Химера

«Самые крепкие связи образуются не в свете, а в тени. Не на словах, а в боли. И не по воле — а вопреки ей».

— из личных записей профессора Гектора Прюэтта, изъятых из архива Хогвартса по приказу Министерства.

Дом номер двенадцать спал, но не дышал. Воздух был как застоявшаяся кровь — густой, с привкусом железа. Даже ночью здесь не было тишины, только глухое напряжение в стенах, как будто сам дом знал, что его нутро стало логовом. Не убежищем, не домом — логовом. И логово имело хозяйку. Гермиона лежала на спине, прижимая к виску холодную ладонь. Пот скатывался по шее, к ключице, сливаясь с запёкшейся царапиной, оставшейся после ночи. Всё тело пульсировало. Беллатрикс не знала меры, особенно теперь. С того дня, как ей сообщили о потере чаши, ночи перестали быть просто болью. Они стали — заявлением. Меткой. Уверенностью в том, что, если весь мир крушится, это тело — останется. Её. Они занимались сексом почти каждую ночь. Без слов. Без ритуалов. Всегда одинаково — резко, хищно, иногда так, что Гермиона задыхалась. И всё же она возвращалась. Засыпала рядом. С тем же запахом на коже. — Не вертись, — раздалось сбоку. Голос был хриплым от недавнего сна. — Ты мне спать мешаешь. — Спи, Белла. Я же не трясу тебя. — Ты дышишь, как будто собираешься умирать. Гермиона повернула голову. Беллатрикс лежала к ней боком. Полуголая, волосы растрёпаны, на плечах — свежие следы ногтей. Её глаза были приоткрыты, но мутные — между сном и явью. Ресницы дрожали. — Думаю, это потому, что ты чуть не задушила меня, — спокойно заметила Гермиона. — Ты ещё разговариваешь. Значит, не задушила. — Беллатрикс зевнула, но не сдвинулась. — И не притворяйся. Тебе же это нравится. Гермиона не ответила. Потому что это было правдой. Её никто не готовил к тому, что боль может впечатываться под кожу, как сладость. Как ритуал. Она не мечтала об этом. Она ненавидела это. Но возвращалась. Всегда. Мантия Беллатрикс валялась на полу, наполовину закинутая на кресло. Гермиона скользнула взглядом по ней и вдруг уловила дрожь в связке. Магическое ядро Беллатрикс вспыхнуло коротко — как если бы кто-то лизнул её изнутри пламенем. — Что случилось? — спросила она, мгновенно напрягшись. Беллатрикс приподнялась, опираясь на локоть. Волосы упали ей на лицо, и она отбросила их раздражённым движением. — Сон. Бред. Что-то… неважно. — Ты не умеешь врать. — А ты не умеешь затыкаться. — Белла. Та резко села, развернулась и посмотрела на Гермиону сверху вниз. Грудь вздымалась. Зрачки сузились. — Ты хочешь знать, что я видела? Я видела Поттера. Видела, как он держит чашу. И улыбается. Будто… выиграл. Гермиона напряглась. — Это был просто сон. — Нет, — Беллатрикс прошептала, едва касаясь ртом её уха. — Это была связка. Я почувствовала, как твоё ядро дрогнуло, когда ты подумала о нём. — Не о нём. — Гермиона отстранилась. — О том, что будет дальше. — Не ври мне, Кассандра. Я чувствую тебя, даже когда ты молчишь. Ты не хочешь, чтобы он умер. Это рвёт тебя. Гермиона сжала зубы. Её лицо оставалось ровным. Холодным. — Он нужен Лорду. Только Лорду. Умереть он сможет потом. — А ты хочешь — чтобы он умер потом? — Я хочу… выжить. Беллатрикс хмыкнула. Медленно провела пальцем по груди Гермионы, по шрамам, оставленным ещё в первые недели. — Ты живая. Потому что я решила, что ты — моя. А мои вещи я не ломаю так, как делаю это обычно. — Ты их просто разрушаешь по частям. — Разница? — У тебя даже нежности нет. — Потому что я не люблю нежность. — Беллатрикс впилась взглядом. — Нежность — это когда гладят перед тем, как перерезать горло. А я режу сразу. — Да, я заметила. На мгновение повисло молчание. Беллатрикс снова легла рядом, на спину, и прикрыла глаза. — Сегодня ночью будет собрание. Лорд… обозлён. — Кто идёт? — Все. Даже Мулцейбер. Хотя у него кость из руки до сих пор торчит. Думаю, Лорд