Химера

«Иногда, чтобы убедиться, что ты жив, достаточно услышать, как кто-то сжимает твоё горло. Остальное — иллюзия».

— из несанкционированных заметок Аркадия Бёрка, изъятых при обыске в Лютном переулке. Отдел Контроля за Чёрной Магией. Уровень допуска — только для Авроров.

Темнота была вязкой, как мёд, только обугленный. Гермиона спала, свернувшись на боку, дыхание прерывистое, но ровное. Сон не был лёгким — он был таким, каким бывает после победы: глухим, густым, переполненным отзвуками собственных поступков. Её пальцы были полусогнуты, словно всё ещё держали палочку, губы чуть приоткрыты, на виске — след от подушки. Тело болело, приятно тянуло мышцы, и это был почти наркотический отклик: да, ты всё ещё здесь, да, ты всё ещё способна, да, ты сломала его. Рабастан — с разбитым лицом, с трясущимися руками, с клеймом на лбу. Он будет помнить. Он будет молчать. Он уже молчит. И это… приносило странное удовлетворение. Тёмное. Обжигающее. Почти чужое. Гермиона пошевелилась. Что-то во сне дрогнуло, затрепетало в животе, как будто приближается что-то большое. Но это не было тревогой. Это было предчувствием. Слишком плотным. Слишком знакомым. Связка вспыхнула. Мгновенно. Как удар по нерву. Сердце — пропустило удар. Спина — изогнулась рефлекторно. Она проснулась — с рывком, с беззвучным вскриком, с паническим вдохом, когда лёгкие вдруг поняли, что воздуха недостаточно. Потому что её душили. Пальцы — чужие. Ледяные. На горле. Ладонь, сжавшаяся точно, резко, без возможности вздохнуть в полную силу. А бёдра — кто-то сидел сверху. Тяжесть была живая, движущаяся. Гермиона попыталась дернуться, инстинкт взвыл в голове: дышать! борись! заклинание! — но магия вдруг сжалась, как в кулак, потому что в связке бился импульс, бешеный, искрящийся, плотный, как сгусток молнии. Агрессия. Возбуждение. Возбуждение? — Доброе утро, — прошипела Беллатрикс. Голос её был низким. Опасным. Насыщенным адреналином и чем-то… жарким. Не лаской. Не любовью. Жестоким вожделением. Её колени были прижаты плотно по бокам Гермионы, юбка задралась, бёдра — белые, как фарфор, глаза — чёрные, как слизь в омуте памяти. В одной руке — сжатое горло. Во второй — палочка, кончик которой уже касался лба Гермионы. Лёгкое покалывание. Энергия. Угроза. — Знаешь, что забавно? — Беллатрикс медленно, как будто дегустировала каждый звук, провела кончиком палочки по виску Гермионы. — Я не спала. Совсем. Просто смотрела, как ты спишь. Такая умиротворённая. Смешно. После такого шоу… и — вот так, как младенчик. Улыбалась даже. Гадко. — С-с… — Гермиона хрипела. — Слезь… — Почему? — Беллатрикс наклонилась. Волосы щекотали лицо. Дыхание — мятное, с привкусом табака. — Боишься, что я что-то увижу? Или что тебе понравится? Пульсация в связке усилилась. Агрессия Беллатрикс была… пьянящей. Не укрыться. Не отключиться. Не подавить. Гермиона чувствовала её, как свою. Злилась. Хотела ударить. Хотела обнять. Хотела… — Я думала, — прошипела Беллатрикс, и её ногти впились в кожу Гермионы, — что ты слаба. Но вчера… — она цокнула языком, — …ты стала тем, кто заслуживает внимания. — Я… задохнусь… — прошипела Гермиона, и глаза её вспыхнули. Беллатрикс хмыкнула. Пальцы чуть ослабли. Только чтобы та могла говорить. Не больше. — А может, я и хочу, чтобы ты задохнулась? Интересно, как связка это почувствует? Мои пальцы на твоей глотке, твоя магия на моей коже… Ах, Кассандра, ты понятия не имеешь, как глубоко ты влезла в мой череп. — Ты… — Гермиона задыхалась. Лицо её было белым. Вены — напряжены. Но в голосе зазвенела сталь. — …ни черта не понимаешь. — А ты? — Беллатрикс наклонилась ближе. Лбом упёрлась в её лоб. Губы в полсантиметре. — Думаешь, я пришла тебя убить? — Думала, — выдохнула Гермиона. — Ха! — Беллатрикс рассмеялась. — И правильно делала. Я сама себя еле сдерживаю. После того, как ты врезала Рабастану… Я так хотела быть на твоём месте. Так хотела добивать. Слышать, как он скулит. А ты… ты забрала всё. Вся сцена — твоя. И это… меня взбесило. Пауза. — И завело. Гермиона замерла. Брови чуть приподнялись. Зрачки расширены. Она чувствовала её — как жар через стекло. Как наэлектризованный воздух перед грозой. — Ты больная, — выдохнула Гермиона. — И ты — тоже, — прошептала Беллатрикс, и, прежде чем та успела отвернуться, вцепилась губами в уголок её рта. Касание — как ожог. Медленное. Влажное. Яростное. Гермиона зашипела. Попыталась вывернуться. Не вышло. Беллатрикс снова вжалась в неё, прижалась бедром к бедру, грудью — к груди, и зубами — прикусила её нижнюю губу. Не сильно. Не до крови. Но до стыда. До желания. — Ты ощущаешь это, Кассандра? — прошептала она. — Как твоя магия течёт по моей коже. Как связка вибрирует. Это не просто похоть. Это — жажда. Ты напоила меня ею. И я хочу ещё. — Слезь с меня, — хрипло сказала Гермиона. Но голос её дрогнул. Она это знала. Беллатрикс это услышала. И усмехнулась. — Боишься, что не сможешь отказать? — Боишься, что я не откажу. Беллатрикс зарычала. Низко. Как животное. И поцеловала её. Глубже. Сильнее. С языком, с укусом, с нарастающим напряжением. Рука скользнула в волосы Гермионы, сжала. Прижала к себе. Связка вспыхнула. Мир стал маленьким. Только язык. Губы. Тело. Жар. Судорожное дыхание. И волны магии, словно кто-то поливал их изнутри проклятыми заклинаниями. Гермиона дернулась. Схватила её за плечи. И не оттолкнула. Притянула. Потому что тело хотело. Потому что связка требовала. Потому что ярость искривлялась в страсть. Потому что это было ненавистью. Потому что это было магией. Потому что иначе она бы не выжила. Когда они оторвались друг от друга — обе тяжело дышали. Волосы растрёпаны. Губы опухшие. На шее Гермионы — отпечатки пальцев. На лице Беллатрикс — царапина. Никто не произнёс ни слова. Только воздух. Только магия. Только безумие. — Никому. Ни слова, — выдохнула Гермиона. — Да хоть закляни это в себе, — фыркнула Беллатрикс, садясь на край кровати. — Это между нами. Между нашими ядрами. Между болью и силой. Она смотрела в темноту, как будто что-то там могло её остановить. Но ничего не было. Только ночь. Только затхлая тишина старого дома. Только жар на губах. Гермиона вытерла рот. Села. Провела