Химера

«Иногда, чтобы услышать правду, нужно смотреть не глазами, а сердцем. Только тогда зеркало скажет тебе то, что боится сказать твой друг».

— из «Трактатов об окклюменции и интуитивной легилименции» Гектора Прюэтта, изданных ограниченным тиражом Министерством Магии. Доступ — исключительно по допуску D.

Ночь в Малфой-Мэноре наступала иначе, чем в других местах. Здесь тьма не просто опускалась — она охватывала дом, как второе сердце. Беззвучное, чёрное, пульсирующее. Словно сама магия, скопившаяся в стенах за десятилетия, дышала, слушала, следила. Здесь ночь не принадлежала покою. Она принадлежала тайне. Шаги по мраморному полу звучали глухо, но напряжённо. Нарцисса двигалась быстро, изящно, как будто каждый поворот за угол был частью давно отрепетированной хореографии. Её пальцы, тонкие, перчаточные, несли палочку без лишнего напряжения, но волна магии шла впереди них, как щит, как завеса. За ней, шагая медленно и с каждым движением ощущая, как отзывается боль в ребрах, шла Гермиона. На лице — маска спокойствия. Внутри — всё пульсировало. Не от страха. От концентрации. От осознания: сейчас начнётся. — Тише, — бросила Нарцисса, не оборачиваясь. — Зеркало чувствительно к звукам. Оно... не любит лишнего. Они свернули в крыло, куда никто не заходил годами. Воздух тут был другим — плотным, как застывшее зелье. Стены покрыты пылью. Потолок — потрескавшимися рунами. Гермиона почувствовала, как магия будто сжалась, пытаясь не пустить. Но Нарцисса провела палочкой по барельефу на двери, и та, скрипя, раскрылась. За ней — темнота. И внутри неё — лёгкое свечение. Комната была небольшой. Без окон. Лишь один предмет занимал центр: зеркало. Высокое. Почти в потолок. Обрамлённое в чёрное дерево, исписанное старыми, почти выжженными письменами. Поверхность — тусклая. Неотражающая. Как водяная гладь перед штормом. — Подойди, — сказала Нарцисса. — Не бойся. Оно тебя уже чувствует. Гермиона сделала шаг. Второй. Каждый — как под катящейся вниз молнией. Сердце било в горле. В зеркале — не было её отражения. Только белый туман. И лёгкое колебание. Как будто оно дышало. — Что мне делать? — Вспомни. Только не словами. Не фактами. А как чувства. Как дыхание. Как боль. И как любовь. Это — единственный язык, который оно воспринимает. Гермиона закрыла глаза. Тишина вокруг была гулкой, как в заброшенной церкви. Но внутри — вспыхнули образы. Гарри. Его лицо. Упрямое. Доброе. Честное до глупости. Его руки, стиснутые в кулаки, когда он злился. Его глаза — зелёные, как лето, даже тогда, когда мир рушился вокруг. «Гарри. Я здесь. Я жива. Я помню. Я знаю. Слушай». Образ начал складываться. Как узор на ткани. Она видела его — внутри зеркала. Бледный. Сначала смазанный. Потом — ясный. Не человек. Образ. Символ. Линии, тянущиеся к центру. Четыре. Каждая — разная. Медальон. Изящный, тёмный, с буквой S. Слизерин. Хранящий чужую злобу. Чаша. Золотая. С двумя ручками. С эмблемой барсука. Пуффендуй. Сохраняющая память. Диадема. Тонкая. Почти невесомая. С надписью, сверкающей в тумане: «Остроумие превыше всего». Когтевран. Несущая знания. И... змея. Огромная. Извивающаяся. С глазами, полными разума. Нагайна. Её дыхание — словно яд. Её тело — рядом с Лордом. Никогда не оставляет его. Четыре линии. Четыре куска. Четыре смерти. И центр. Пустота. Точка. Где должно быть сердце. «Вот. Смотри. Помни. Думай». Она вложила в образ всё. Страх. Надежду. Ярость. И силу. Потому что знала: Гарри поймёт. Его душа отзовётся. Их ритмы — всегда были едины. Зеркало дрогнуло. Свет вспыхнул. Бело-золотой. Потом — исчез. Гермиона отшатнулась. Грудь — сжалась. Лоб — вспотел. Ноги — ослабли. Но магия ушла. Образ — отправлен. — Получилось? — спросила Нарцисса. — Да. Он... он увидит. — Тогда нам остаётся только ждать. Они стояли перед зеркалом молча. И в этой тишине Гермиона почувствовала: впервые за долгое время что-то изменилось. Не снаружи. Внутри. Как будто нить, натянутая между ней и её прошлым, больше не порвана. Она снова была частью чего-то большего. Не только Кассандра. Не только маска. Она — Гермиона Грейнджер. И она борется. А зеркало — зеркало Сплетённой Речи — дрожало. Будто само чувствовало: началось. Каменная кладка дрогнула, отражая магическое послевкусие зеркала, но тишина оставалась глухой и вязкой. Гермиона всё ещё стояла на шаг позади, сердце её билось в груди гулко, будто само искало выход, пока внутри гудел слабый, но устойчивый отклик — он почувствовал. Гарри. Она знала. Это было не сомнение, не надежда. Это было чувство, глубинное, неоспоримое, как отражение в воде, когда смотришь не глазами, а самой душой. Нарцисса стояла у стены, ладонь лежала на холодном камне, будто чувствовала остаточные импульсы. Она не любила тишину без причины — в её мире даже молчание должно было быть осмысленным. И именно поэтому, когда она заговорила, голос её прозвучал резче, чем обычно, словно обрывая нить из размышлений. — Насколько я знаю, — сказала она, медленно поворачиваясь к Гермионе, — чашу Пенелопы Лорд доверил Беллатрикс. По её словам, это было... особое доверие. Она сделала паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, как проклятье, чья суть ещё не проявилась. Гермиона подняла голову. Сердце ёкнуло. Не от страха. От предчувствия. — Чаша, — повторила Гермиона. — У Беллатрикс. — Предположительно, — уточнила Нарцисса. Она начала медленно прохаживаться по кругу зала, как профессор перед студентами. — Гринготтс. Ячейка Лестрейнджей. Укреплённая. Заколдованная. Пропитанная всей древней магией их рода. И с доступом только через кровь. Гермиона сжала зубы. Под ногами что-то хрустнуло — старая древесина под ковром, скорее всего, кость мыши. Малфой-Мэнор и не такое скрывал в своих тенях. — Ты уверена? — Я бы хотела сказать «да». Но с Лордом уверенности не бывает. Он мог переместить чашу, мог оставить её приманкой, мог создать дубликат. Но по последним словам Беллы, в ту ночь, когда он беседовал с ней долго наедине... — Нарцисса криво усмехнулась, — она вышла довольной. Не как женщина. Как пёс, которому доверили охранять кость от всего мира. — Она... говорила об этом? — Нет. Но у Беллы всё на лице. А после этого в её ячейку в Гринготтсе были заведены дополнительные заглушающие чары, ограничения доступа, изменения в рунах, которых раньше не было. Мне не нужно подтверждение, чтобы видеть, когда кто-то охраняет что-то важное. Гермиона медленно выдохнула. Под кожей будто прошёл ток — не страха, нет. Решимости. Нового пласта осознания: она была ближе, чем думала. — И ты решила рассказать мне только сейчас? Нарцисса остановилась. Её взгляд стал жёстче. Резче. — Я держу баланс, мисс Грейнджер. Между вашим Орденом, который пока ещё не рухнул, и Лордом, чья тень ложится на всё. Я не самоубийца. И не героиня. Я мать. Жена. Женщина, потерявшая слишком многое, чтобы тратить лишние слова впустую. Гермиона смотрела в её глаза. И видела в них — не ложь. Ни капли. Только усталость. Ту, что приходит к тем, кто всё время идёт по краю. — Гарри найдёт её, — сказала она тихо. — Или Рон. Кто-то из них. — Уверена, Поттер тоже не терял времени. Он всегда был... одержим в своём фанатизме. И если он не знает — то скоро узнает. Такие связи, как у вас, — Нарцисса бросила на неё пристальный взгляд, — не исчезают бесследно. — Это не связь, — выдохнула Гермиона. — Конечно, — кивнула Нарцисса. — Это не связь. Это — остаток магии. Отголосок. След. Как угодно. Но он тянет. И ты сама это знаешь. Иначе не встала бы ночью перед Зеркалом. Не говорила бы с ним без слов. Это не просто стратегия. Это — жажда быть услышанной. Пауза затянулась. Одна из свечей на стене потрескалась, будто магия внутри неё устала держать форму. — Нам нужно действовать, — произнесла Гермиона. — Быстро. Пока он не понял, что мы знаем. Пока он не перебросил крестражи. Пока он не... — ...