хочет… показать, что случается с предателями. — Есть подозреваемые? — Всегда есть. Но теперь я сама никому не верю. — Беллатрикс резко повернулась на бок. — Никому. Кроме тебя. Гермиона замерла. Сердце отозвалось вспышкой. — Почему? — Потому что, если ты предашь — я умру. А я не умираю. Никогда. В этой фразе было всё. Абсолютная уверенность. Безумие. Вера. Гермиона закрыла глаза. Снова почувствовала, как Беллатрикс лежит рядом. Не касаясь. Но близко. И в этой близости — не боль. Не страсть. Что-то третье. Жёсткое. Непонятное. И пугающе… привычное. Может, дело не в связи. Может, дело в том, что она перестала хотеть быть кем-то другим. Может, она и правда — Кассандра. И ей это… нравится. Из-за закрытых штор в спальне царила почти полная темнота. Углы комнаты были наполнены тенью настолько густой, что казалось, они шевелятся сами по себе. Воздух стоял тяжёлый, спертый, с тем металлическим привкусом, что оставляет кровь на зубах после укуса. Было рано. Те часы, когда даже самые верные телохранители стараются не тревожить своих хозяев. Когда дом всё ещё дремал, а магия, впитанная в стены, только начинала разминаться, как живое существо. Беллатрикс уже не спала так глубоко. Её глаза были открыты. Черные, как нефть, они смотрели в потолок, не мигая. Пальцы её правой руки небрежно скользили по внутренней стороне бедра Гермионы, будто автоматически, будто мысли были далеко. Но ритм касания всё же выдал, что она не в себе. Внутренне — там, где ярость ворочалась, как змея, не находящая выхода. Гермиона не двигалась. Она чувствовала движение этих пальцев так, будто к её коже прикасалась не рука, а пламя. Привычное. Обжигающее. Её тело уже давно перестало выдавать страх. Оно привыкло. Не подчинилось, нет — но приняло. Приняло боль как часть ритуала. А ещё — как якорь. С каждым новым ожогом, укусом, свежим синяком она чувствовала себя здесь. В этом теле. В этой роли. В этой кровати. Более настоящей. — Ты слишком спокойно лежишь, — наконец сказала Беллатрикс. Голос низкий, сухой. Без эмоций. — А как мне надо лежать? Дёргаться в страхе? — Мне нравится, когда ты дрожишь. Это… искренне. Гермиона медленно повернулась на бок, не выскальзывая из-под её руки. Щека коснулась холодной наволочки, глаза чуть прищурились. — Я дрожу. Просто внутри. — Неправильная дрожь, — выдохнула Беллатрикс. — Не от ужаса. А от чего-то другого. Это… раздражает. — Может, тебе не нравится, что я больше не боюсь? Беллатрикс медленно убрала руку. Лежала, не двигаясь, но Гермиона чувствовала: связка дрожала. Сердце Беллатрикс било в унисон с её магией. Как будто между ними натянули струну, и любая мысль отдавала резонансом. — Я чувствую, как ты думаешь, — тихо сказала Беллатрикс. — У тебя внутри — шум. Как если бы кто-то разбивал стекло, но в подушку. Негромко. Но методично. — Я думаю, — спокойно ответила Гермиона. — Потому что у меня ещё остались мозги. — Остались, — подтвердила Беллатрикс. — Но это — ненадолго. — Угрожаешь? — Констатирую. Гермиона села. Простыня соскользнула, обнажая плечо, покрытое сеткой багровых следов. Она не прикрылась. В темноте это было не вызовом. А чем-то другим. Почти равнодушием. — Мне надо одеться. — Зачем? — Беллатрикс не пошевелилась. — Лорд пока не звал. — Не думаю, что он будет ждать, пока ты насытишься. Беллатрикс приподнялась на локте. Её взгляд стал острее. Резче. — Я не насытилась. — Я заметила. Но у тебя не голод. У тебя бешенство. Тишина. Настоящая. Та, что звенит в ушах. — Осторожно, Кассандра, — прошептала Беллатрикс. — Ты начинаешь напоминать себя. — Себя? — Себя, когда ты пришла сюда. Гордую. С зубами. Ты давно их не показывала. Гермиона встала. Без резкости. Словно ей нечего было доказывать. Нагнулась, подняла мантию с кресла, встряхнула. Проклятая ткань скользила по пальцам как змея. — А ты стала… слишком спокойной. — Потому что