рукой по лицу. Сердце стучало. Связка — дрожала. Она не знала, что с ней. Но знала одно: назад пути уже не было. И Беллатрикс… это знала тоже. Её взгляд был чёрным. Не цветом — сутью. Лицо чуть перекошено от сдержанного возбуждения, глаза горели огнём, который не отпускал с первой вспышки в поместье Лестрейнджей. Гермиона смотрела на неё — и в груди всё сжималось. Не от страха. От адреналина. От желания. От ярости, которая не нашла выхода в Рабастане. Он — был лишь разминкой. Пульс в горле бился, как чужая магия. Всё тело — на взводе. Она подалась вперёд. Молча. Без слов. Резко. Как хищник. Без предупреждения. Беллатрикс не успела отшатнуться — Гермиона уже оказалась на ней, толкнула в грудь, повалила на матрас, вдавила плечами в одеяло. Глаза — в глаза. Зрачки — как щели. Дыхание обжигало. — Хочешь жар? — прошипела Гермиона. — Получи. Она вцепилась в её губы. Не поцеловала — вцепилась. Зубами. Осторожно, но с угрозой. Тонкая плоть поддалась. Беллатрикс зашипела, но не оттолкнула — вцепилась в ответ. Рука в волосах Гермионы — потянула назад, обнажая шею. Вторая — рванула вниз, к пуговицам ночной рубашки. Пальцы дрожали. Но не от слабости — от ярости. От нетерпения. Пуговицы не расстёгивались. Они трещали. Летели в стороны. Хлопок ткани натягивался, трескался, открывая плечо, ключицу, тёплую кожу, пахнущую потом, магией и кровью. Беллатрикс прижалась губами к шее. Жадно. С шумным вдохом, как будто хотела вдохнуть её под кожу. Облизала. Прикусила. Гермиона застонала. Не слабо — резко, глухо, словно удар пришёлся в грудь. Связка дернулась. Вспыхнула. Вся магия между ними — как плотный туман, закрутилась вихрем. Каждое прикосновение отзывалось вдвойне. Эхо. Рикошет. Укус — и жар в спине. Движение — и взрыв в животе. Беллатрикс изогнулась. Схватила палочку. Почти машинально. Почти в ответ на нарастающее напряжение. Магия рванулась сквозь пальцы, будто яд, требующий выхода. — Круцио, — прошептала она, не раздумывая. Проклятие вспыхнуло. Больно — но не разрушающе. Резкий разряд, короткий, как поцелуй клинка. Гермиона вскрикнула — не от ужаса, а от удара по нервам. Всё внутри сжалось, выгнулось, отозвалось в связке, и та ударила в Беллатрикс обратно. Та тоже дёрнулась. Стон сорвался с губ. Они обе — дёрнулись, затряслись, но не оттолкнулись. Не остановились. — Держи, — выдохнула Гермиона сквозь зубы. — Не отпускай. Беллатрикс улыбнулась. Широко. Безумно. Улыбка, в которой не было ни капли жалости. Ни к себе. Ни к ней. Только восторг. Только одержимость. — Не собиралась. Круцио продолжало действовать — волнами. Слабыми. Жгучими. Под кожей. Как будто их тела поджаривали на медленном огне. Гермиона стиснула зубы. Подалась вперёд. Вцепилась в губы Беллатрикс — уже без слов, без спроса. Целовала так, как бьют. Губы — вспухшие, с каплями крови. Она облизала верхнюю губу Беллатрикс, втянула в себя, укусила, и та зарычала. Магия дернулась. Связка задрожала. Это было больно. Это было жарко. Это было больше, чем физика. Проклятие било по ним обеим. Не давая сбиться, не позволяя расслабиться. На грани. Боль, возбуждение, магия. Всё смешалось. Их тела двигались, как единое. Без ритма. Без цели. Только чтобы почувствовать. Только чтобы сгореть. В какой-то момент Беллатрикс прошептала: — Если ты умрёшь… — и её голос дрогнул. — Я сдохну. Но перед этим вырву тебе душу. Поняла? Гермиона смотрела ей в глаза. Улыбнулась. Кровь на губах. Свет в глазах. — Вырви. Только не сейчас. И она снова поцеловала её. Жадно. Грязно. Глубоко. Как будто этим могла перекричать всё: Рабастана, Орден, Лорда, войну. Как будто язык — был заклинанием. Как будто губы — был выходом в мир, где всё сгорело, но пепел пахнет правдой. Круцио всё ещё вибрировало под кожей, словно вены заполнились раскалённой ртутью, и каждой каплей этой боли они как будто приближались к какой-то новой форме истины — грязной, обнажённой, чудовищно честной. Беллатрикс держала проклятие, как держат руку на горле — не убивая, но давая почувствовать, как легко можно лишить воздуха. И в этом было больше признания, чем в любом «ты моя». Гермиона дрожала. Вся. До самых костей. Но не от страха — от ярости, жадности, желания, которое вырывалось наружу, как магический всплеск при сильнейшем проклятье. Она смотрела на Беллатрикс, на её растрёпанные волосы, перекошенное лицо, зрачки, расширенные до невозможности, и не могла больше терпеть. Ткань платья под пальцами натянулась. Хруст — не от случайности, а от намерения. Корсет — слишком тугой, слишком правильный — треснул сбоку, шнуровка сдалась под силой злости. — Твоё чёртово позёрство, — прохрипела Гермиона, рванув второй рукой оборку, подлезая под тяжёлую ткань, — надоело. Пальцы скользнули по коже. Горячей. Потной. Напряжённой. Беллатрикс только зарычала в ответ, выгибаясь. Оскалилась. И, не выпуская из ладони палочку, наклонилась к её шее. Укус — резкий, как удар. Словно хотела выдрать кусок. Боль отозвалась в связке, и Гермиона вскрикнула, но не отстранилась — наоборот, ещё сильнее вцепилась в её платье, разрывая его остатки. Беллатрикс оставляла следы намеренно. Не просто лаская. Она метила. Угрожающе, жадно, будто в этих болезненных поцелуях говорила без слов: «Ты моя. Только моя. Никто больше не посмеет». Каждый засос — клеймо. Каждый укус — напоминание. И Гермиона это чувствовала. В связке, в пульсе, в жжении под кожей. Ей не нужно было слышать. Её тело всё уже поняло. Круцио — волна, не стихавшая. И она не хотела, чтобы стихала. Это проклятие стало ритмом их близости. Пульсацией, которая подстраивала их дыхание, удары сердец, вибрации магических ядер. Было страшно. Было дико. Но в этом было по-настоящему. Рука Гермионы обвила спину Беллатрикс, ногти вонзились в кожу. Вторая — сползла к бедру, цепляя острые складки платья, стягивая его с тела, обнажая бледность, на которой каждый магический импульс отразился бы, как шрам. И Беллатрикс стонала — не слабо, не капризно, а будто вырывая звук изнутри. Как будто Гермиона прикасалась не к телу, а к самому ядру её сущности. — Ты это чувствуешь? — прошептала Беллатрикс, её голос сорвался, дрожащий, но не слабый. — Это твоя магия во мне. Твоё… проклятое… нутро. Гермиона