не нашёл Гарри, — закончила за неё Нарцисса. — Да. Время работает против нас. Но если ты думаешь, что сможешь вытащить чашу у Беллатрикс, не разрушив при этом пол-Гринготтса, ты заблуждаешься. Гермиона стиснула челюсти. — Значит, надо придумать, как сделать это — не разрушая. Или найти тех, кто сможет. — Ты всё ещё не понимаешь, — сказала Нарцисса. Она подошла ближе, мягко, но властно. — Это не просто артефакты. Это части его души. Ты думаешь, они просто лежат там? Это ловушки. Это заклинания. Это... магия, которая сопротивляется самой идее прикосновения. Даже если ты найдёшь — не факт, что сможешь уничтожить. — Они найдут способ. — Надеюсь. Потому что с каждым днём их магия крепнет. Он чувствует, как ты приближаешься. Я знаю это. Ты знаешь. Он — чувствует. И Белла... она не идиотка. Она знает, что ты становишься сильнее. И она чувствует, что не полностью тебя контролирует. Это — опасно. Гермиона молчала. Потому что в этом — была правда. Чистая. Как холодная вода. — Спасибо, — наконец произнесла она. — За информацию. — Не благодарите. Мы обе связаны. И если ты падёшь — я паду тоже. И в этом, пожалуй, было их главное сходство. Они вышли из зала медленно. Дверь за ними закрылась, как рот, проглотивший магическую тайну. И где-то в темноте зеркала, на самой глубине, тлело отражение зелёных глаз. Вспышка. Ритм. Ответ. Гарри знал. Из глубины коридора доносился глухой шелест их шагов — ровных, сдержанных, будто каждая нота в этой тишине звучала нарочно. Нарцисса шла чуть впереди, прямая, как арка в готическом храме, с руками, скрещёнными за спиной. Её пальцы двигались плавно, почти медитативно — как будто даже в ходьбе она контролировала магию. Гермиона шла рядом, стараясь не показать, насколько болит тело, насколько всё внутри ещё отзывается. От зеркала до коридора путь был недолгим, но напряжение в воздухе сгущалось, будто стены Малфой-Мэнора слушали их мысли, впитывали каждое чувство, готовясь продать его тому, кто предложит больше. Нарцисса выдохнула. Медленно. Резко. Воздух перед ней чуть дрогнул — не от холода, не от усталости. От заклинания, не произнесённого вслух. — Вам нравится моя сестра, не так ли? — голос в голове прозвучал так спокойно, что Гермиона сперва не осознала, что он не был реальным. Ни шёпотом, ни громом. Просто мыслью. Чужой. Прямо в её черепе. Гермиона споткнулась — почти незаметно. Мгновенно выпрямилась. Глаза — расширились. Сердце — сжалось. — Что?.. — мысленно ответила она, неуверенно, как ребёнок, впервые вставший на лёд. — Это всего лишь вопрос, — продолжала Нарцисса, даже не поворачивая головы. — Вы терпите её. Вы — рядом с ней. Вы слышите, когда она рычит, когда шепчет, когда злится. Вы пытаетесь не просто пережить это, вы ищете в этом ритм. А самое главное... Она повернула к Гермионе лицо — не резко, но с точностью хирурга, который уже знает диагноз, но хочет услышать его от пациента. — Я вижу, как вы к ней пропитываетесь чем-то большим. Не только заданием. Не только миссией. Это — личное. — Это ложь, — Гермиона мысленно отрезала, слишком быстро, слишком резко, чтобы это звучало убедительно. — Она — чудовище. Я просто играю свою роль. Всё ради Ордена... — Не врите мне, мисс Грейнджер, — Нарцисса остановилась. Теперь они стояли напротив друг друга. — Вы забываетесь. У вас горят щеки. Вы не защищаете своё сознание. Вы не строите барьер. Даже сейчас. А я читаю вас, как открытую книгу. Молчание было долгим. Гермиона пыталась собрать разум, удержать остатки концентрации, снова натянуть барьер, мысленно встать в позицию, но Нарцисса, будто чёртов дирижёр, вела за ней, не оставляя простора. — Я знаю, как Беллатрикс действует. Я знаю, как она цепляется за слабость, как рвёт, как грызёт. Но вы... вы не просто не бежите. Вы бросаетесь навстречу. Вы держите это в себе. Не только боль. Страсть. Одержимость. Вы начинаете верить, что всё это — часть вас. — Я её ненавижу, — ответила Гермиона. И голос в голове звенел. Слишком правдиво. Слишком пусто. — Вы её хотите, — ответила Нарцисса. — Вы спите с ней, вы отдаётесь ей, вы позволяете ей властвовать над вами. Не потому, что нужно. А потому что что-то в вас... хочет быть ею. Гермиона вздрогнула. Это было правдой. Ужасной. Голой. Лишённой оправданий. И это ранило. Больнее всего. — Вы не знаете, что говорите. — Я была моложе. Я видела, как Белла сжигала всё, к чему прикасалась. И знаете, что самое ужасное? Это восхищает. Это притягивает. Это отравляет. Я почти завидую вам, Гермиона. Почти. Потому что теперь я вижу, как вы уходите. Как исчезает та девочка, что спасала эльфов, что ставила друзей выше себя. Она уже мертва. Осталась оболочка. А внутри... тьма. — Вы считаете, я уже не Гермиона? — наконец мысленно прошептала Гермиона. — Я думаю, вы — обе. Гермиона и Кассандра. В одном теле. И если вы не решите, кто из них поведёт дальше... Беллатрикс решит за вас. Нарцисса шагнула вперёд. Положила ладонь на грудь Гермионы — легко. Её глаза светились ледяным пониманием. И в голосе — только правда. — Я не осуждаю. Я предупреждаю. Они стояли так ещё несколько секунд. А потом Нарцисса убрала руку, развернулась и пошла вперёд, как будто ничего не произошло. Как будто разговор был не разговором, а очередной проверкой щита. Но в голове Гермионы пульсировали не слова. А осознание. Что где-то на границе между ложью и правдой она действительно больше не знала — кто из них остался в этом теле. Гермиона Грейнджер? Или Кассандра Грейв. Из-за спины Нарциссы тянулся длинный, расстилающийся по мраморному полу шлейф её мантии, и шаги отдавались эхом по пустому коридору Малфой-Мэнора. Свет ламп, развешанных вдоль стен, мягко подсвечивал её профиль — точёный, изящный, но с той суровой надменностью, которая, казалось, передавалась в крови. Она не смотрела на Гермиону, но голос звучал в голове чётко, отрезано, будто выговаривала каждую фразу, отмеряя лезвием мысли. — Вообще… я не ожидала от вас такой стойкости, мисс Грейнджер. Гермиона вздрогнула. Шла чуть сзади, опустив плечи, будто магическая усталость медленно затапливала каждую жилу. Её лицо было холодным, сосредоточенным, но внутренне она содрогалась — от самого упоминания. — Переносить любимое Круцио моей сестры почти каждый день… не сбежать от её безумия. Перепадов настроения. От её резкости. Её