я жду. — Чего? — Предательства. Гермиона замерла. Не оборачиваясь. — С моей стороны? — С чьей угодно. — Ты чувствуешь слишком много, Белла. Может, тебе просто скучно. — Мне никогда не скучно. Пауза. Длинная. Гермиона не двигалась. Потом накинула мантию, подняла волосы, заплела их в грубую косу. — Я иду в кабинет. Хочу просмотреть отчёты по последнему нападению на выживальщиков. — Ты не из тех, кто следит за числами. — Я из тех, кто хочет выжить. — Вот и умничка, — усмехнулась Беллатрикс. — Это мой стиль. Гермиона двинулась к двери. И только когда она дошла до самого порога, Беллатрикс произнесла: — Я просыпаюсь рядом с тобой. Это странно. Мне не нравится странное. — Тогда просыпайся одна. — Поздно. — И в этом «поздно» не было ничего драматичного. Только констатация. Сухая, как выстрел. Гермиона вышла, не оборачиваясь. Но шрам под лопаткой — тот, что Беллатрикс оставила когтями — ныл особенно. Как будто знал: всё это кончится плохо. Очень плохо. Но не сейчас. Сейчас — она возвращалась к самой себе. Медленно. Через пепел, через боль. Через ту кровать. И через чужое имя. Кассандра Грейв шла по коридору, мантия развевалась. А внутри, там, где в обычные времена билось сердце, теперь было только пламя. И имя. Не настоящее. Но ставшее её кожей. Кабинет хранил чужую память. Мебель не скрипела, а скрежетала — будто знала, кто к ней прикасается. Пол устилали ковры, так пропитанные магией, что, казалось, сами дышали. Гермиона вошла, не зажигая света. Здесь его никто не любил. Свет напоминал о реальности. А в реальности слишком многое было непоправимо. Она опустилась на стул, положила ладони на прохладную столешницу, и закрыла глаза на несколько секунд, как будто бы собиралась перед броском в холодную воду. Пальцы чуть дрогнули. Сверху, где-то этажом выше, ощутился отклик. Незаметный для обычного уха. Но связка между ядрами трепетнула. Беллатрикс не уснула. Опять. Она всегда чувствовала, когда Гермиона отходила. Даже если между ними была стена. Или лестница. Или ночь. Особенно — ночь. Иногда Гермионе казалось, что Лестрейндж не закрывала глаз вовсе, просто лежала, впиваясь взглядом в потолок, как паук в центр своей паутины, чуткий к малейшему вибрационному сдвигу. Она не трогала пергаменты. Не сразу. Сидела, позволяя дыханию войти в ритм. Не успокаивалась — встраивалась. Внутрь. В Кассандру. Каждое утро приходилось натягивать эту маску, даже если ночью — особенно ночью — она вросла в кожу так глубоко, что уже не знала, с чего начинается настоящая Гермиона. И где заканчивается эта. Когда она наконец раскрыла папку, тонкие пальцы пробежались по строкам без усилий. Здесь были имена. Отчёты. Статистика. Все те, кто считался «выживальщиками» — скрывающимися, саботирующими, шепчущими в переулках, но всё ещё живыми. Им не везло. Особенно после Чаши. Волан-де-Морт требовал крови. Беллатрикс — еще и зрелища. В прошлый раз она сама лично сожгла дом с младенцем. Без колебаний. Без мантры. Просто потому, что мать отказалась выдать местонахождение какого-то старого профессора. — Ты читаешь как бухгалтер у грязных магглов, — произнёс голос за её спиной. Не громко. Но достаточно, чтобы заставить сжаться лопатки. Гермиона не обернулась. — Потому что это и есть бухгалтерия. Смертей. Потерь. Остатков. — Ты звучишь как Снейп. — Голос стал ближе. Мягче — но не в хорошем смысле. В том, как когти прячутся в подушечках, перед тем как разорвать. — Снейп — жив. Значит, не такой уж он и плохой. — Ты снова ерничаешь, — Беллатрикс прошла мимо, села на край стола. Платье хрустнуло. Корсет — слишком тугой, как всегда. Она пахла магией и чем-то мрачным, мятным, тошнотворно приятным, как свежий яд. — Ты же любишь, когда я ерничаю, — не глядя, сказала Гермиона. — Иногда. Но только если мне не скучно. — Тогда постарайся не заскучать. Беллатрикс склонилась вперёд. Медленно. Её