не ответила. Слова казались ненужными. Всё, что нужно, уже происходило — в дыхании, в царапинах, в толчках связки, в том, как под ней изогнулась Беллатрикс, продолжая держать заклятие, словно сама зависела от этой боли. В какой-то момент рука Гермионы дрогнула. Движение — и Круцио стало сильнее. Их накрыло новой волной. Обе застонали — глухо, почти синхронно, будто выдохнули собственные души. — Не отпускай, — прошептала Гермиона, прижимаясь губами к уху Беллатрикс. — Я хочу, чтобы это болело. — Боль — и есть ты, — выдохнула та, и это было не признание. Это было проклятие. Которое она приняла добровольно. Они двигались, как две части одного сломанного механизма — ржавого, но смертельно опасного. Кожа пылала, воздух вокруг дрожал от напряжённой магии, а где-то в глубине дома на Площади Гриммо звенела тишина — потому что никто не должен был знать. Никто и не узнает. Свет от свечей отражался на вспотевших плечах. Тени сливались на стенах, и в какой-то момент невозможно было различить, где кончается одна, и начинается другая. Потому что в этот момент они действительно стали одним. Не любовниками. Не врагами. Не союзниками. Они были ожогом. Меткой. Клеймом друг друга. Их связь пульсировала, как ядро, которому оставалось только одно: взорваться. Беллатрикс повалила Гермиону без остатка нежности, без права на паузу — как хищник, которому больше не нужно скрываться, потому что жертва не убегает. Она не была нежной — никогда. И сейчас, когда её ладони опускались на горячую, бледную кожу Гермионы, она больше походила на заклинание, выпущенное без ограничений, чем на человека. Тяжесть её тела придавила Гермиону к матрасу, Круцио по-прежнему вибрировало под кожей — будто магическая пульсация исходила не из палочки, а прямо из ядра, соединённого с другим, неразрывно, без шанса на размыкание. Гермиона извивалась под ней — не от страха и не от боли в чистом виде, а от безумия этого двойного ощущения, когда каждый укус Беллатрикс отдавался искрой в связке, а каждое движение её пальцев по коже отзывалось эхом в костях. Губы Беллатрикс метили не кожу, а суть. Она не целовала — она забирала, вгрызаясь в ключицу, в изгиб плеча, в мягкость груди, которая дрожала от каждого прикосновения. Её зубы оставляли следы: не просто отметины — подписи. Клеймо. Обладание. Гермиона задыхалась, пальцы её скользили по плечам Беллатрикс, обнажённым, бледным, как фарфор под заклинанием мороза. Ногти вонзались в плоть, оставляя глубокие борозды, и та лишь выгибалась в ответ, будто каждое прикосновение было новой вспышкой удовольствия и боли одновременно. Бёдра Беллатрикс сомкнулись по бокам Гермионы, прижимая её, не давая вырваться, не позволяя даже повернуть голову без разрешения. Она опускалась ниже, как буря — поцелуями, прикусывая кожу под грудью, скользя горячим дыханием по животу, оставляя влажные следы, которые тут же остывали на фоне жара тела. Гермиона извивалась, стонала, выгибалась, но Беллатрикс держала её под собой, как ведьма держит вызванный дух: с одержимостью, с абсолютным контролем, с манией, в которой не осталось ничего случайного. Круцио продолжал вибрировать. Не как крик. Не как пытка. А как биение сердца. Он жил в их венах, синхронизировал дыхание, диктовал темп. И чем ближе Беллатрикс приближалась губами к внутренней стороне бедра Гермионы, тем громче становился этот ритм. Воздух в комнате пульсировал от магии, стены дрожали от напряжения, словно сама ткань пространства пыталась выдержать накал их связки. Беллатрикс подняла голову — её зрачки были узкими, как у змеи, её лицо раскраснелось, губы влажные, распухшие, с тенью крови. И в этом взгляде было не желание — нет. Это была жажда. Безумная. Почти священная. — Смотри на меня, — выдохнула она. — Если ты закроешь глаза — ты не выживешь. Гермиона открыла их. Широко. Пронзительно. В этот момент она не могла понять, кого больше хочет убить — Беллатрикс, или себя. Но она точно знала одно: хотеть — значило жить. Беллатрикс не отводила взгляда. Её пальцы сжались крепче на палочке, и импульс Круцио вспыхнул в новой, нестерпимо яркой волне, словно кто-то подбросил в огонь проклятья целую охапку сухих веток. Связка задрожала. Гермиона выгнулась под ней, как натянутая струна, но звук, вырвавшийся из её горла, не был ни криком, ни стоном — это был чистый оголённый нерв, изломанный, затянутый в удовольствие и боль, где одно рождалось в другом. Беллатрикс почувствовала отклик в своём теле, как будто её собственное ядро вспыхнуло от перегрузки, и та тоже застонала — низко, с хрипотцой, с ноткой восторженного мучения. Она наклонилась ближе, вгрызаясь зубами в изгиб груди Гермионы, оставляя след за следом, метку за меткой, будто хотела выгравировать на ней свою одержимость. Каждый укус был вспышкой — в связке, в теле, в сознании. Каждое движение губ — не ласка, а издевка, но такая, от которой Гермиона извивалась, сжимая плечи Беллатрикс, царапая, оставляя кровь на бледной коже, но не отталкивая. Она сжималась от боли, но и тянулась навстречу. Это был танец разрушения, в котором никто не вел, и обе вели одновременно. Рука Беллатрикс скользнула вниз — без нежности, без замедления, грубо, как будто её жажда наконец прорвалась наружу. Пальцы коснулись клитора, и в этом движении не было колебаний. Беллатрикс грубо вошла в нее. Они двигались резко, жёстко, с той же силой, с какой держалась Круцио в её палочке. Магия пульсировала у них под кожей, и каждое прикосновение отзывалось двойным ударом в связке — пульсацией боли и желания. Гермиона выгнулась, задыхаясь, сжалась под пальцами, но Беллатрикс не остановилась. Её губы снова впились в шею, теперь почти яростно, оставляя тёмные отметины, как будто хотела стереть с неё всякое воспоминание о ком-либо ещё. — Ты горишь, — прошипела она прямо в ухо, — и мне нравится чувствовать, как ты таешь под моими руками. В этой комнате не было нежности, не было света, не было пощады. Только боль, сжатая в пальцах, только заклинание, вибрирующее в венах, только кожа, такая горячая, будто по ней прошёлся огонь. Они не занимались любовью. Они ломали реальность. В эту ночь не существовало шпионки Ордена и