капризов. От этого постоянного, тягучего безумия, которое она называет «естественным порядком». Вы всё это выдерживаете, — Нарцисса чуть нахмурилась, — и при этом… не рветесь прочь. Гермиона сглотнула. Не громко, но достаточно, чтобы комок в горле показался камнем. Она хотела что-то ответить — что-то колкое, уклончивое, что снова бы закрыло щит. Но язык будто прилип к нёбу. Она только мысленно дернулась, будто в теле снова пронеслась резь после заклятия. — Я люблю свою сестру, — продолжила Нарцисса. — Но она больна. Это не приговор. Это — правда. Она живёт в своем мире. Там, где любовь — это контроль. Где нежность — это слабость. Где привязанность — оружие. И я не думаю, что она способна на любовь. В том смысле, в каком вы её понимаете. Молчание разлилось между ними, как вино, пролившееся на белоснежную скатерть. Оно пахло сожалением. И чем-то неизбежным. Гермиона, не ускоряя шаг, провела языком по сухим губам. В горле пересохло. Но мысленно она ответила. Без колебаний. — Я и не прошу от неё любви. Нарцисса остановилась. Ненадолго. Повернулась к ней лишь на четверть. Глаза — серебристые, пронизывающие. — Не просите? — Я прекрасно понимаю, что для неё любить — значит обладать. Подчинить. Пометить. Заставить дрожать и хотеть снова. Это её язык. Нарцисса приподняла уголок губ. Не улыбка. Усмешка. С ноткой иронии, с каплей грусти. И с долей, как ни странно, уважения. — И вы готовы к этому? — её голос в голове стал тише, почти интимным. — Потому что вы уже — по уши в этом. По горло. С ног до головы. И, уж простите, мисс Грейнджер… вы сами становитесь, мягко говоря… не совсем здоровой. Гермиона почувствовала, как мурашки прошли по спине. В воздухе будто упала температура. И всё же она выпрямилась. Прямо. Взгляд — ровный. Губы — твёрдо сжаты. — Я не обязана быть здоровой. Я обязана выжить. И это было правдой. Нарцисса внимательно посмотрела на неё ещё пару секунд. А потом развернулась и пошла дальше, мантия заскользила по полу. — Надеюсь, вы запомните это, когда придёт день, когда она решит… вас не отпускать. Из-за мраморных стен Малфой-Мэнора отдавало прохладой. Тишина коридора, по которому шли две женщины — одна изящная, строгая, с лицом, будто высеченным из серебра, другая — молодая, но с глазами, в которых давно умерли школьные иллюзии, — не была пустой. Она звенела, пульсировала, дышала напряжением, магией и тем, что между ними теперь становилось неизбежным: взаимным признанием. Не уважения — нет. Не дружбы. Но понимания. Как два врага, оказавшиеся в одной воронке, в одном аду, понимают: или вместе, или смерть. Гермиона выдохнула. Медленно. Как будто не лёгкие, а вся грудная клетка только сейчас вспомнила, как функционировать. И мысленно, с той же сосредоточенностью, с которой бросают смертельное заклятие, ответила. — Я ребёнок войны. Нарцисса не остановилась, но шаг её замедлился. Не в укоре. В размышлении. — С первого курса, — продолжала Гермиона. — Так уж вышло. Мы тогда были детьми, нас окружали книги, преподаватели, магия, первый страх перед заклинаниями… а потом вернулся Волан-де-Морт. И мы — стали другими. Она говорила внутри себя, словно вычищая эти мысли впервые. Словно раньше не позволяла им выйти на свет, а теперь, перед ледяным профилем Нарциссы, наконец решилась. — Мне кажется, дети войны в принципе не могут быть… здоровыми. Ни эмоционально, ни морально, ни психологически. Даже если пытаются. Даже если делают вид. Возьмите вашего сына. Возьмите Драко. Он ведь тоже... сломлен. Просто по-другому. Нарцисса резко обернулась. Не остановилась, но взгляд её — острый, пронизывающий — впился в Гермиону. Но она не перебила. — Или любого ученика Хогвартса. Мы все потерянные. Поколение, которое жило в страхе, а не в подростковых влюблённостях. В тревоге, а не в шалостях. Мы боялись за родителей. За учителей. За друзей. Гарри… он с первого курса знал, что его хотят убить. А я с первого курса знала, что должна его защищать. В голосе не было пафоса. Не было горечи. Было что-то древнее. Как у уставших солдат, говорящих друг другу у костра, почему они больше не могут спать без кошмаров. — Я помогала ему. Всегда. С детства. Искала ответы, когда взрослые молчали. Держала оборону, когда все падали. И тогда это было просто верностью. Дружбой. Но потом… это стало судьбой. Нарцисса остановилась. Склонила голову. Половина её лица скрылась в тени, но даже в полумраке читалось напряжение. Она дышала глубоко. Глаза — прищурены. Губы сжаты. — Всё это было предрешено, — добавила Гермиона, опуская взгляд. — Не знаю, выбрала ли я это… или просто не смогла поступить иначе. Нарцисса молчала долго. Секунды текли, как капли яда. Потом, также телепатически, но с необычной мягкостью для неё, произнесла: — Вы не просите пощады. Не ищете утешения. И всё же… вы слишком молоды, чтобы говорить, как старуха. Гермиона усмехнулась краешком губ. Глухо. Без радости. Без юмора. — Я не чувствую себя молодой. — И это хуже всего, — выдохнула Нарцисса. — Потому что я — вижу в вас себя. Ту, которой пришлось выучить слово «лояльность» раньше, чем «любовь». Ту, кто научился быть спокойной, когда умирают. Кто научился улыбаться, когда отдает ребенка на бойню. Я знаю, как это — быть взрослой, когда ты ещё не перестала быть дочерью. Они замолчали. На этот раз — надолго. Тишина снова стала звуком. Плотным. Мягким. Почти укрытием. Нарцисса сделала несколько шагов вперёд, потом снова остановилась, будто в ней шёл внутренний бой. И только потом — снова повернулась. Голос в голове снова стал холодным, отточенным. — Только не перепутайте долг и зависимость, мисс Грейнджер. Это разные вещи. То, что вы делаете — подвиг. Но если вы потеряете себя в этом, всё, ради чего вы вошли в наш мир, станет бессмысленным. Гермиона кивнула. Мысленно. Но в этом кивке была вся тяжесть её ран. И тишина была не просто молчанием — это было признание. Пусть и без слов.

***

Площадь Гриммо утопала в грязном свете утреннего неба, и от этого дом выглядел ещё более мёртвым, чем обычно. Лужи на улице казались запекшейся кровью, окна — слепыми, а само здание дышало тяжело, будто знало: внутри его творится то, что не укладывается в норму ни одного приличного мира. Внешне — пустой старый дом, внутри — место, где шепчутся заговоры, рвутся тела, и поцелуи нередко оставляют ожоги. Война вышла за рамки фронтов. Она проникла в домах, в постелях, в голове. Даже магия здесь казалась изломанной, как хребет у марионетки, которой зло обломало контроль. Прошло чуть больше недели с той ночи, когда Гермиона в последний раз видела Нарциссу. С тех пор многое произошло. Во всяком случае, внутри неё. Тело до сих пор хранило на себе следы, которые нельзя было смыть, даже если содрать кожу. А сердце... оно теперь било в унисон с чужим. Или своим? Сказать было сложно. Беллатрикс дотянулась до неё глубже, чем кто-либо осмеливался, даже Гарри. И после этого — что-то изменилось. Не в отношениях. В структуре. В химии. В магии. Гермиона сидела на полу в пустой комнате второго этажа. На стене — старая карта Британского Министерства