лицо оказалось рядом. Слишком рядом. На губах — не улыбка, но её тень. Она не касалась, но напряжение между ними было таким, что воздух будто сгущался, стягивая грудную клетку. — Знаешь, что меня больше всего бесит? — прошептала она. — Когда ты начинаешь делать вид, будто тебе не страшно. Это… оскорбительно. Так и хочется показать, насколько ты ошибаешься. — А может, мне и правда не страшно? — Вот видишь? — Беллатрикс щёлкнула пальцами у её щеки. — Снова. Этот тон. Ты учишься у Долохова, или у меня? — Я у всех понемногу, — Гермиона вздохнула. — А вообще, я здесь работаю. Или мне теперь даже читать нельзя без твоего разрешения? — Работай. Но не строй из себя ледышку, Кассандра. Льды раскалываются, когда ломаются. А у меня сегодня настроение… колкое. — У тебя каждый день колкое настроение. — Только с тобой. Остальных я просто убиваю. Тебя — пока нет. Ты должна чувствовать себя особенной. — Я просто в восторге. Беллатрикс наклонилась ближе. Коснулась её шеи губами — не поцелуем. Контролем. Прикусила кожу чуть выше ключицы. Сильно. Гермиона не дёрнулась. Только вдохнула чуть глубже. Она знала — дернись, и начнётся всё. — Ты опять не дрожишь, — раздражённо сказала Беллатрикс. — Ни капли. Что ты там себе напридумывала, а? — Что, если я скажу, что начала верить в это всё? — В Лорда? — В нас. Пауза. Такая, что воздух стал камнем. Беллатрикс замерла. Секунда. Другая. Потом отстранилась, как будто она поняла, что это была ловушка. Или наоборот — не ловушка вовсе. — Не начинай, — бросила она. — Не лезь туда, куда не стоит. Не суй туда свои… чувства. — А если их уже не вырезать? — Тогда сгоришь. Вместе со мной. Поняла? — Я уже горю, Белла. Та снова приблизилась. Её лицо исказилось от ярости. Или страха. Или обоих сразу. Она подняла палочку и на мгновение замерла. — Скажи ещё раз. — Я уже горю. И она бросила в неё Круцио. Гермиона не закричала. Просто рухнула со стула на колени. Крик был внутри. В глотке. В позвоночнике. Связка вспыхнула — и Беллатрикс вздрогнула. Вторая волна боли ударила по ней самой. Она выругалась, коротко, сквозь зубы. Снова. И снова. Но не остановилась. Гермиона тряслась, как будто её били током. Пальцы судорожно пытались вцепиться в ковёр, но он был скользким, почти как живая плоть. Она не молила. Не умоляла. Только дышала сквозь сжатые зубы, глаза стеклянные, но открытые. Смотрела — прямо в Беллатрикс. Сквозь боль. Сквозь жар. Сквозь всё. Наконец, Лестрейндж остановилась. Не потому что хотела. Потому что больше не могла. Лицо было бледным. На виске — капля пота. Связка горела. Она опустилась на корточки рядом, смотрела на Гермиону как на вещь, которую не понимаешь — но не можешь не держать. — Почему ты не кричишь? — прошипела. — Потому что ты бы этого хотела. — Правильно. Я бы хотела. Очень. Гермиона улыбнулась. На губах была кровь. Может, от того, что прикусила их. Может, от языка. Но улыбка была. Живая. Настоящая. — Вот поэтому я тебе и нравлюсь. Беллатрикс отпрянула. Поднялась. Прошлась по кабинету, как зверь. Несколько кругов. Швырнула папку с отчётами в стену. Та разлетелась, листы взвились в воздух, как стая белых призраков. — Убью тебя, Кассандра. Как-нибудь убью. И сама же лягу рядом, когда связка меня сожжёт. Всё равно. — Не ври. Ты не хочешь умирать. — А вот тебя убить — порой очень хочу. Вот так, чтобы навылет. И чтоб в груди у тебя пело, как у рвущейся птицы. Чтобы ты визжала, как… — Так сделай. — Ты что, рехнулась? — Нет. Просто я уже привыкла. Ко всему этому. К боли. К тебе. Беллатрикс остановилась. Смотрела. Без эмоций. Потом хмыкнула. Села на стол. Снова. — Хочешь, скажу, кто ты на самом деле? — Давай. — Ты зараза. Умная, дерзкая, с ножом под языком. Ты пытаешься мне понравиться, и ты даже не понимаешь, как это работает. Потому что работает. И меня это бесит. — Значит, всё делаю правильно. — Пока