Пожирательницы. Существовали только две связанные души, которые горели вместе, пока магия не взорвала стены внутри них обеих. Беллатрикс двигалась внутри неё резко, глубоко, с той яростью, которая всегда граничила с наслаждением, как будто каждое движение было вызовом, магическим укусом, знаком подчинения и превосходства одновременно. Её пальцы не искали осторожности — наоборот, они требовали отклика, вырывали его, вытягивали из Гермионы, как нерв из обнажённой плоти. Ритм был прерывистым, как пульс в висках. То ускоряющийся, то вдруг замирающий. И именно эта непредсказуемость сводила с ума. В сочетании с волнами Круцио, которые Беллатрикс то усиливала, то отпускала почти до шепота, всё превращалось в мучительный, сладкий, раскалённый кошмар, от которого нельзя было сбежать. Гермиона не могла дышать нормально. Её грудь вздымалась в беспорядочном ритме, кожа блестела от пота, пальцы впивались в плечи Беллатрикс, оставляя глубокие царапины, но даже через это — она не пыталась остановить её. Наоборот. Она тянулась ближе. Её бедра вздрагивали при каждом движении, спина выгибалась в судорогах, а лицо было перекошено от ошеломляющего вихря ощущений. Она не узнавала себя в этих стонах, в этих полуслепых рывках, в этом желании, которое разрывалось в ней, как проклятие. В каждой новой вспышке боли, сдвоенной магией, было что-то совершенно непереносимое, но и отказ невозможен. Беллатрикс держала её, как будто играла на старом, исцарапанном инструменте, и каждая нота отзывалась в ней целым ураганом. — Посмотри на себя… — прошипела Беллатрикс, прижавшись к её щеке горячими губами. — Такая вся — разваливающаяся. Из-за меня. Только из-за меня. Гермиона не могла ответить. Её глаза были затуманены, рот приоткрыт, дыхание — оборвано. Всё её тело отзывалось на каждый толчок пальцев, на каждый каприз пульсирующего заклинания. Всё внутри неё было напряжено, как перед взрывом, и вместе с этим — она чувствовала, как теряет контроль, как разрушается с каждым новым импульсом, с каждым диким, ловким, упрямым движением Беллатрикс. И она хотела этого. Хотела, чтобы та не останавливалась. Хотела раствориться, исчезнуть, сгореть в этом сумасшедшем слиянии. Боль, магия, власть — всё смешалось, как эликсир из старой тёмной алхимии, где не осталось ничего, кроме правды на уровне кожи. Беллатрикс не замедлялась. Напротив — её движения стали резче, глубже, как будто сама суть ярости внутри неё искала выхода через этот акт доминирования, через напряжённые пальцы, пробирающиеся всё глубже, будто хотели вырвать из Гермионы нечто большее, чем просто стон. В ритме, в этом несдерживаемом темпе, была не только страсть — была расплата, месть, признание силы, вожделение, сплавленные в один неуправляемый порыв. Круцио продолжал пульсировать в теле, и с каждым новым импульсом Беллатрикс будто поднимала его градус, меняя давление, изменяя интенсивность так, чтобы ни одно из ощущений не притуплялось — наоборот, чтобы они вспыхивали, наслоившись друг на друга, боль на возбуждение, магия на плоть. Гермиона стонала, почти беззвучно, хрипло, судорожно, словно каждое движение вырывало из неё что-то важное, но она не сопротивлялась. Её тело дергалось в конвульсиях, глаза были полузакрыты, и лицо казалось растерянным, почти сломленным, но не от слабости — от перегрузки. Она не могла больше отличить, где заканчивается прикосновение, и начинается магия. Где заклинание, а где — пальцы. Где Беллатрикс — а где она сама. Всё переплелось в одну линию, натянутую, как струна, и Беллатрикс дёргала за неё без пощады, вытягивая звуки, которые Гермиона даже не узнавала, как свои. Удары заклинания приходились в такт движениям пальцев. И это доводило до исступления. Между толчками рождался новый ритм — не сексуальный, не тактильный, а первобытный, как бой барабанов в ритуале. Беллатрикс, наклонившись, укусила плечо Гермионы, оставив на коже размытый след боли, смешанный со слюной и потом. Она знала, что делает. Она чувствовала, как связка дергалась, вибрировала в ответ, посылая ей столько же жара, сколько она отдавала. И это сводило её с ума. — Ты… слышишь, как ты сама себя разрушаешь? — прошептала она, срываясь, её голос дрожал от собственной одержимости. — Это не я — это ты. Я просто показываю, какая ты на самом деле. Гермиона не могла ответить. Её губы открывались, грудь тяжело вздымалась, тело подрагивало, как в лихорадке. Она царапала плечи Беллатрикс, скользила ногтями по спине, как будто пыталась удержаться за что-то — за контроль, за реальность, за ту, кем была раньше. Но всё рассыпалось. Всё исчезало. Осталась только магия, и женщина, которая держала её, не давая упасть, но и не позволяя встать. Оргазм не обрушился на Гермиону — он вырвался, как вспышка непрощённого заклинания, как магия, сорвавшаяся с контроля. Он не был мягким, не был постепенным — он бил, как молот. Рванул из живота вверх, прошёлся по позвоночнику, вспыхнул в висках огненным светом. Всё тело выгнулось под Беллатрикс — не по воле, а от мощи, которую уже нельзя было удержать. Пальцы, по-прежнему внутри, двигались с такой яростью и точностью, что казалось: Беллатрикс знала анатомию Гермионы лучше, чем та сама. И именно в этом, в этой тьме, в этом безумии, в этой откровенности, которую невозможно подделать, Гермиона окончательно сдалась — не Беллатрикс, не проклятию, а себе. Круцио — почти растворилось, но не ушло. Оно осталось в подложке, как дьявольская симфония на фоне, усиливающая каждый нерв, каждую судорогу, каждую вспышку. И когда всё её тело задрожало, сжалось, изогнулось в резком финальном рывке, Беллатрикс только усмехнулась — не от удовольствия, а от власти. Её взгляд был сосредоточен, почти религиозен, будто она смотрела на жертву, принесённую в жертву прямо у неё под пальцами. И Гермиона стонала. Не женственно. Не красиво. А как зверь, которому наконец позволили выпустить всё, что копилось внутри годами. Горло саднило от беззвучного крика. Пальцы цеплялись за спину Беллатрикс, вырывая куски дыхания. Связка вспыхивала то жаром, то ледяным рвущим током — и всё это в одном цикле. Она чувствовала, как заклинание отступает, но не до конца — оставляя в нервных окончаниях