Магии с флажками, давно потускневшими. На полу — тёмный круг, свежий, ещё пахнущий палёной плотью. Она тренировалась. Заклинания одно за другим срывались с губ, точно сгустки яда, потому что она знала: Беллатрикс наблюдает. Не прямо. Не глазами. Но ощущает всё. И если почувствует слабость — пожрёт. Сожжёт дотла. Или хуже — разочаруется. Она подняла палочку, направив на манекен, и бросила: — Флагрейт. Огненные линии разрезали воздух, но вместо точного рисунка вышло что-то рваное, как пульс. Она выругалась сквозь зубы, встала, смахнула волосы со лба и вдруг замерла. Связь вспыхнула. Где-то — внизу. На лестнице. Беллатрикс вошла в дом. Никакого звука. Ни хлопка трансгрессии, ни скрипа пола. Но Гермиона почувствовала. Как удар под рёбра. Как гвоздь в кости. Пульсация магии, расползающаяся по позвоночнику, как сеть. Белла была зла. Или... возбуждена. Или и то и другое. Эмоции плескались в груди, чужие, тяжёлые, и от этого заложило уши. — Ты дрожишь, — голос прорезал воздух, как крик в храме. Она появилась в проёме — чёрное платье, корсет, горящие глаза. — Как девчонка, которую застукали за воровством. Мило. Гермиона не повернулась. Продолжила стоять спиной. Нарочито. Осторожно. Почти вызывающе. — Не дрожу. Согреваюсь. — Что, воспоминания обошлись без одеяла? — Беллатрикс медленно вошла, каблуки стучали по дереву, как удары сердца. — Или просто представила, как я снова в тебя вхожу? — Ты — достаточно навязчива, чтобы и без воспоминаний продолжать влезать в мою голову, — бросила Гермиона, поворачиваясь медленно, будто каждый градус движения имел цену. Беллатрикс улыбнулась. Узко. Хищно. — Смотри-ка, язык твой ещё не отпал. А я-то думала после того, как я вытрахала из тебя всё, ты станешь поспокойнее. Или глупее. — Это ты про вчера или про позавчера? — Умничать не стоит, Кассандра. Я могу захотеть, чтобы ты начала рыдать. Знаешь, как мило ты это делаешь? — Да. Я смотрела. Через твои глаза. Улыбка стерлась. Губы Беллатрикс чуть дёрнулись. Секунда — и воздух между ними вспыхнул, как при ударе двух магических ядер. Метка на теле Гермионы вспыхнула алым, пульсировала. Боль. Резкая, как хлыст. Она пошатнулась, но удержалась. Беллатрикс моргнула. Медленно. — Ты. Это. Почувствовала. — Всю твою дрожь до последнего мускула. Знаешь, Белла... если хочешь меня наказать — выбирай метод. Эти фокусы работают в обе стороны. Та шагнула ближе. Её зрачки — расширенные, дыхание — неровное. Внутри неё всё кипело. Гермиона это знала, как знает хищник, что вторая волна ярости будет вкуснее. — Ты не боишься меня. Вот что меня бесит. — А ты не умеешь сдерживаться. Вот что делает тебя предсказуемой. Беллатрикс ударила. Не кулаком. Магией. Волной, как стена. Гермиона отлетела в стену, ударилась спиной, выдохнула со стоном. Метка на коже горела. Но вместе с болью — вспыхнуло и что-то иное. Волна возбуждения, чужая, разлитая по венам. Белла наслаждалась. И это делало боль — слаще. — Ещё одно слово, и я сделаю из тебя занавеску. Гермиона сползла по стене. Губы разорвала усмешка. — Только пришей потуже. Я достаточно скользкая. — Мерзкая девка, — выдохнула Беллатрикс, но шагнула ближе, пока между ними не осталось воздуха. Только дыхание. Только пульс. — Ты не Пожиратель. Ты — ошибка. Наглая, вонючая ошибка. — Тогда зачем ты пометила меня? — Чтобы было на ком вымещать скуку. Чтобы знать, когда ты кончишь. — Или умру? — Это почти одно и то же. Беллатрикс смотрела прямо в неё. Так, как смотрят на зеркала, в которых видят не отражение, а альтернативу. Что-то, что пугает, бесит, возбуждает. Что-то, что не исчезает, даже если плюнуть. Она взяла Гермиону за подбородок, сжала. Не сильно. Но ощутимо. — Ты не понимаешь, что делаешь со мной. — Я не пытаюсь. — А вот это — хуже всего. Молчание пронеслось между ними, как лезвие. Остро. Тонко. Чисто. Гермиона чувствовала, как Беллатрикс горит. Внутри. Как вся магия в ней дрожит, хочет вырваться. Закричать. Убить. Или трахнуть. Она не знала, чего та хотела больше. И знала: это безумие заразно. — Пошли вниз, — приказала Беллатрикс, разворачиваясь резко. — Есть дела. — Приказываешь? — А ты, как всегда, хочешь, чтобы я просила? Я не прошу собак. Собака должна слушаться. — У тебя была собака? — Была. Сириус звали. Сдохла. Не вытерпела моих игр. — Я крепче. — Посмотрим. Они шли по лестнице, и с каждым шагом Гермиона чувствовала, как внутри что-то натягивается. Как нерв. Как жила. Она начинала бояться. Не Беллатрикс. А того, насколько ей это всё... начинало нравиться. Каменные ступени скрипели под каблуками Беллатрикс, как старые кости, и каждый её шаг отзывался в груди Гермионы двойным эхом — от магической связи и от чего-то более опасного, более липкого, чем страх или вожделение. Одержимость. Тот самый вкус во рту, как кровь, когда прикусываешь язык и не можешь остановиться. Тот самый запах, как пыль в Зале Пророчеств — забытый, затхлый, но манящий. Беллатрикс шагала уверенно, мантию волочило, будто тень за ней, неотрывная. Она не оборачивалась, но Гермиона чувствовала: каждая её мысль прочитана. Не потому, что Белла лезла в сознание. А потому, что она уже внутри. Жила там. Сновала, как змея по венам. — Если хоть раз поскользнёшься, я сверну тебе шею, — бросила Беллатрикс через плечо, лениво, как будто говорила о погоде. Гермиона фыркнула. Она споткнулась бы назло — только чтобы посмотреть, сдержится ли Белла. Они спустились на кухню. Та самая, где когда-то собирался Орден Феникса. Где Молли разливала суп, а Люпин и Муди спорили о тактике. Сейчас там пахло гарью. Доски на стенах почернели, обои обуглились. Всё выглядело так, будто тут устраивали допрос — и не один. На столе лежала живая сова. Без перьев на крыле. Она дышала. Едва. Рядом — лоскут старого письма. Беллатрикс кивнула на птицу. — Смотри. Гермиона подошла. Опустила взгляд. Сова моргнула. Один глаз выбит. Второй — налит кровью. Письмо пахло пеплом и старым страхом. Она развернула его. Несколько слов. Почерк дрожащий. «Они ищут чашу. Поттер в пути. Следите за ним. Всё может кончиться быстро». Подписи не было. Но в воздухе стояла магия отчаяния, которую ничем не скрыть. — Это пришло утром, — Беллатрикс обошла её, двигаясь плавно, — от кого — неизвестно. Птица не говорит. Я проверила. — Ты проверила или пытала? — А ты думаешь, в чём разница? — Беллатрикс наклонилась, взяла сову за шею. Легко. Почти ласково. Пальцы у неё были холодные, как металл. — Кто-то среди нас трещит. Кто-то знает. Кто-то предупреждает этих... сопляков. Гермиона сжала кулаки. Виски запульсировали. Не от ужаса — от контроля. Нужно было молчать. Ни один мускул не дрогнул. — Что ты собираешься делать? — Найти. Сначала перебью половину — просто по статистике. Остальные заговорят. Или сдохнут. А если не сдохнут — я дам им сдохнуть красиво. В назидание. — Это не сработает. — Что? — Слишком много лишнего шума. В такие моменты у всех включаются инстинкты. Выжившие становятся тише, не громче. Лучше пойти иначе. Беллатрикс обернулась. Медленно. Взгляд как удар. Она прищурилась, будто видела перед собой не человека, а