что. Но ты играешь. А игры всегда заканчиваются. Либо ты проигрываешь, либо я. — Или никто. — Нет. Так не бывает. Уже слишком много крови. Гермиона встала. Медленно. Отряхнула колени. Глаза горели. Ядро пульсировало. Беллатрикс почувствовала это. Она вжалась в спинку стола. — Ты становишься похожей на меня, — выдохнула. — И я не уверена, хочу ли этого. — Уже поздно. И ушла. Не оборачиваясь. Как всегда. Но внутри у неё всё горело. Каждая клетка. Потому что связь — не просто магия. Это был крик. И признание. На языке боли. На языке Беллатрикс. И она его уже знала. Коридор встретил её тишиной, вязкой, будто покрытой тонким слоем слизи. Половицы под ногами не скрипели — подрагивали, словно дом дышал ею, втягивая в себя её присутствие, распознавая ритм походки. Витражи отражали слабый отсвет уличного света, падавшего сквозь щели штор. Где-то в глубине — там, где был второй лестничный пролёт, — вспыхнула магия. Чужая. Враждебная. Коротко. И тут же стихла. Проверка? Тест? Или просто дыхание дома, сожжённого чарами до основания и склеенного обратно, чтобы не развалился от собственной злобы? Гермиона остановилась. Не сразу. Магическое ядро в груди пульсировало нестабильно. Словно тоже оборачивалось. Не назад, а вверх. К той, кто осталась в кабинете. Беллатрикс не пошла за ней. Но чувствовала. Они обе чувствовали. Как будто шнурок, тоньше волоса, протянулся между ними, натянутый до предела. И чем дальше Гермиона шла, тем сильнее вгрызалась в неё эта нить. Её не сдерживали. Но не отпускали. Лестрейндж позволяла ей уйти — но в любой момент могла дёрнуть. На повороте у библиотеки, у пустого гобелена с полустёртыми гербами чьей-то давно забытой крови, она остановилась. Прикоснулась к стене ладонью. Она была горячей. Не каменная — плотная, как живая плоть, покрытая пеплом. Здесь происходили допросы. Здесь кричали. Здесь молчали, умирая. Её тишина в этот момент тоже была криком — просто внутри, куда не дотянуться руками. Она стояла так, пока шаги не зазвучали внизу. Равномерные. Тяжёлые. Не Беллатрикс. Кто-то другой. Слишком прямолинейный, чтобы прятаться. Кто-то, кто считал себя уверенным. Пожиратель. Один из тех, кто привык к крови как к инструменту, а не последствию. И когда он появился из-за угла — массивный, с морщинистым лицом и непомерно дорогой мантией, — она уже знала, кто это. — Грейв. — Голос у него был масляный. Слизкий. Как будто сквозь зубы тянулась тень. — Да, Роули. — Ты рано. Обычно ты предпочитаешь просыпаться позже. Или у тебя бессонница после ночи с… — он кивнул наверх, — с мадам Лестрейндж? Она не моргнула. Только медленно выпрямилась. — А ты следишь за моим режимом? — Просто заметка. — Он пожал плечами. — Лорд собирает нас сегодня. Помнишь? Говорят, будут новые меры. После провала с Чашей. — Я в курсе. — Конечно. — Он усмехнулся. — Ты ведь теперь на особом положении, не так ли? — Осторожнее, Роули. — В голосе её не было угрозы. Только указание. — У особого положения острые края. — И зубы, да? — Он оскалился. — Что ж, посмотрим, сколько у тебя крови, когда начнётся. Я слышал, ты не кричишь. — А я слышала, ты скрипишь, когда тебя бьют. У каждого свои таланты. Его лицо дёрнулось. Он хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого просто прошёл мимо, почти задевая плечо. Гермиона осталась стоять. Чуть глубже вдохнула. И почувствовала: наверху — движение. Снова вспышка связки. Беллатрикс не злилась. Пока. Но в её ядре что-то искрило. И это было направлено на неё. Как будто та почувствовала, что кто-то другой разговаривал с Кассандрой. Или… приближался. Лестрейндж не ревновала. Она не умела. Она реагировала. Инстинктом. Как волк, учуявший кровь на шерсти. Гермиона не пошла в библиотеку. Не пошла никуда. Осталась в этом коридоре, где темнота не была тенью — она была сущностью. Живой. Своей. И вдруг, резко, как выстрел, вспыхнула боль. Метка. Не до конца, но едко. Лорд. Или предупреждение. Она сжала зубы. Чёрт. Всё происходит слишком рано. Слишком близко. Она чувствовала, как организм собирается в комок. Как каждая мышца слушает ядро. А ядро — вибрирует. Не от страха. От ожидания. Сзади хлопнула дверь. Она не обернулась. Не нужно было. По отклику — это была Беллатрикс. Не бешеная. Нет. Напряжённая. Слишком тихая. — Ты разговаривала с Роули? — прозвучало спокойно. — Он заговорил. Я ответила. — Он к тебе прикасался? — Нет. — Но хотел? — Возможно. — Что ты сказала? — Что у меня острые края. Беллатрикс оказалась рядом. Настолько, что Гермиона почувствовала, как её дыхание упирается в висок. Лестрейндж не смотрела на неё. Просто стояла вплотную. Их ядра отзывались друг другу, как два сердца, стучащие не в ритм, а в резонанс. И это было куда опаснее. — Если он тебя коснётся… — Беллатрикс тихо выдохнула, — я вырву ему руки. Без чар. Просто зубами. — Ты же не ревнуешь, — усмехнулась Гермиона. — Не ревную. Это — собственничество. Я тебя не делю. Мне плевать, хочешь ты этого или нет. Ты принадлежишь мне. Пока жива. А значит, до конца. — Это не совсем договор. — Это не договор. Это факт. И вдруг её рука оказалась на шее Гермионы. Не сильно. Пока. Пальцы скользнули по коже, надавили. В связке — отклик. Пульс — один. Воздух застрял. Гермиона смотрела на неё. Не отводила глаз. Если бы кто-то ещё видел их сейчас — подумал бы, что одна готова убить, а вторая — не будет сопротивляться. — Скажи мне правду, — прошипела Беллатрикс. — Ты правда начинаешь верить? Или просто играешь лучше, чем раньше? — Я… — Гермиона сглотнула. Не от страха. От жара. — Я больше не знаю, где игра. Пальцы на шее дрогнули. Усилили давление. Но ненадолго. Беллатрикс отпустила. И отступила. На шаг. Только на шаг. Потому что дальше не могла. Связка не позволяла. Магия дрожала между ними, как пламя в пустом очаге, который не гаснет, даже если его забросать пеплом. — Нам пора, — сказала она. — Лорд зовёт. — Ты пойдёшь первой? — Нет. Сегодня ты идёшь рядом. И в этом «рядом» было больше, чем казалось. Гермиона поняла это, когда они вышли из коридора, как будто из пасти. Дом смотрел им вслед. Живой. Мёртвый. И голодный. А связка в груди продолжала пульсировать. Всё сильнее. Всё чаще. Как будто сама магия знала: этот огонь — уже не остановить.

***

Малфой-Мэнор дышал затхлой, тяжёлой тишиной, в которой пряталась не пустота — а ожидание. Залы гудели магией, даже камни в стенах будто затаились, пропитанные страхом тех, кто прошёлся по этим коридорам и остался в них навсегда. Воздух был неподвижен. Ни один из теней не шевелился. Только шелест мантии, шаги, короткие глухие вдохи. Ночь стояла влажная и глухая. Часы в библиотеке пробили десять — и все, кто был вызван, уже стояли в большом зале. Никто не разговаривал. Ни шепота, ни взгляда. Лишь редкий скрежет когтей у Макнейра по дереву кресла, да неровное дыхание Крэбба-старшего, словно тот уже знал, что следующим будет он. Гермиона стояла у дальней колонны, в полумраке, скрытая движением других. Лицо Кассандры — безупречное, неподвижное, острое как лезвие — не дрогнуло. Но внутри её грудной клетки что-то стягивалось. Беллатрикс стояла в нескольких шагах, как всегда — ближе всех к трону. Её спина была напряжена, пальцы, переплетённые на животе, едва заметно дрожали. Связка гудела. Едва ощутимо, будто натянутая жила, пульсирующая под кожей. Гермиона чувствовала, как ядро Беллатрикс сдерживало ярость. Пропитанное тревогой, не выказанной ни в жесте, ни в слове. Это чувство било по Гермионе, как волна. Она знала: Лорд знал. В воздухе дрогнуло. Мрак в дальнем конце зала зашевелился, и чёрный, как тушь, холод пролился по спинам собравшихся. Появился он. Без звука, без вспышки. Ни Авады, ни проклятия. Волан-де-Морт не нуждался в эффекте. Он просто был. И каждый в зале это ощутил — не глазами, не ушами, кожей. Сердцем. Колени Роули подкосились на секунду, Мальсибер-старший резко втянул воздух, и лишь Беллатрикс осталась неподвижна, будто ждала этой пытки. Гермиона снова почувствовала: дрожь в связке. Ядро Беллы начало вибрировать, магия рвалась наружу. Лорд был зол. — Где она? Голос, лишённый интонаций, был тише, чем дыхание, но каждый услышал. Чаша. Он говорил о ней, ещё не называя. Медальон был забран месяц назад, и Беллатрикс тогда смеялась громко, отчаянно, потому что это не было её. Это был не её позор. Не её ячейка. Но сейчас — сейчас он был. И ячейка была её. — Кто пустил их в Гринготтс? — прошептал Лорд. Не повысил голос, но холод в комнате стал физическим. У Гермионы заледенели пальцы. — Кто позволил им уйти живыми? Кто допустил, чтобы… мой крестраж… оказался в руках мальчишки? Тишина упала, как гробовая крышка. Все молчали. Даже дыхание, казалось, ушло из зала. Лорд сделал шаг вперёд, и мрак от его мантии стёк по полу, как чернильная лужа. Вторая нога. Третья. Он приблизился к Беллатрикс. В нескольких сантиметрах. Она не двигалась. — Ты, Беллатрикс. Только одна мышца дёрнулась у неё на щеке. Больше — ничего. Ни слова. Ни оправдания. — Лорд… — прошептал кто-то из дальнего ряда — Яксли, наверное. — Гоблины… — Гоблины? — шипение Волан-де-Морта взорвалось в зале, как хлыст. — Вы прячетесь за гоблинами? Эти мелкие торговцы, алчные до грязи, — не виноваты. Они делают то, что позволено. А вы — Пожиратели. Мои избранные. Моя армия. Мои… псы. Он резко повернулся, мантия взвилась. Все инстинктивно отшатнулись. Все, кроме неё. Беллатрикс стояла, как изваяние, белая кожа, тёмные глаза, сжатые губы. — Я оставил вам мир. Я дал вам власть. Я вложил в ваши руки бессмертие, и вы… — Он прошёл взглядом по залу. — Упустили двоих. Двоих, которых я приказал уничтожить. Чаша. Медальон. Половина бессмертия — в их руках. Уолден Макнейр сделал шаг вперёд. Его лицо было бледным, как кость. — Лорд, мы… всё исправим. Найдём их. Уничтожим… — Исправите? — голос Лорда стал выше, тоньше. Жуткий, как скрип детской колыбельной. — Ты будешь собирать осколки? Восстанавливать то, что разрушено? Как? — Он взмахнул палочкой, и Макнейра отшвырнуло, как тряпку. Тот врезался в стену и сполз на пол, харкая кровью. — Или, может быть, ты, Долохов? Антонин Долохов сжал кулаки, но не шелохнулся. — Я не видел мальчишку с тех пор, как он скрылся после свадьбы Уизли. — Его голос был глух, как из гроба. — Мы следим за каждым из беглецов. Мы найдём его. — Следите? — Лорд не смеялся. Но в его лице было нечто — мерзкое, издевательское. — Вы следите за привидениями. За тенями. А пока вы нюхаете следы, Поттер крадёт у меня душу. Он резко развернулся к Беллатрикс. — Твоя ячейка. Твоя защита. Ты поклялась в верности. Я тебе доверил часть себя. И ты — подвела. Беллатрикс открыла рот, но слов не последовало. Лорд вскинул руку, и Гермиона вздрогнула. Не от страха. От вспышки боли. Круцио. Не в неё. Но связка сработала. Она бы упала, схватившись за грудь, но держалась ровно как могла. Беллатрикс стояла на коленях, волосы растрёпаны, губы разорваны в тихом стоне. — Лорд… — хрипло выдохнула она. — Я не пущу это дальше. Клянусь… это не повторится. Гермиона прикусила язык, чтобы не выдать себя. Связка пульсировала. Она чувствовала, как Беллатрикс тонет в боли, как её магия мечется, сбивается, а потом собирается обратно в узел. — Надеюсь. — Голос Лорда стал спокойным. Почти тихим. И от этого — вдвойне страшным. — Потому что в следующий раз… я заберу твою жизнь. Он посмотрел на остальных. — Вы — ничтожны. Но вы — мои. И теперь вы сделаете то, что должны были сделать ещё год назад. Мы уничтожим Хогвартс. Мы сотрём с лица земли всё, что этот проклятый замок хранил. И мальчишка… мальчишка придёт туда сам. Как глупая тень на огонь. Он отступил. Магия начала спадать, но напряжение в воздухе всё ещё било по вискам. — Готовьтесь. Через неделю. Начнём с подземелий. С Уизли. С Долгопупса. С каждой поганой крысы, что прячется под паролями Флитвика и Спроута. Найдите Снейпа. Он — ключ. А вы… — он обвёл всех жутким, пустым взглядом. — Молитесь, чтобы мальчишка ошибся снова. В зале повисло мёртвое молчание. Тот тип тишины, что давит не из-за отсутствия звуков, а из-за присутствия страха. Волан-де-Морт стоял неподвижно, как статуя, будто вырезанная из чёрного льда. Его лицо — лишённое даже подобия человечности — было неподвижным, зрачки змеиным разрезом скользнули по лицам каждого, кто осмелился задержаться взглядом на его мантии. Гермиона почувствовала, как волна напряжения разлилась по телу, будто кровь вдруг сделалась жидким свинцом. Но ещё ощутимее был слабый, болезненный толчок где-то глубоко внутри, в самом ядре, чуть левее сердца — связка. Беллатрикс, всё ещё на коленях, склонив голову, не поднималась, не дрожала. Но внутри её, Гермиона это знала, кипело. И с каждой секундой это бурление нарастало, передаваясь Гермионе, пронзая грудную клетку острыми, невидимыми иглами. Ей пришлось сделать шаг назад, чтобы не выдать себя — по-настоящему не застонать. — Он вернётся, — наконец произнёс Лорд. Не громко. Не яростно. Его голос был ровный, но в нём слышалась такая неумолимая уверенность, что от неё подступала тошнота. — Поттер, как и все они, впитан в стены этого замка. Он — часть Хогвартса, как слизеринская кровь — часть моей. Его туда тянет. Он туда вернётся. Не сегодня. Не завтра. Но придёт. Когда поверит, что на его стороне есть шанс. И именно тогда мы ударим. В глубине зала хрустнуло дерево: Яксли облокотился на поручень, не рассчитав силу, и тут же выпрямился, будто испуганный школьник. Волан-де-Морт не заметил. Или сделал вид, что не заметил. — Мы не просто нападём. Мы подождём. Мы дадим им собрать всё, что у них есть. Всех, кто ещё остался в их рядах. Пусть думают, что у них есть дом. Надежда. Пусть думают, что смогут защитить мальчика. Мы отрежем им выходы. Перекроем проходы. И когда он окажется внутри — замок станет его тюрьмой. Его ловушкой. Он прошёл вперёд, скользя, не шагая. Мантия плелась за ним, как живое существо. Беллатрикс всё ещё стояла на коленях, и когда он оказался рядом, он остановился, глядя вниз. — Беллатрикс, встань. Она подчинилась, медленно, будто из глубины ямы. Волосы скрывали лицо, и только Гермиона, через связку, ощущала, насколько на пределе она была. Ядро гудело, слабо дрожало. Лорд не дотронулся. Он просто говорил — и каждый звук врезался в разум. — Ты соберёшь свою группу. Родольфус, Рабастан, Долохов, Руквуд. Убедись, что каждый вход в Хогвартс, каждая трещина в его защите — наша. Сообщи Фенриру, чтобы его псы к тому времени были сыты. Мне не нужны глупые голодные твари. Мне нужны охотники. — Да, мой Лорд, — отозвалась Беллатрикс, голос севший, но чёткий. — Макнейр, ты пойдёшь к великанам. Убедись, что они на нашей стороне. Они не слишком сообразительны, но у них хорошие кулаки. Если их подкормить и направить в нужную сторону — от Хогвартса не останется и стены. Макнейр, всё ещё прихрамывая после удара, кивнул, не поднимая глаз. — Дементоры? — прорезал воздух голос Амикуса Кэрроу, низкий, сиплый. — Уже близки, — ответил Лорд. — Яксли ведёт переговоры с Кипером. У нас будет не только Хогсмид. Вся запретная территория будет затянута туманом. Их страх — наша первая линия атаки. — И акромантулы? — спросил Рудольфус Лестрейндж, осмелившись сделать шаг вперёд. — Стаи всё ещё в Лесу, под этим вонючим Хагридом. Но они не двигаются без толчка. — Беллатрикс займётся ими, — отрезал Лорд. — Ты была с ними раньше. Ты знаешь, как говорить с тварями. Принеси им плоть. — С удовольствием, — прошептала она, и связка тут же дёрнулась — