сильнее. Не от холода, от влаги, капнувшей ему на запястье. Кап-кап. Тяжёлые, мокрые ресницы Цзин Юаня дрогнули, выдавая его страх. В немой тишине Блейд услышал, как прошелестел шорох одежд и сдавленный всхлип. — Прости, — как молитвой просил Цзин Юань, ломаясь голосом всё больше и больше. — Прости, это… Минутная слабость. Прости старого дурака. «С дураком и не поспоришь», — скептично подумал Блейд, но тут же сдавленно вскрикнул. Тяжёлые руки Цзин Юаня, напитанные силой алкоголя, дёрнули его вперёд и затащили на чужие колени, вызвав недоумение и боль — швы на боку затянули, вынудив поморщиться. Чтобы не оказаться в слабой позиции, Блейд успел перекинуть свою ногу через бёдра Цзин Юаня, и теперь они сидели друг напротив друга, только прижимались крепко, так, что один чувствовал сердцебиение другого. Когда боль утихла и шок прошёл, Блейд смотрел сверху вниз на Цзин Юаня и ничего не понимал. Его алые глаза казались совсем чёрными из-за того, с какой силой расширился в багряной радужке зрачок. Он чувствовал, как его озябшее тело сгребли в охапку, как тяжёлый халат Цзин Юаня всё-таки скользнул с генеральских плеч и тут же окутал его самого теплом. Густой запах сандала и вина похоронил под собою прерывистое дыхание Блейда, не оставив ему ни капли сопротивления или упрямства. — Прости, — снова и снова бормотал Цзин Юань, закутывая его как куклу в свой халат. — Ты замёрз, а я тут болтаю. Может, хочешь есть? Ты спал почти три дня, наверняка ты голоден. — Нет, стой… Да погоди ты! Блейд наконец рыкнул, и Цзин Юань уставился на него своими влажными туманными глазами. Блестящие дорожки слёз тянулись по щекам, делая и без того грустное лицо ещё более беспомощным и даже жалким. Цзин Юань порывался встать, не понимая, что по-прежнему прижимает к себе Блейда за талию, и остановить его можно было лишь одним способом — обхватить ледяными шершавыми руками его мокрое, мягкое лицо и уставиться в рассеянные глаза своими, ошарашенными и чёрными. А как остановишь — так и застынешь, не в силах сопротивляться и говорить. Блейд не видел, не слышал, не дышал. Он просто чувствовал на себе эти сильные руки и пьяный, такой невыносимо потерянный взгляд. Алкоголь не стёр личность Цзин Юаня, но растворил ту твёрдую, холодную сталь, в которую облачил своё сердце ради своего сына и тысячи других людей. Блейд смотрел на него и гадал: и как может вся эта меланхолия уместиться в таких прозрачных глазах? Он даже провёл руками выше, зачёсывая пушистую белую чёлку, но не нашёл ни морщин, ни шрамов, ни чего бы то ещё, что могло бы объяснить эту невыносимую грусть. Оставалось лишь смотреть на это туманное, но всё ещё красивое лицо, укрытое тенью сожалений, и молчать, боясь нарушить тишину. — Прости, — шепнул он без голоса и без сил. — Блейд, я… — Инсин, — вдруг перебил его Блейд, сам не зная, что за чёрт потянул его за искусанный язык. А когда глаза генерала стали ещё больше и ещё удивлённее, Блейд ещё тише повторил: — Не Блейд. Инсин. И признание — не ему, а себе самому. Маленькое и сентиментальное напоминание о том, что под трещинами страшного и закалённого меча всё ещё пульсировала нежная плоть. Это имя уже давно ничего не значило ни для него, ни для кого-либо ещё. Блейд, маньяк, убийца, наёмник, оружие — как его только не называли, рассекая тело новыми шрамами, а душу — сожалениями. Но он не сопротивлялся. Человек без воли, нож без стали — кто он такой, чтобы пытаться с этим бороться? Но прямо сейчас, сидя на коленях Цзин Юаня и дрожа под его тяжёлым халатом, он смотрел в эти золотые глаза и пытался найти себя. Теплая кровать, сытная еда, сын и кошка… Любовь, давно позабытая и утерянная. Недостижимый рай. На мгновение Блейд поддался этому желанию. Может, от ран его воля так ослабла, или Цзин Юань казался ему слишком жалким, или, быть может, тот внезапный жгучий глоток так помутил его разум… — Инсин… — томно протянул Цзин Юань, от чего по спине Блейда пробежали мурашки. Он будто бы раскусывал диковинную сладость. — Инсин… Красиво. А потом вдруг прижал его ближе и впился в его губы своими. Сердце к сердцу, человек к человеку. Какая-то маленькая часть Блейда сопротивлялась происходящему: не стоит, не нужно, неправильно, неуместно, — но это чувствовалось таким крошечным, таким надуманным предлогом, что никто не задумывался о нем серьезно. Возможно, Блейду было просто жалко напившегося и впавшего в тоску генерала, а может у него не было сил сопротивляться, в любом случае он позволял Цзин Юаню углублять поцелуй, кусать его и виновато зализывать следом. Его теплые молочные руки дрожали, прижимая Блейда как можно ближе, словно Цзин Юань боялся, что всё это вот-вот исчезнет. — Прости, — виновато шептал он, набрасываясь все больше и больше с поцелуями. — Прости меня, прости, только останься. Прости. И целует. Прости. И снова целует. Прости. И целует, целует, целует. Они перепутались на террасе, сцепились, будто два израненных зверя. Куда-то ползли, отворяли какие-то двери, вламывались в гостевые комнаты, задевая и бокал, и вино — все равно оно горько переплелось в их дыхании. Когда Блейда мягко уронили на заправленную постель, он болезненно нахмурился — кровавое пятно на боку расползалось всё больше, вынуждая перебиваться с дыханием и напрягаться под чужими руками. — Ты ранен, — запротестовал Цзин Юань, нависая над ним. — Нет, так нельзя… И попытался отстраниться, но его за воротник пижамы схватила чужая перебинтованная рука. — А ты пьян, — рыкнул Блейд, с силой дёрнув вниз и опалив ему губы своими. — Но я же не жалуюсь! И укусил его сам, пуская меж языков кровь и волнение. В отличие от Цзин Юаня, он даже не думал быть мягким и податливым. Нет, Блейд — это кровь, когти и шрамы, это вечная буря, которая никогда не утихнет и никогда не успокоится. Даже сейчас, так грозно целуясь, он не переставал царапаться и оставлять Цзин Юаню синяки, сжимая его плечи до дрожи и рыча ему в губы. Но Цзин Юань? Ох, отстранившись он понял, что за создание под ним лежит. В ручьях чёрных гладких волос, чуть растрепавшихся у раскрасневшегося лица, Блейд смотрел на него дико и почти обиженно. Губы горели — Цзин Юань даже провёл по ним кончиками пальцев, собирая капельку крови и размазывая её на манер вишнёвой помады. Но даже так взгляд Блейда не изменился. В лунном свете, опадающем белыми листьями на их кровати, в нём царила всё та же непокорная гордость и тьма. Кошка. Строптивая когтистая кошка, которая никогда не подчинится никому, кроме своего хозяина. — Что не так?.. — чуть раздражённо спросил Блейд. В его теле распалялось давно забытое возбуждение, которое клокотало в нём и хотело высвободиться поскорее. Но торопиться — значит нарваться на острые коготки. Уж в чем в чем, а в укрощении Цзин Юань мастер. С этой странной и соблазнительной мыслью Цзин Юань наклонился вновь, но не к желанным красным губам, а гораздо ниже. — Нгх! Блейд вдруг обмяк и зажмурился, чувствуя, как жар и мурашки волнами омывают его тело. Шершавый язык Цзин Юаня скользил по его венке — собирал солоноватый пот, убаюкивал биение жил. Лицо Блейда вдруг раскраснелось, а дрожь разбила всё тело, когда Цзин Юань уже губами прижался к местечку под его ухом. Подлец хоть и притворялся мягким и нежным, но его поцелуи и прикосновения никогда не выдавали этого — Цзин Юань целовал властно, глубоко. Пока губы ласкали шею, осыпая порхающими поцелуями его кадык, ключицы и плечи, руками он гладил, прижимал, убаюкивал. Каждый шрам, выпирающий из бинтов, он ласково прослеживал по всему телу, будто пытаясь залечить, забрать их боль себе. А Блейда лихорадило. Его распирало от этого непостоянство — то его талию сжимали, срываясь от нетерпения, то затыкали нежнейшим поцелуем; пока ладони скользили по его животу, опасливо забираясь под резинку штанов, губы касались его чувствительной шеи, вынуждая выгибаться и кусать губы. Цзин Юаня было слишком много, слишком горячей казалась его кожа и слишком властно впивались его руки в чужие бёдра. Он словно и сам не понимал, что творил: он хотел сжать Блейда в своих руках, завладеть им, заполнить собою всю его израненную душу, но вместе с тем хотел ласкать, нежить, умолять быть с ним и позволить о себе заботиться. Цзин Юань не владел собой, ему более не подчинялись ни его движения, ни даже собственное сердце. Они целовались, кусались и продирались сквозь собственные предубеждения и страхи. — Ах… И… Инсин? — прошептал Цзин Юань удивлённо, нависая над распалённым, похожим на оголённый провод Блейдом. Тот глядел дико, как-то загнанно, будто вдруг очнулся от долгого сна. — Я не… — пробормотал Блейд своими припухшими губами. — Ничего. Отвернулся, прикрыв глаза. Переводил дыхание. Прятал слова. — Эй, — мягко позвал Цзин Юань, с лаской протягивая руку к чужой груди с колотящимся сердцем. — Инсин. Ну же, посмотри на меня. Пожалуйста… От этого игривого, но встревоженного тона все внутри Блейда перевернулось. Как только хватало совести этому подлецу так бессовестно манипулировать им, будто девицей, не знающей мужской любви? Но если подумать… Если очнуться всего на секунду от этих сладких объятий, если вспомнить, что на одной постели сплелись две противоположности — уважаемый генерал, светило общественной морали, и наёмник, наворотивший в своей молодости дел и теперь скрывающийся от закона и нормальной жизни… Разве можно оставаться таким же спокойным? Да, Цзин Юань отдавался охотно, будто бы только и ждал подходящего момента, но Блейд? Покушался на то, чего не заслуживал. — Инсин, — шепнул Цзин Юань понимающе, с полной нежности улыбкой. Он вдруг перехватил его сжавшуюся в кулак руку, распрямил окоченевшие пальцы и позволил им прильнуть к румяной щеке. Тёплая. — Инсин, — продолжал повторять он, наслаждаясь тем, как это имя мерцает на дне чёрных глаз Блейда. Ласкаясь о его ладонь, будто большой кот, Цзин Юань мурлыкал. — Всё хорошо. Я тут. И я весь твой. И поцеловал, мерзавец, прямо в ослабшую ладонь. — Я твой… — шептал Цзин Юань, разгораясь солнцем в его руках. — Только твой… А затем он растекся воском по чужой коже. Целовал, гладил, ласкал — всеми силами уводил от гнетущих мыслей, позволяя Блейду думать лишь о нём одном, о его жарких прикосновениях и о жидком огне, что бурлит всё ниже и ниже. — Черт! — Блейд выгнулся и вцепился в плечи Цзин Юаня, когда его рука скользнула ему под штаны и накрыла возбуждение. Он знал, что Блейду всё ещё тяжело, что разум трещит по швам, а тело кровоточит, и потому не оставлял ему даже выбора: он ласкал все те места, из-за которых позвоночник Блейда плавился, а бёдра инстинктивно подались вперёд. Ему было душно, жарко и так много всего, что душа словно вытекала из него вместе с кровью и потом. Они тёрлись друг о друга, словно животные, слипались воедино и дышали друг другу в губы, шепча несусветную чушь. Цзин Юань все болтал и мурлыкал, ласкался и нежился, а Блейд никак не мог ему помешать — как только он открывал рот, Цзин Юань тут же целовал и гладил так, что вместо рычания с губ Блейда доносились только беспомощные всхлипы. Цзин Юань прослеживал каждый его шрам, каждую царапину, счёт которым Блейд уже давно потерял. Он шептал ему признания в губы, в его точёную челюсть, в острые ключицы. Слова раскаленным дыханием омывали его крепкую перебинтованную грудь, руки скользили по размякшим бёдрам. Блейд зарывался затылком в подушки, сжимал пальцами чужие белоснежные пряди, будто не зная — хочет он оттянуть жадную львиную голову или прижать ближе. Губы, шея, ключицы… Грудь, пресс, бока… — Мне жаль, — пьяно шептал Цзин Юань поверх красного пятна у Блейда под рёбрами. — Не позволю, больше никому не позволю. И вновь целовал, спускаясь всё ниже и ниже. Они словно погрузились на самое дно — движения придавило толщей воды, слова затерялись эхом на морских глубинах. Не было больше ни постели, ни стен, ни сожалений, — только два тела, переплетённых между собой. — Сто—! Блейд выгнулся и приглушил собственный крик ладонью. Влажный, горячий рот Цзин Юаня накрыл его, опаляя все чувства. Его язык клубился, вылизывая прощение, творил нечто такое, что заставляло все мышцы Блейда сокращаться, пульсировать и гореть огнем. Горячо и мокро везде, но ещё хуже — дрожь в собственных бёдрах, так и норовящих дёрнуться вперёд, чтобы войти глубже и резче. Его ресницы трепетали. Сквозь навернувшуюся на них влагу Блейд видел, как между его бёдер расплывалось белое пятно. Эта сила, эта власть, что повелевала городом, теперь беспомощно ласкала его, наклоняясь всё ниже и придавливая свой язык всё размашистее, позабыв о гордости и чём бы то ни было ещё. Только желание отдавать и ублажать. Не позволит. Цзин Юань никому не позволит тронуть то, что принадлежит ему. Всё заберёт, всё защитит. Больше никто не занесёт над ними нож, больше никто не посмеет им приказывать. Больше никто. Больше никогда.