карту с намеченным маршрутом убийства. — Говори. — Дай им подумать, что ты знаешь, кто предатель. Объяви, будто уже выяснила. И мол, дашь шанс... первому, кто сдаст остальных. Паника — лучший свидетель. Они сами тебя выведут. Беллатрикс долго смотрела. Потом усмехнулась. Без радости. — Не думала, что в тебе есть мозг. А он... есть. Гнилой, но работает. — Всегда рада удивить. — Не радуйся. Мне нравится, когда ты молчишь. — Тебе просто нравится, когда я не противлюсь. — Мне нравится, когда ты медленно кончаешь, — процедила Беллатрикс, и в этот момент воздух вокруг стал плотным, как чары. — А ещё мне нравится, что ты не сопротивляешься этому. Прогибаешься. Сгибаешься. Но не ломаешься. Это делает тебя... занятной. — Если ты пытаешься сделать мне комплимент, Белла, то ты ужасна в этом. — Зато ты хороша в том, чтобы быть моей игрушкой. В эту секунду она вцепилась в волосы Гермионы, резко притянула к себе, и между ними не осталось воздуха. Магия рванула — метка вспыхнула, пронзая жаром, который доходил до костей. Это не было страстью. Это была собственность. Беллатрикс дышала резко, в лицо, будто хотела вытянуть всё до капли. — Ты чувствуешь, как я горю? — Чувствую. — Хорошо. Потому что, если ты предашь — я сожгу тебя. Живьём. Медленно. — Если я предам — мы сдохнем обе. — Вот и проверим, кто сдохнет первой. Они стояли так несколько секунд. Молчание текло между ними, вязкое, как кровь. Сова сдохла на столе. Без звука. Просто остановилась. И Гермиона подумала — да, эта война уже забрала у неё всё. Остались только куски. Беллатрикс первой отступила. Резко. Взгляд — пустой. Или слишком полный. — Сегодня ты идёшь со мной. — Куда? — К Бейнсу. Он под подозрением. Я хочу, чтобы ты посмотрела. Твоим... новым взглядом. — Я не легилимент. — Но ты связана со мной. А я — знаю, как думать так, чтобы ты чувствовала. Мы будем как... одна. — Это пугает. — Меня тоже. Они вышли из кухни. Прошли мимо закопчённого портрета матери Сириуса — та завыла, но голос мгновенно был заглушён порывом злой магии. Беллатрикс больше не реагировала на неё. Гермиона чувствовала, как кровь пульсирует. Как страх и вожделение мешаются, как яд с вином. Она шла рядом. Гордая. Выпрямленная. Она всё ещё боролась. Но каждый шаг рядом с Беллатрикс был шагом в сторону от Гермионы Грейнджер. И шагом — к бездне, в которой Кассандра Грейв уже не играла роль. А становилась собой. Дом всё ещё пах гарью, сыростью и чем-то другим — сладковатым, почти приторным, как перегоревшее зелье. В этом запахе было что-то безысходное. Место, в котором память о смерти не уходила, а вживалась в камни. Стены здесь несли в себе воспоминания о шепоте, страхе, боли. И о свободе. Когда-то. Сейчас — лишь призраки. Беллатрикс шла впереди, её силуэт казался вырезанным из дыма. Всё в ней было острым: движения, пальцы, голос. Как будто она жила на изломе звука, на границе между визгом и тишиной. Гермиона смотрела на неё — и в горле пересыхало. От злости? От желания? Оттого, что не могла отделить одно от другого. Связь, пульсирующая между ними, тянула, вибрировала, как натянутая нить. Стоило Белле сменить настроение — Гермиона чувствовала это в костях. Стоило ей посмотреть с подозрением — внутри всё сжималось. Но хуже было другое: ей это начинало нравиться. Эта опасность, этот страх на кончике языка, когда не знаешь, поцелует ли она... или наложит Круцио. Или все разом. — Мы почти пришли, — бросила Беллатрикс, не оборачиваясь. — Только не вздумай говорить первой. Слушай. Смотри. Чувствуй. Гермиона кивнула. Слов не требовалось. Она вошла в роль настолько глубоко, что даже кивок чувствовался чужим, как будто не её. Или… уже её? Эта Кассандра, что родилась в аду, с горящей меткой на коже и язвительным языком — она становилась новой оболочкой. И пока Беллатрикс не знала правды — это работало. Но надолго ли? В комнате, куда их привела Белла, было темно. Лишь одна свеча горела в углу. На коленях, в цепях, сидел Бейнс. Старый, с обвисшей кожей, в грязной мантии, пахнущий страхом и кровью. Он дрожал. И Гермиона — Кассандра — почувствовала, как сжалось что-то внутри. Не от жалости. От привычки. Та Гермиона, что помогала падшим, всё ещё дёргалась внутри, как раненый зверь. Но она была в клетке. Глубоко. — Ну, старичок, — сказала Беллатрикс, легко, почти весело. — У нас есть вопросы. У тебя — ответы. Предлагаю сделать это быстро. Или весело. На твой выбор. — Я... я не предавал, — прохрипел он. — Клянусь... Лордом... — Лорд не слушает клятвы, — Белла подошла ближе. — Он слушает боль. Она подняла палочку, и Гермиона увидела, как пальцы Беллы дрогнули. Легко. Почти незаметно. Связь активировалась. В животе — спазм. В груди — напряжение, будто сердце сжали. — Не надо, — сказала Гермиона, резко, но не громко. Беллатрикс обернулась, взгляд её был леденящий. На губах — насмешка. — Не поняла. — Ты сказала слушать. Вот я и говорю. Он не врал. Я... чувствую. Он — напуган, да. Но не лжёт. — Какое у тебя удобное чутьё. — Я связана с тобой. Ты хотела, чтобы я чувствовала. Так вот — я чувствую. Он не врал. Белла замерла. Долго. Потом резко развернулась, подошла к Бейнсу. Заглянула в глаза. Долго. А потом... опустила палочку. Просто так. — Проверьте его снова, — бросила кому-то в темноте. — Если ещё раз соврёт — сожгу. Они вышли. В коридоре было прохладнее, но напряжение не спало. Беллатрикс молчала. Шла вперёд. И только у лестницы остановилась. — Ты удивляешь меня, — тихо сказала она. — Снова. Ты действительно начинаешь чувствовать, как я думаю. Почти... до зеркала. Гермиона не ответила. Дыхание участилось. Она знала: сейчас будет всплеск. И он был. Беллатрикс резко повернулась, схватила её за горло. Не крепко. Но достаточно, чтобы кровь ударила в виски. — Не думай, что ты стала важной. Не думай, что ты что-то значишь. Ты просто пока что полезна. И да — я чувствую, как ты дрожишь. Мне это нравится. Но ты — моя. Поняла? — Всегда, — выдохнула Гермиона. — Вот и умница. Она отпустила. Отступила. Шла дальше, будто ничего не случилось. Но Гермиона осталась стоять. Сердце колотилось. В груди — огонь. В горле — привкус железа. И боль в шее — не от пальцев. От укуса. Свежего. Кровь стекала за ворот мантии. След. Позже, в комнате, когда Белла ушла, Гермиона рухнула в кресло. Тишина была тяжёлой. Её тело болело — от напряжения, от следов, от внутреннего крика. Но больше — от страха. Потому что письмо с совой… оно было настоящим. И Гарри мог попасться. Кто-то проговорился. Кто-то знал. Она вынула из кармана клочок пергамента. Начала писать. Быстро. Мелко. «Кто-то сливает. Внутри Ордена. Берегитесь. Берегите Гарри и Рона. Я пока держусь. Чаша у Беллатрикс. В ее ячейке в Гринготтсе. Кассандра». Запечатала. Заслала чарами. Завтра — отправит через Нарциссу. Осторожно. Обходным путём. Только так. Потом села. И только тогда осознала, что её руки дрожат. Сильно. Больно. Метка пульсировала. Засосы на шее жгли. И каждый раз, когда закрывала глаза, она видела Беллатрикс. Не как врага. А как палача, в которого постепенно влюблялась. И это было хуже всего.

***

Нарцисса стояла у окна с чашкой крепкого зелёного чая в руке. Окна Малфой-Мэнора всегда были мутными, как будто даже свет не хотел пробираться внутрь. За стеклом — туман. Сгустившийся, неподвижный, как заклятие, растёкшийся по саду. Где-то вдалеке — размытые очертания павлина, то ли живого, то ли иллюзорного, неясно. Комната дышала холодом, мягким, прилипающим к коже, как ткань от старого платья. На столе, рядом с изысканной серебряной зажигалкой и сложенным письмом, лежал небольшой листок пергамента — всё ещё тёплый от магии. Перед ним сидела Гермиона. Спина прямая, взгляд спокойный. Ни дрожи, ни паники. Её пальцы были сцеплены на коленях, и только едва заметное подрагивание в уголке губ выдавало, сколько усилий требовалось, чтобы держать всё под контролем. Нарцисса не спешила начинать разговор. Она просто стояла, пила чай и смотрела в окно, будто собирала слова по крупицам. Или эмоции. А может быть, проверяла, не осталось ли в комнате посторонних заклинаний — слишком давно уже жила в мире, где любое слово могло стать приговором. Наконец, она повернулась. Медленно, грациозно, как кошка, ощущающая свою власть. Указательный палец прошёлся по краю чашки. И в её голосе, когда она заговорила, не было ни осуждения, ни недовольства. Только констатация. — Ты действительно стала лучше. Гермиона подняла бровь. — Лучше в чём? — В том, чтобы лгать, — коротко кивнула Нарцисса. — Но это не совсем то слово. Это не ложь. Это… тишина. Ты умеешь теперь молчать — так, что даже мысли становятся глухими. Гермиона не ответила. Лишь чуть склонила голову, позволяя себе лёгкую полуулыбку — вежливую, сдержанную, но чуть вызывающую. Нарцисса уловила её настроение, и уголок её рта тоже чуть дрогнул. И всё же — глаза остались серьёзными. Пронзающими. Они смотрели не на лицо Гермионы, а глубже. Как будто всё ещё пытались что-то отыскать в глубине её разума, но, натыкаясь на глухие стены, возвращались обратно. — Даже мне, — продолжила она, — приходится прикладывать усилие. А это уже показатель. Первые разы… помнишь, как было легко? Гермиона кивнула. — Помню. Тогда я была как дверь без замка. — Тогда ты была как девочка, которая не знает, что такое страх. Не в том смысле, что храбрая — а в том, что не знает, насколько легко её можно сломать. Сейчас... ты всё знаешь. И всё равно держишься. Она подошла ближе, села напротив. Пергамент лежал между ними, как граница. Гермиона выждала момент. И когда Нарцисса медленно потянулась к листу, её глаза на секунду блеснули холодом. Почти напряжением. Она знала: раскрытие этой записки — риск. Но если кому-то и можно доверить, то ей. Их связывал Обет. И что бы ни думала Нарцисса, она теперь была обязана защищать её. Слово, запечатанное магией. Нарцисса развернула письмо. Прочитала. Ничего не сказала. Долгое время просто смотрела на строки. Потом, очень тихо, произнесла: — Внутри? — Да. Кто-то передаёт информацию. Слишком точную, слишком своевременную. Такое не приходит из ниоткуда. Нарцисса положила пергамент обратно на стол. — И ты уверена, что Гарри рассказал только своим? — Уверена. Гарри — параноик. Он бы не открыл рот перед кем попало. Те, кто знают, проверены. И всё же... кто-то говорит. Кто-то, у кого был доступ к этим словам. Может быть, через третьи руки. Может быть — через заклинание. Но утечка есть. И, если быть откровенной, она уже начала разрушать всё. Нарцисса слегка покачала головой. Руки сложила на коленях. Чай давно остыл, но она даже не смотрела в его сторону. — Я всегда думала, что если Орден падёт, то из-за страха. А не из-за предательства. Но страх — это ведь тоже трещина. Через него протекает всё остальное. — Я не прошу тебя искать, кто это, — добавила Гермиона. — Мне просто нужно, чтобы ты знала. И если что-то просочится через ваши ряды — ты бы предупредила. Если можно. — Можно, — спокойно ответила Нарцисса. — Я не идиотка. Я вижу, как всё качается. Я знаю, что будет, если Лорд победит — и знаю, что будет, если проиграет. Сейчас я ставлю на выживание. А ты... моя ставка. Хоть и безумная. Они замолчали. Магия в комнате затихла, но напряжение осталось. Оно стелилось по полу, как тень, как влага, оседающая на коже. Гермиона не шевелилась. Только смотрела на пергамент. Его стоило сжечь, как только появится возможность. Но не сейчас. Сейчас нужно было ещё кое-что. — Есть новости? — Да, — кивнула Нарцисса, с видимой неохотой. — И они... неутешительные. Ячейка Беллатрикс в Гринготтсе. Взломана. Гермиона резко подняла взгляд. Слишком быстро. — Что? — Чаша. Исчезла. — Как… — Пока не знаем. Возможно, при помощи гоблина. Возможно, изнутри. Неважно. Суть в том, что она исчезла. Беллатрикс… ещё не знает. Ей пока не сообщили. Оттягивают. Боятся. Учитывая, как она охраняла этот крестраж, её реакция будет... катастрофической. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось. Не от страха. От предчувствия. Магическая связь с Беллатрикс пульсировала в груди — едва уловимо, но достаточно, чтобы понять: когда та узнает, боль пронзит обеих. Это будет не ярость. Это будет разрушение. А в этом доме, где всё висело на тонкой нити контроля, гнева Беллатрикс боялись даже стены. — Она убьёт кого-то, — тихо сказала Гермиона. — Она убьёт всех, кто попадётся под руку, — поправила Нарцисса. — И если ты будешь рядом... — Я буду. Нарцисса посмотрела на неё, и в этом взгляде было больше, чем просто обеспокоенность. Была тоска. И понимание. И страх. — Не геройствуй. Не лезь на рожон. Если начнётся — отступи. Или спрячься. Или молчи. Ты можешь быть кем угодно, Гермиона. Играть кого угодно. Но если попадёшься ей под руку в этот момент — она тебя не узнает. Не вспомнит. Не пощадит. — Я не прошу пощады. — А я — прошу тебя о здравом смысле. Они снова замолчали. На этот раз — дольше. Стук часов за стеной казался излишне громким, как будто даже он знал: что-то скоро произойдёт. Что-то, что изменит всё. Гермиона опустила взгляд. И только тогда сказала, тихо: — Я ей скажу, что я её. Только её. — Что? — Когда она будет в ярости. Когда захочет убивать. Я скажу, что принадлежу ей без остатка. Чтобы она не убила меня. Нарцисса не отреагировала. Только смотрела. Долго. А потом прошептала: — Это сработает? — Не знаю, — честно ответила Гермиона. — Но, если нет — у меня не будет шанса сказать это второй раз. В этот момент Нарцисса встала. Подошла к ней. Лёгким движением положила ладонь на плечо. Коротко. Почти машинально. Но тепло передалось, как электричество. — Если всё начнёт рушиться... приходи сюда. Я спрячу тебя. Хотя бы на день. — Спасибо. — Не благодари. Я просто не хочу, чтобы всё, чему я тебя учила, умерло вот так. Бессмысленно. Гермиона улыбнулась. Слабо. Но искренне. А потом встала, взяла пергамент, поднесла к огню и сожгла. Письмо исчезло в пепле. Как исчезали все их старые жизни. Всё, что осталось — это игра. И если её проиграешь... проиграешь насовсем. Она выдохнула медленно, как будто из груди нужно было вытолкнуть не воздух — вес. Слишком тяжёлый, вязкий, с привкусом пепла на языке. Пепел письма, сгоревшего в камине, не исчез — он осел внутри. И напоминал: всё это может закончиться не потому, что она проиграет. А потому что кто-то внутри уже решил, что борьба не стоит цены. Она потерла лоб, пальцами словно пытаясь разогнать густую пелену мыслей, которые толкались друг в друга, как пьяные гости на похоронах. Боль пульсировала где-то у виска — не сильная, но настойчивая. Как голос, который ты стараешься не слушать. — Мне нужно как-то передать Гарри и Рону, — пробормотала она, почти не глядя на Нарциссу. — Любым способом. Что внутри кто-то есть. Что они не могут никому доверять. Ни единому слову. Нарцисса не ответила сразу. Её взгляд был прикован к языкам пламени, медленно облизывающим стенки камина. Она не любила спешить с ответами — в этом было что-то старое, чистокровное, как будто каждое слово было весомо, как фамильная реликвия. — Я бы предложила тебе вернуться к Зеркалу, — наконец сказала она. — Оно уже чувствовало твою магию. Вы с ним как... настроенные камертон и струна. Но, Гермиона... Она обернулась, встретив её взгляд. На этот раз в голосе не было привычной холодной отстранённости. Была осторожность. И предчувствие. — Когда Беллатрикс узнает про чашу... она не отпустит тебя ни на шаг. Гермиона медленно кивнула, будто эти слова только сейчас начали звучать по-настоящему. Беллатрикс. Она чувствовала её даже сейчас. Где-то далеко, но явно. Её магия — напряжённая, плотная, как железо, разогретое до красна. И что-то в этой магии уже двигалось. Не паника. Не боль. Пока ещё нет. Но нарастающая тревога — как ветер перед бурей. Связка между ними дрожала, еле заметно, но постоянно. В груди — как вторая пульсация, не подчинённая сердцу. — Думаешь, я смогу обмануть её? — Думаю, если кто и сможет, так это ты. Но я также думаю, что ты ужасно устаёшь. — Это мягко сказано. Нарцисса подошла ближе. Села на край кресла, как будто собиралась встать в любую секунду, но хотела выговориться. — Я слышала, как ты вошла в это. Слышала, как училась. Как защищалась. Как падала и вставала снова. И ты не просто стала лучше. Ты — другая. Это уже не Кассандра Грейв. Но это и не Гермиона Грейнджер. Я даже не уверена, что ты сама понимаешь, кем стала. Гермиона чуть склонила голову. В голосе не было удивления. Только тихое признание. — Я не думаю, что это сейчас важно. Пока всё держится. Пока я держу себя. А остальное... Она не договорила. Потому что в этот момент внутри, где-то в солнечном сплетении, как игла, вспыхнула острая боль. Коротко. Как при уколе. Но за ней пришёл жар. И резкая, слепая вспышка ярости. Чужой. Не её. Беллатрикс. Она. Она узнала. Гермиона вскочила. Рука инстинктивно схватилась за край камина, и пальцы побелели от напряжения. — Она знает. Нарцисса не задала ни одного вопроса. Просто встала и подошла ближе, ладонь легла на плечо Гермионы. Спокойно. Холодно. Как будто именно эта твердь должна была удержать ту, что дрожала. — Что ты чувствуешь? — Гнев. Чистый. Рвущий. Она... даже не рычит. Она вопит внутри себя. Молча. Но так, что стены трещат. Её магия... как будто хочет сжечь всё, к чему прикасается. — Чаша. — Да. Она знает. — Тогда тебе нужно уходить. — Куда? — К ней. Гермиона повернулась резко. — Ты с ума сошла? — Посмотри на меня. Быстро. Гермиона встретила взгляд. Серебряный. Спокойный. Почти ледяной. — Она уже чувствует. Ты думаешь, она не различит, если ты вдруг пропадёшь на несколько часов? Или, упаси Мерлин, попытаешься пойти к Зеркалу сейчас? Она сорвёт с тебя шкуру. Сначала в переносном смысле. А потом — буквально. — Но Гарри... если они не узнают, они пойдут дальше, в ловушку. Будут доверять тем, кому не следует. — И ты их не спасёшь, если умрёшь сегодня. Гермиона замолчала. В груди всё ещё пульсировало. Беллатрикс не просто злилась. Она срывалась. На грани. И магическая связка становилась раскалённой проволокой между ними. Протяни руку — и обожжёшься. — Хорошо, — прошептала Гермиона. — Я пойду. — И будь с ней. Не пытайся быть умной. Не пытайся прятаться. Просто будь. Пусть чувствует твоё присутствие. Её ядро ищет твоё, это уже инстинкт. Не выдёргивай себя — она запаникует. — И что мне с этим делать? Обнимать её? — Если это поможет — да. — Чёрт. Нарцисса усмехнулась. Тихо. Беззвучно. Но в этой усмешке не было злорадства. Только горькое знание того, что иногда, чтобы выжить, приходится быть не героем. А хорошей актрисой. Гермиона направилась к двери. Уже на пороге, не поворачиваясь, бросила: — Если я не вернусь… — Вернёшься. — Но если… — Я сожгу этот дом. И Лорда вместе с ним. — Нарцисса произнесла это почти буднично. — Только сначала найду предателя. И придам его тебе лично. Живым. Или почти. Гермиона кивнула. Один раз. Твёрдо. И вышла. Малфой-Мэнор остался за спиной. Холодный. Тихий. Как дыхание перед бурей. А внутри неё уже начинался шторм.

***

Аппарирование в дом номер двенадцать на площади Гриммо всегда было чем-то вроде прохождения через ледяной водопад. Даже не из-за магических барьеров — их давно перекроили под нужды Пожирателей, и старые чары, наложенные Орденом, исчезли в дыму войны. Но само место... дышало неприятием. Оно помнило тех, кто жил здесь прежде. Помнило, и, кажется, ненавидело всех новых, кто топтал его полы. Гермиона появилась в прихожей почти бесшумно. Темнота встречала её, как старый знакомый — липкая, густая, с запахом плесени и пыли. И тут же — треск. Грохот. Рёв. Где-то этажом выше что-то с силой врезалось в стену, заскрежетало и разлетелось в щепки. Мебель. Зеркало. Или чья-то голова. По ощущениям — всё сразу. Беллатрикс была дома. И была... вне себя. Гермиона втянула воздух через зубы, прижалась к стене, прислушалась. Ор не стихал. Он катился по дому, как шторм, как мясорубка, в которую бросили всех — без разбора. — ПРЕДАТЕЛЬ! — разнеслось по коридору, как выстрел. — КРЫСА! УБЛЮДОК! ГНИЛАЯ СУКА, КОТОРАЯ СМЕЕТ ТРОГАТЬ МОЁ! Следом — магический всплеск. Яркий. Грязно-красный, с острыми краями. Словно боль облеклась в свет и полетела по коридорам. Гермиона инстинктивно подалась в сторону, прижавшись к стене. По позвоночнику пробежал холод. Ядро вспыхнуло в ответ. Беллатрикс. Где-то наверху, разрывала пространство на части, и Гермиона чувствовала каждый её спазм ярости, каждую искру бешенства, будто это её собственная магия срывалась в истерике. Связка между ними натянулась так, что казалось — вот-вот порвётся. — МОЯ ЧАША! Лорд... Лорд доверил... МНЕ! — голос сорвался. Не только от ярости. От боли. Преданной, колючей. Почти... обиженной. Гермиона двинулась наверх. Медленно. Без звука. Ступень за ступенью. По дороге что-то грохнуло — обугленный портрет матери Сириуса сполз со стены и с треском шмякнулся на пол. Но никто не обратил внимания. Всё пространство дома сейчас подчинялось только одному существу. — Кассандра! — хриплый вопль пронёсся над лестницей, как кнут. — Иди СЮДА! Гермиона сделала вдох. И вошла. Гостиная выглядела так, будто её пытались вывернуть наизнанку. Стены в трещинах. Портреты валялись на полу, перекошенные, с выжженными глазами. Кресло лежало на спинке, ножки торчали в потолок, рядом дымилась развороченная тумба. Беллатрикс стояла посреди этой бойни, босая, с распущенными волосами, которые будто сами искрились магией. Мантия сползла с плеч, открывая шею, на которой проступали свежие полосы — она, похоже, царапала себя в порыве. Или кто-то успел попытаться остановить её. Но вряд ли выжил. — Где ты была, сука? — её голос был охрипшим, надорванным, и в нём уже не было ни женского, ни человеческого. — Я ТЕБЯ ЗВАЛА! — У Нарциссы, — ровно ответила Гермиона, сдерживая поднимающееся пламя внутри. — Ты же сама отправила. Проверить ядро. Оно нестабильно, ты сама... — НЕ ВРИ МНЕ! — и следом — удар. Сильный, острый, фиолетовый с разрывным окончанием. Гермиона отшатнулась, резким движением подалась в сторону, заклинание пронеслось мимо и врезалось в стену, разнеся пыль и щепки. Она перекатилась через опрокинутый стол, встала на одно колено, поднимая голову. — Я не вру, Белла. Я просто не аппарирую по первому твоему воплю. — Я тебя УБЬЮ! — Попробуй. — И сама удивилась, как спокойно это прозвучало. Глаза встретились. У Беллатрикс они горели. Нет, не огнём. Безумием. Жидким, скользким. В этих глазах не было даже мыслей. Только цель. Сжечь. Второе заклинание пошло широкой дугой — Гермиона нырнула вниз, кувыркнулась, влетела за кресло. Оно тут же взорвалось — Беллатрикс не церемонилась. Следом — третье. Жёлтое, с расщеплённым концом. Шоковое. Она стреляла вслепую, как воины на поле, которым наплевать, попадут ли. Главное — что-то разрушить. — ЛОРД ДОВЕРИЛ ЕЁ МНЕ! МНЕ! Я её ХРАНИЛА, как дитя! Как сердце своё! — Беллатрикс выла. — А ты где?! Где ты была, Кассандра, когда моё СВОРОВАЛИ?! Гермиона вынырнула из-за обломков, успела пробормотать щит, и голубой купол накрыл её, когда четвёртое заклятие врезалось в воздух. Сила удара снесла её с ног. Удар о стену выбил воздух из лёгких, но она уже вставала. Горели плечи, трещала голова. Но ядро работало. Магия гудела. Она дышала — и это главное. — Я здесь, Белла. Я. Здесь. — она почти крикнула. И это сработало. Беллатрикс остановилась. Дыхание сбивалось в горле, грудь вздымалась, глаза остались безумными, но зрачки сузились. Магия вокруг упала, как после урагана — коротко. Едва-едва. Но стало чуть легче дышать. — Ты чувствуешь? — прошептала Гермиона, всё ещё не двигаясь с места. — Я здесь. Связка. Ты же... чувствуешь. Беллатрикс медленно шагнула ближе. Подол платья волочился за ней, как саван. Она наклонилась. И пальцы — холодные, трясущиеся — коснулись груди Гермионы. Прямо над сердцем. — Горит. — выдохнула. — Гниёт. Я... сожгу их. Всех. Они украли её. Моё. Моё. МОЁ! — и снова вспышка — не магическая. Жар. Изнутри. Через связку прошёл импульс, как будто в груди разожгли печь. Гермиона захрипела — не от боли. От слияния. Беллатрикс горела, и пламя пробивалось в неё. Это была не страсть. Не сила. Это была одержимость. — Ты сожжёшь себя, если пойдёшь сейчас, — хрипло сказала Гермиона. — Лорд почувствует. Ты не можешь срываться. — Лорд! — Беллатрикс повернулась резким движением, раскинув руки, как будто хотела ударить воздух. — Лорд ПОЗОРЕН, если позволяет красть свои части! ПОЗОРЕН, ЕСЛИ НЕ НАКАЖЕТ! Я ЕМУ СКАЖУ! — Белла. Он... может счесть это твоей виной. Пауза. В ней было всё. Вся суть происходящего. Беллатрикс медленно повернулась обратно. И в глазах на миг промелькнуло нечто пугающее. Не злость. Не обида. Страх. — Я убью их раньше, чем он решит, что это моя ошибка. — Тогда убей. Но только не сейчас. У тебя... нет плана. — У меня есть ярость. — А у Поттера — мозги. Беллатрикс молчала. И только магия внутри связки дрожала, пульсируя как ртуть. Она видела. Чувствовала. Понимала. И медленно подошла ближе. Протянула руку. Положила на затылок Гермионы. Притянула к себе. Лоб к лбу. Контакт. Магия зашептала. — Ты тоже чувствуешь, да? — Всё. — прошептала Гермиона. — Каждую каплю. — Если ты... предашь меня... — Мы умрём обе. Помнишь? — Помню. И тишина. Не покой. Но не ярость. Что-то... третье. Взаимное. Боль, смешанная с жаром. Ненависть, пропитанная близостью. И в этом аду, среди обломков, стояли две ведьмы, чьи души были связаны на уровне боли и огня. Гермиона не знала, сможет ли Гарри уничтожить крестраж. Не знала, кто крыса. Но знала одно: её война только начинается. И следующая схватка — будет не с Пожирателями. А с собой. Из груди вырвался почти беззвучный выдох, будто всё тело Гермионы наконец признало: это не просто сцена. Не игра. Не постановка. Не стратегия выживания. Это было настоящим, даже если оно происходило внутри обмана. Настоящим был крик в венах, трепет магии в ребрах, дрожь в самом основании души, когда Беллатрикс стояла перед ней с глазами, полными одержимости и страха, как кипящий котёл, которому нельзя позволить перелиться через край. Настоящим было то, как связка ядер вспыхнула, как натянутая арфа, резонируя на дыхание, на движение, на каждый взгляд. Она чувствовала Беллатрикс не кожей — глубже. Как будто та стала её продолжением. Или, наоборот. И в этом — не было ничего безопасного. Ничего правильного. Ничего простого. Гермиона сделала шаг. Тот, от которого сама внутри сжалась. Который не имел смысла. И при этом был единственным, что можно было сделать. Она обняла Беллатрикс. Плотно. Целиком. Не как утешение. Как будто хотела впитать её в себя. Заставить раствориться, стать частью. Удержать внутри. Беллатрикс рванулась резко, как змея, которой наступили на хвост, — руками вперёд, ногами назад, вся в колючках, шипении и ярости. Она дернулась, забилась, ногтями впилась в плечо, дышала резко, будто захлёбываясь — от ненависти, от отчаяния, от отвращения к собственной слабости. Но Гермиона не отпускала. Руки сомкнулись крепче. С каждым движением Беллатрикс только глубже пронзала связку, но это и удерживало её. Гермиона тянула на себя, будто не отпускала безумие, а принимала его. — Отпусти, — сквозь зубы прошипела Беллатрикс, прижимаясь лбом к её щеке, не из ласки — из попытки продавить. — Нет. — голос был низким. Упрямым. Уставшим. Почти ласковым, как говорят с ранеными животными. — Не сейчас. Не так. — Я разорву тебя. — Тогда придётся разорвать и себя. Беллатрикс зашипела, вывернулась, пальцы сомкнулись на запястьях Гермионы, попыталась вытолкнуть её, но снова остановилась, как только связка вспыхнула от резкого всплеска ярости. Это чувство хлестнуло по обеим одновременно — как хлыст по хребту. И Беллатрикс в ту же секунду дрогнула, словно её пробила слабость, и в груди Гермионы отозвался тот же срыв — магия звенела, как перегретый металл. Они были зеркалом. Кривым. Опасным. Связанным. — Тебе... нельзя ко мне вот так, — выдохнула Беллатрикс, голос срывался, становился хриплым. — Ты не понимаешь, что делаешь. Ты... — Я всё понимаю. — Нет. — Она мотнула головой, волосы разлетелись, щекоча лицо Гермионы. — Ты ещё не знаешь, каково это — быть рядом со мной. Быть во мне. Жить мной. А ты лезешь. Ты ЛЕЗЕШЬ! — Я не лезу. Я уже здесь. Беллатрикс снова дернулась, в этот раз рывок был сильнее, и Гермиона с глухим выдохом прижала её к себе, одной рукой удерживая за спину, другой — за основание шеи. Слишком крепко, чтобы вырваться. Не как узник держит палача. Как будто равный удерживает равного. — Хочешь — бей, — прошептала она. — Но я не отпущу. Не сейчас. Не когда ты хочешь себя разорвать. — Почему? — выдохнула Беллатрикс, и в этом слове был срыв. Честный. Почти слабый. — Потому что, если ты взорвёшься, я взорвусь с тобой. И это будет не месть. Не честь. Не защита Лорда. Это будет просто... смерть. Без смысла. Без шанса. Без будущего. Беллатрикс прижалась к ней лбом. Так, что Гермиона почувствовала, как дрожит каждая кость. Это дрожание проходило через них обеих — по связке, по коже, по венам. В груди словно расплылось нечто мягкое, но горькое — признание. И в этом не было слов. Только тишина. И дыхание. — Ты сама... просишь поцелуй, сука? — хрипло прорычала Беллатрикс, полувыдох, полусмех. — Я прошу тишины. Внутри тебя. Пусть на миг. — Во мне нет тишины. Только крик. — Тогда я... буду той, кто его заглушит. Хоть ненадолго. И она наклонилась. Слишком медленно, чтобы это был приказ. Слишком осторожно, чтобы это было насилие. Их губы соприкоснулись — коротко. Резко. Жестко. Не из страсти. Не из ласки. Из ярости, сублимированной в прикосновение. Беллатрикс вцепилась в её волосы, рванула голову назад, укусила в губу, как будто хотела вырвать кусок. Гермиона захрипела, но не отстранилась. Вдохнула жар, магию, кровь. Огонь разошёлся от груди к горлу, как дыхание дракона. — Ты сломана, — прошипела Беллатрикс в самый рот, почти касаясь, — и это меня... возбуждает. — Я не сломана. Я — трещина. И ты живёшь в ней. Они замерли. Плотно. Без слов. Связка в груди горела. Ядра дрожали. Дом, казалось, перестал дышать, опасаясь разорвать эту секунду. Беллатрикс всё ещё держалась за её плечи, ногти вонзились в кожу. Но глаза были другими. Не мягкими — никогда. Но не разъярёнными. Пронизывающими. — Ты когда-нибудь посмеешь предать меня, Кассандра? — Только если в своей голове., — прошептала Гермиона. — Тогда... мне придётся быть в твоей голове, — и снова прикосновение, острое, как лезвие, — чтобы помнить, где надо резать, если ты вдруг решишь, что можешь уйти. — Уйти — не получится. Мы связаны. — Это душит. — Тогда… продолжим душить друг друга, — выдохнула Гермиона, и снова поцелуй. Дольше. Тяжелее. Без нежности. Только боль и контроль, и желание, и страх, сплавленные в одно прикосновение. Как клятва без слов. Беллатрикс отстранилась первой. Её взгляд был пустым. Или слишком полным. Она не говорила. Только вцепилась в край мантии Гермионы, резко повела её за собой — по выжженной комнате, мимо развалин, по скрипящим полам, вниз по лестнице. Её шаги были резкими, решительными. Как будто она приняла решение. — Завтра ты идёшь со мной. Мы начинаем охоту. — На кого? — На всех. Молчание шло следом, как хвост от мантии. И в нём уже не было страха. Только ожидание. Пульсация связки. И понимание: война внутри давно шла. А теперь началась снаружи.