лёгкое жжение, будто бы сама магия теперь дышит внутри неё. Беллатрикс медленно, почти благоговейно, выпрямилась, не отрывая взгляда от тела под собой — трепещущего, разгорячённого, расколотого на сотни пульсирующих ощущений. В этом взгляде не было жалости. Только признание. — Вот так, — выдохнула она. — Вот это ты и есть. И Гермиона — не смогла возразить. Потому что в этот миг, впервые за всё время, не осталось слов. Только боль. Только жар. Только абсолютное, неизбежное слияние. Она не сразу поняла, что всё закончилось. Её тело всё ещё дрожало, будто каждый нерв продолжал вибрировать в такт невидимому заклинанию. Бедра слегка подёргивались, грудь вздымалась рывками, а пальцы не слушались — только судорожно сжимались в простынях, мокрых от пота и дыхания. Кожа саднила. Жгла. Её было слишком много. Каждый сантиметр — открытый, побитый, вылизанный до красноты. Укусы пульсировали, как магические клейма. Поцелуи — как ожоги. И воздух — он был тяжёлым, плотным, наполненным запахом Беллатрикс, слишком плотным, чтобы вдохнуть без дрожи. Это был запах кожи, жары, магии, женского тела и чего-то зловещего — как будто война сама истекла потом в этой комнате. Беллатрикс вышла из неё резко, но не грубо — как будто последним движением отрезала нить, удерживающую их в состоянии взрыва. Круцио исчез так же внезапно, как и появился: короткий щелчок, оседающая тишина. Но фантомная боль осталась. Она дрожала в суставах, в теле, в дыхании. А потом Беллатрикс облизнулась — медленно, лениво, как зверь, насытившийся охотой, и с коротким выдохом уронила себя рядом, не заботясь, в каком состоянии кровать, какая поза у Гермионы, как выглядит её лицо. Она просто упала — всем телом, плотно, живот к животу, грудь к плечу, горячее, влажное дыхание ударилось в ключицу Гермионы, а веки Беллатрикс сомкнулись, будто всё это было для неё обычной передышкой между дуэлями. Гермиона едва пошевелилась, сил почти не было. Она повернула голову, не отрывая затылка от подушки, и взглянула — тускло, смазано, почти неосознанно. Но даже в этом полуобморочном, разбитом состоянии взгляд зацепился за детали. За красные полосы на бледной коже Беллатрикс. За царапины на её спине. За алые вдавленные линии на шее и плечах — её собственных рук, её ногтей. За следы зубов на груди. За свежие ссадины на боку. Она не сразу осознала, что это — она. Она оставила. Не просто ранила. Оставила. Как доказательство. Как подпись. Судорожный вдох прошёлся по груди. Рёбра болели. Всё болело. Даже мысль о движении отдавала тупым жгучим эхом. Но Гермиона знала: это было не поражение. И не победа. Это было больше. Что-то, о чём не рассказывают. Что не забывается. Что отравляет — но делает сильнее. Беллатрикс дышала медленно, глубоко, будто втягивала магию вместе с воздухом. Под её ладонью — грудь Гермионы, ещё содрогающаяся от послесловий, от тонких колебаний заклинания, от фантомного эха боли. Но Беллатрикс не двигалась. Даже не открывала глаз. Она лежала спокойно — почти священно — будто её насытила не страсть, а акт владения, который был важнее плоти. Гермиона моргнула. Один раз. Второй. И только потом её пальцы разжались, отцепившись от спутанных простыней, словно до этого держали ими весь мир на весу. Воздух в комнате оставался тяжёлым — но уже не от желания, а от того особого напряжения, которое не рассеивается после близости, а только крепнет. Как будто сама реальность не знала, что теперь делать с ними — с этими двумя сломанными, выжженными до костей женщинами, чьи ядра слились в один поток. Она попыталась пошевелиться — дёрнулась едва, но тело тут же вскипело болью, будто кожа покрыта ожогами. Всё — саднило. Не только от грубых прикосновений, не только от проклятия, но от напряжения, от магического удара, от собственных рывков, от того, что внутри неё теперь будто пульсировала чужая магия. Беллатрикс оставила больше, чем метки. Она оставила кусок себя. — Ты ещё жива? — хрипло произнесла Беллатрикс, не открывая глаз. — Пока да, — выдохнула Гермиона, горло саднило. Голос звучал чужим. — Хм. Скучно. Беллатрикс потянулась, медленно, лениво, как будто не они только что разрушали друг друга до предела, а просто лежали на пляже после купания. Её пальцы скользнули по бедру Гермионы, обвели круг, задержались на колене, чуть сжались — не крепко, но достаточно, чтобы напомнить: «я рядом». Напомнить, что конец — это ещё не конец. Гермиона с трудом развернулась на бок, при этом глухо застонала — мышцы ныли, позвоночник тянул, живот отзывался пульсацией, словно внутри шла битва. Она встретилась взглядом с Беллатрикс. Та смотрела на неё с выражением… нет, не нежности. Интереса. Одобрения? Может быть. Но в этом одобрении было нечто такое, от чего внутри Гермионы снова сжалось. — Ты это называешь скукой? — хрипло спросила она, вытирая лоб тыльной стороной руки. — Ну, ты не умерла, — пожала плечами Беллатрикс. — А это всегда немного… разочаровывает. — Прости, что не сдохла ради твоего удобства. — Не ерничай, Кассандра, — Беллатрикс усмехнулась. — Я же тебя теперь почти люблю. Гермиона не ответила. Она чувствовала, как связка всё ещё вибрирует — не вспышками, а как туго натянутая струна. И Беллатрикс это ощущала тоже. Потому что посмотрела на неё в этот момент с тем же выражением, что и на артефакт, который она ещё не до конца разгадала. — Это… было опасно, — выдавила Гермиона. Она не хотела говорить. Но молчание пугало больше. — Всё, что стоит делать, опасно, — спокойно ответила Беллатрикс. — Без риска нет смысла. А ты… ты, Кассандра, сейчас больше похожа на чёртову богиню разрушения, чем когда-либо. И, Мерлин побери, мне это нравится. Она поднялась на локте. Волосы упали вперёд, прилипли к потной коже, глаза сверкали, и от этого взгляда у Гермионы внутри всё снова дрогнуло. — Ты не должна была быть такой, — прошептала Беллатрикс. — Ты не должна была стать для меня этим. — Чем? — Напоминанием. — В голосе вдруг прорезалась хрипотца. — Тем, что может сгореть — и всё равно хотеть ещё. Пауза. — Тебе не кажется, — сказала Гермиона медленно, — что мы зашли слишком далеко? — А ты хочешь назад? — Беллатрикс приподняла бровь. Гермиона смотрела на неё долго. Потом отвернулась. Потянулась к своей палочке, валявшейся рядом. Долго не решалась взять. — Назад нет. Но… вперёд страшно. — Отлично. Значит, идём правильно. Беллатрикс встала первой. Не заботясь о наготе, не прячась. Тело её была покрыта следами — как и у Гермионы. Они были зеркальны. Всё, что Гермиона получила — она же и отдала. Всё, что Беллатрикс сделала — та же перенесла. Связка не оставляла возможности для односторонности. Гермиона села медленно. Её тело тряслось. Ей хотелось кричать, бежать, спрятаться — но вместо этого она взяла палочку. И, затаив дыхание, произнесла заклинание на очищение. Ткань кровати чуть затрещала, пот и кровь испарились, но следы — остались. На коже. В связке. В памяти. — Надо идти, — сказала она тихо. — Конечно. Надо жить дальше, правда? Беллатрикс усмехнулась, шагнула к ней, наклонилась, провела пальцем по ключице, где ещё оставалась красная полоса. — Но помни, — прошептала она. — Это не последний раз. Это только начало. Потому что я не насытилась. И ты — тоже. И, прежде чем Гермиона успела что-то ответить, Беллатрикс уже ушла в коридор. Лёгкий запах магии, озона и чего-то почти приторного повис в воздухе. Гермиона осталась сидеть. Одна. Голая. Покусанная. Уставшая до боли. Но с ощущением, будто внутри неё теперь горит нечто новое. И это не любовь. Это было оружие. И она сама — его часть. Гермиона повалилась обратно на кровать с глухим, едва слышным стоном. Матрас был влажным, простыни скомканы, кожа ныла от каждого прикосновения к ткани, будто всё тело покрылось тончайшими трещинами, как фарфор после удара. Глаза закрылись сами собой, но за веками не пришло облегчения. Только темнота, пульсирующая в такт связке, только внутреннее эхо магии, словно кто-то оставил в её теле запертую песню, не способную затихнуть. Дышать было трудно. Не физически — эмоционально. Лёгкие наполнялись воздухом, но он не приносил ясности. Лишь раздувал внутри расплавленную тишину. Горло саднило, как будто слова, которые она не сказала, оставили ожоги. Сердце билось ровно, упрямо, как будто боялось позволить себе сбиться с ритма. Но самое ужасное было не в этом. Самое ужасное было в том, что она не жалела. Гермиона Джин Грейнджер. Гриффиндорка. Умница. Бунтарка. Та, что спасала эльфов, сражалась за добро, рвала душу на куски, чтобы доказать, что даже маглорождённая может быть сильнее крови. Та, что верила в добро, справедливость, в то, что любовь — это свет, а ненависть — это то, что убивает изнутри. А теперь? Теперь она лежала в старом доме на Площади Гриммо, в комнате, где стены пропитались мраком, на постели, которую ещё минуту назад делила с Беллатрикс Лестрейндж. С той, кто лично убила Сириуса. С той, кто ломал чужие кости, как игрушки. С той, чьё имя внушало ужас — даже мертвецам. И она… сама этого хотела. Не под зельем. Не под заклинанием. Не по приказу. Нет. Она хотела этого. Каждым порывом, каждой вспышкой магии, каждой жилой, пульсирующей от связки. Она желала Беллатрикс. И это было не слабостью. Это было чем-то, что уже не вытравить — не обелить, не забыть, не переписать. Её пальцы сжались в простынях, вырываясь из ступора. Тело всё ещё пульсировало, как после боя. Да, бой — это и был. Самый честный, самый внутренний, самый разрушающий. Гермиона думала, что знает, где проходит грань. Что сможет держаться на краю. Что Кассандра — всего лишь маска. Но сегодня, в этой кровати, в этом ритме боли и жара, маска треснула. И за ней не оказалось прежней Грейнджер. Там была Кассандра. Не полная. Не отдельная. А что-то промежуточное. Смесь. Химическая, разрушительная смесь двух сущностей. И эта новая Гермиона — та, что позволила Беллатрикс прикасаться к себе, оставлять следы, проклятия, ласки — она не исчезла с последним заклинанием. Она осталась. Затаилась внутри, как чёрный огонь, не требующий кислорода. «Что со мной стало?» — думала она, глядя в потолок, который раскачивался в ритме её дыхания. Мысль звучала в голове на языке, который был её, но уже не совсем. Как будто сама она менялась даже в собственных мыслях. И тишина не давала ответа. Только тепло внизу живота, лёгкий спазм в груди и то самое ощущение в позвоночнике, как будто кто-то оставил там магический след. Отголосок Беллатрикс. Её… хотелось. Не только телом. Не только связкой. Эмоционально. Иррационально. Как, к ужасу, тянется взгляд. Как пальцы тянутся к ране. Как будто Беллатрикс — это тот единственный человек в этом безумном, выжженном войной мире, кто мог её увидеть. Не ту, что была. А ту, кем она стала. — Чёрт, — прошептала Гермиона и сжала лоб рукой. Внутри всё колотилось. Бесконечно. Рвано. — Это не должно было… так. Но ведь случилось. И случится снова — Беллатрикс сказала это не для красоты слов. Сказала с той уверенностью, что приходит только после того, как ты дотронулся до кого-то до самой сути. Гермиона не могла отрицать: она тоже это чувствовала. Беллатрикс смотрела на неё, как на новую игрушку? Нет. Как на силу. Как на равную. А может, даже больше. Как на угрозу. Как на болезнь. Как на пророчество. И Гермиона — Гермиона-Кассандра — ответила ей. Без слов. Без признаний. Только действиями. Только тем, что позволила себя разрушить — и разрушила в ответ. Она снова перевернулась на спину, зажмурилась, в попытке вернуть себе хоть тень покоя. Но покоя не было. На затылке ощущался холодный пот. Простыня цеплялась за кожу. Каждое движение отзывалось болью. Но в этой боли было что-то успокаивающее. Она напоминала: ты здесь. Ты дышишь. Ты не умерла. Стук шагов в коридоре вывел её из забытья. Тихие. Уверенные. Её. Беллатрикс. Гермиона не пошевелилась. Она не знала, хочет ли, чтобы та вернулась. А если вернётся? Что скажет? Снова поиграет? Уничтожит? Одержит верх? Или ляжет рядом, снова — как будто ничего не случилось? — Я сплю, — прошептала Гермиона самой себе, — если она зайдёт, я сплю. Но дверь так и не открылась. Шаги прошли мимо. И оставили за собой ощущение опустошения. Снаружи дом шептал. Доски скрипели. Где-то вдали хрипло завывал ветер. И в этом хрипе Гермиона услышала то, чего боялась больше всего. Она больше не была только собой. И Беллатрикс знала это. А значит, теперь это знали обе.

***

Малфой-Мэнор встретил её, как всегда, сдержанным величием — запахами старины, пылью, укрывшей даже магические реликвии, тусклым светом, пробивающимся сквозь тяжёлые шторы. В этой мрачной тишине каждый шаг был заметен, каждое движение — подчёркнуто. Гермиона шла по ковру, стараясь держать спину ровно, хотя каждое касание мантии к коже отзывалось тупой болью. Всё тело ломило. Бедра саднили, плечи ныли, живот был как после дуэли на истощение. И всё же она шла. Потому что это был фронт. И здесь — она была не Гермионой Грейнджер, а Кассандрой Грейв. Ученица, союзница, Пожирательница. Нарцисса ждала её в библиотеке, как всегда. Безупречно одетая, со льдистым выражением лица, без тени улыбки. Она сидела, слегка наклонившись над пергаментом, в руках — тонкое гусиное перо, движения точные, будто каллиграфия спасала ей жизнь. Когда Гермиона вошла, Нарцисса даже не подняла взгляда сразу. Только спустя несколько секунд медленно перевела глаза, и губы её чуть дрогнули — не от удивления. От осознания. — Мисс Грейв, — сказала она тихо, голос, как заточенный клинок, — вы пришли позже, чем обычно. — Простите, — ровно ответила Гермиона, стараясь не выдать, как сжимается живот при каждом шаге. — Была… задержка. Нарцисса встала. Строгая, высокая, воплощение ледяной воли. Взгляд её скользнул по лицу Гермионы, задержался на шее. Слишком долго. Слишком молча. В глазах — ни удивления, ни осуждения. Только медленно поджимающиеся губы и то, как чуть напряглась правая бровь. Она повернулась к двери, взмахнула палочкой — и воздух вокруг затрещал. Сработали заглушающие чары. — Закрой за собой, — коротко бросила она, и голос её был даже не холодным — безжизненным. Гермиона подчинилась. Дверь закрылась с глухим щелчком. Остались тишина и две женщины, каждая с грузом, который не видно, но чувствуется, как свинец под кожей. — Снимите капюшон, — произнесла Нарцисса. — И повернитесь ко мне. Полностью. Гермиона сделала это. Не из подчинения — из понимания, что скрывать бессмысленно. Беллатрикс запретила маскировку. И следы на её шее, на ключице, на груди под вырезом мантии были слишком явными. Красные, сине-фиолетовые, глубокие. Некоторые ещё влажные от магии. Нарцисса смотрела долго. Без эмоций. Только глаза становились всё жёстче. Наконец, она подошла ближе, очень близко — и, всё ещё молча, подняла палочку, едва касаясь ею воздуха. Заклятие легло на помещение, как стеклянный купол. Теперь их точно никто не услышит. — Интересно, — прошептала она. — Как быстро маски спадают. Неужели мисс Грейнджер… — тут голос изменился, стал чуть тише, почти нежный — …вы забыли, кто вы есть на самом деле? Гермиона вздрогнула. Не физически — внутренне. Боль в теле резко стала явственнее, будто тело решило напомнить: ты не должна была этого хотеть. — Я не забыла, — хрипло сказала она. — Но я и не притворяюсь, Нарцисса. Я делаю то, что должна. — Ах да, — Нарцисса обошла её кругом, как хищник, — долг. Прекрасный щит. Но вы ведь не дуэлировали. Эти следы — не раны от битвы. Это… клеймо. Вы позволили ей вас метить. Моей сестре. Гермиона молчала. Потому что говорить было нечего. Всё, что она могла сказать, только усугубило бы. — Как вы думаете, что произойдёт, когда Беллатрикс узнает правду? Когда поймёт, что Кассандра Грейв — это Гермиона Грейнджер. Та самая. Грязнокровка. Любимица Дамблдора. Подруга Поттера. Пауза. Молчание давило. Гермиона ощущала, как вены под кожей пульсируют. Как магия в связке будто ждёт приказа: взорваться или смириться. — Думаю, она убьёт меня, — произнесла Гермиона. — Или себя. Или весь дом. — Точнее, — прошептала Нарцисса. — Всех нас. Потому что вы связаны. Магия… магия не терпит обмана. Она требует истины. А вы… — она подошла ещё ближе, — вы отдали себя ей. Не телом. Сущностью. — Я делаю это ради войны, — выдохнула Гермиона. — Нет, — покачала головой Нарцисса. — Ради войны вы бы солгали. Вы бы скрыли. Вы бы пришли ко мне в плаще до подбородка. А вы пришли вот так. Вся в метках. Значит, вы — не притворяетесь. Вы… теряетесь. Гермиона отвела взгляд. Боль накатила снова. Не физическая. Та, которую нельзя заживить. Та, что прячется глубоко и напоминает: ты — не та, кем была. — Вы не помните, кто вы, — сказала Нарцисса. — А это значит, мисс Грейнджер… вы проигрываете. Она отступила. Резко. Как будто что-то в ней лопнуло. Как будто теперь всё зависело только от Гермионы. — Мы продолжим работать над легилименцией, — сказала она с прежней холодностью. — Но, если вы хотя бы раз поскользнётесь — я не смогу вас прикрыть. И моя сестра… будет неумолима. Гермиона кивнула. Её лицо — маска. Внутри — шторм. Потому что Нарцисса была права. Всё менялось. И она больше не была только Гермионой. Кассандра росла в ней, как вторая кожа. И Беллатрикс… стала той, от кого зависела не только жизнь, но и сама суть. — Давайте начнём, — сказала она. Нарцисса взмахнула палочкой. И в следующую секунду их взгляды сцепились — не глазами, а магией. Сражение — началось. Но теперь оно было не за воспоминания. За то, кто ты есть — на самом деле.

***

Поток магии с треском ударился в стенки ментального пространства — и распался. Не от мощи заклинания, нет. От слабости щита. Гермиона застонала сквозь зубы, едва ощутимо, и инстинктивно потянулась за укреплением, но вместо твёрдой поверхности сознания — всё плавало. Как туман, разбавленный вином. Мысли — вязкие, растекающиеся, пульсирующие от воспоминаний, которые не отпускали. Тело ныло. С каждым новым импульсом легилименции внутри будто вспыхивали фантомные боли, то в ключице, то в запястьях, то где-то между рёбрами. Там, где накануне пульсировала магия. Щит дрожал, был рыхлым, как мокрый песок, и не держал даже самого слабого проникновения. Нарцисса резко отдёрнула палочку. Вздохнула. Нет, не устало — раздражённо. — Бесполезно, — отчеканила она, отступив на шаг. — В таком состоянии вы не остановите даже школьника с навыками, едва дотягивающими до СОВ. Щит рыхлый, неровный, внимание плавает. И уж простите, но то, что творится у вас в голове… — она фыркнула, глаза прищурились, голос стал ледяным, — сплошной клубок телесных воспоминаний и эмоциональной каши. Гермиона с трудом удержалась от того, чтобы не выругаться. Она сидела на стуле, выпрямившись, будто на приёме у аврора. Руки — сжаты в кулаки, ногти врезались в ладони, чтобы хоть как-то компенсировать головную боль. Всё внутри скреблось. И всё же она подняла взгляд. Медленно. Осторожно. Потому что любое движение отдавалось в мышцах вспышкой. — Извините, — прошептала она. — Просто… сегодня не лучший день. — Сегодня? — с издёвкой переспросила Нарцисса. — О, моя дорогая. Вы сейчас живёте в дне, которое начался в тот момент, когда позволили моей сестре… метить вас, как свою. Слова ударили. Но Гермиона не ответила. Только сжала челюсть. Нарцисса не стала добивать. Вместо этого прошла к креслу, села, плавно, не теряя ни капли достоинства. Как будто сидела не в логове Тёмного Лорда, а в оперной ложе. — Ладно. — Она сцепила пальцы. — Щит — потом. Сейчас… кое-что поважнее. Мы ведь не зря дали друг другу слово. Непреложный обет, как-никак. Гермиона выпрямилась. Насторожилась. — Вы нашли что-то? Нарцисса кивнула. — Начала складываться картина. Неточная, но… достаточно тревожная. Я копала в старых архивах Лестрейнджей. Люциус, — она скривила губы, — хранил больше, чем следовало. Среди отрывочных записей, намёков, обрывков переписок — я вывела несколько потенциальных объектов. Она вытянула из мантии тонкий лист пергамента, свернутый в трубочку, и развернула его на столе. — Первое — медальон Салазара Слизерина. В прошлом хранился у Блэков. Выкраден. Я подозреваю — Регулус, незадолго до смерти. Где он теперь — неизвестно, но следы ведут к пещере на побережье. Очень защищённое место. Ужасающие чары. Гермиона кивнула. — Второе — чаша Пенелопы Пуффендуй. Древний артефакт, передававшийся через старую линию Пуффендуйцев. Последней владелицей была Хепзиба Смит. — Голос стал мрачнее. — Убита. Чаша исчезла. Есть основания полагать, что сейчас она в хранилище у гоблинов — в банке «Гринготтс». Гермиона снова кивнула. Мысли — вихрь. Информация накладывалась на догадки. — Третье — диадема Кандиды Когтевран. О, это загадка. Почти легенда. Она исчезла столетия назад. Но… — Нарцисса замялась. — Я слышала разговор. Очень давно. Лорд говорил, что нашёл её. Где — не сказал. Но упомянул, что она «ближе, чем думают». — Хогвартс, — прошептала Гермиона, и сердце ударило чаще. — Возможно, — кивнула Нарцисса. — Но пробраться туда сейчас… смерть. — И последнее? — Нагайна. — Голос Нарциссы стал напряжённым. — Его змея. Постоянно с ним. Практически неотделима. Она… странная. Необычно умная. Я подозреваю, что она — не просто питомец. Ядро в ней ощущается. Чужое. Опасное. — Она… крестраж? — С вероятностью в восемьдесят процентов, да. — Нарцисса посмотрела прямо. — Что бы это ни значило, она часть его души. Гермиона почувствовала, как под грудной клеткой снова вспыхнуло напряжение. Боль. Не физическая. Эмоциональная. Магическая. Это было знание. Это была ответственность. — Значит, четыре… — прошептала она. — И все под защитой. Неприступные. — Никто не говорил, что будет легко, — отрезала Нарцисса. — Но если вы… мы — хотим покончить с этим, это ваш путь. И ваша боль, мисс Грейнджер. — Кассандра, — автоматически поправила Гермиона. Нарцисса посмотрела на неё с долей презрения. Но в глазах мелькнула тень. Что-то похожее на сожаление. — Знаете, что самое страшное? — произнесла она тихо. — Вы не притворяетесь. Вы — правда стали ею. Кассандрой. И когда правда всплывёт — я не знаю, кого это разрушит сильнее: Беллу… или вас. Гермиона молчала. Потому что не могла спорить. Тишина повисла между ними. Тяжёлая. Но насыщенная. И где-то, в глубине, зародилось чувство — что эта война уже отняла у неё всё, чем она была. Осталось только дожить. И добить. Или сгореть. Гермиона провела ладонями по лицу, как будто могла стереть остатки всего: усталости, боли, осознаний, новых знаний, от которых ломило виски и сжимало живот. Хрустнули пальцы. Внутри — тишина, как перед бурей. Она выдохнула. — Хорошо. Я поняла, — голос сорвался, но не потерял твёрдости. — Теперь мне нужно передать эти сведения Ордену. Слова прозвучали спокойно, почти бесстрастно, но в каждом из них — вес, как у порезов лезвием. Губы были пересохшими, дыхание — поверхностным, в груди что-то застыло. — Но как? — она взглянула на Нарциссу, зрачки расширены от боли и напряжения. — Мне нельзя, чтобы это заметили. Даже тень подозрения — и всё, конец. Никто не должен догадаться. Я даже не знаю, кто сейчас из них на связи. Раньше… — она замолчала, сжав кулаки. — Орден вшивал мне в мантию магические послания. Даже без понятия, как они это делали. Тишина упала, как ткань. Тяжёлая. Впитывающая магию, слова, страх. Нарцисса смотрела на неё молча. Несколько долгих секунд. Затем медленно, как будто решаясь на шаг, который сама себе обещала не делать, поднялась и подошла ближе. Её мантия скользила по полу, как вода. Лицо — всё то же непроницаемое. Безжалостно-красивое. Холодное, как дыхание зимы. — Я уже думала об этом, — сказала она наконец. Гермиона не удивилась. Не могла. Её плечи дрогнули — то ли от боли, то ли от облегчения. — Разумеется, вы думали. Нарцисса едва заметно улыбнулась, будто оценила сарказм. — Есть один способ. Не без риска, но… реален. — Она повернулась, подошла к камину, провела рукой по резной кромке мрамора. — В старом крыле Малфой-Мэнора осталась вещь, которую Люциус считал безделицей. Но она — старше, чем все мы. И, как всё настоящее, подчиняется правилам, забытым нынешними волшебниками. — Что это? — Зеркало. Не простое, конечно. Зеркало Сплетённой Речи. Его создали артефакторы при Геллерте Гриндевальде, чтобы передавать зашифрованные образы. Оно не работает напрямую. Оно… — она прищурилась, — ткет отражения, в которых обман и истина сплетаются в узор. Только те, чьё сердце настроено на один ритм с отправителем, смогут понять сообщение. Остальные — увидят бессмысленную картинку. — Это… — Гермиона замолчала, — звучит как легенда. — Почти всё, что работает, — начиналось как легенда, — спокойно сказала Нарцисса. — Смысл в том, что вы передаёте не текст. Не слова. А образ. Символ. Метку. Это займет секунду. Но всё зависит от вас. — И где оно? — Заперто. В южной башне. Под ключом. И под охраной. Слишком старое. Слишком опасное. Оно, как и всё настоящее, требует плату. Иногда — кровью. — Разумеется, — Гермиона усмехнулась. — Всё в этом доме требует плату. — Дом, в котором живёт война, — не бывает гостеприимным. Нарцисса подошла ближе. Взяла Гермиону за подбородок. Аккуратно. Но твёрдо. Подняла её лицо, как будто смотрела на ювелирную работу. Или на проклятие, готовое взорваться. — Вы сможете? Передать? Не вспыхнуть? Не выдать себя? — Смогу. — Хорошо, — кивнула Нарцисса. — Сегодня ночью. Когда все будут спать. Я проведу вас. Гермиона медленно кивнула. Вдохнула. И, наконец, отпустила внутреннее напряжение — хотя бы частично. — Спасибо. — Не благодарите, — холодно сказала Нарцисса. — Мы обе знаем, ради чего это. Вы не умрёте, пока я не скажу. И пока вы не закончите то, ради чего начали весь этот фарс. — Ради победы? — Ради очищения. — Нарцисса улыбнулась. Улыбка была ядовитой. — Победа — это только слово. Гермиона посмотрела на неё. Глубоко. Не с доверием. Но с пониманием. Они обе — были частью этого яда. Обе — знали, что выхода уже нет. И когда она вернулась в свою выделенную комнату в Мэноре, каждый шаг по гулким мраморным плитам отдавался в спине ноющей болью. Но внутри уже формировался образ. Тот, что она покажет через зеркало. Образ, который Орден должен будет прочитать. Образ, в который она вложит всё, что знает. Всё, что чувствует. И весь свой страх. Потому что это было не просто знание. Это было начало конца.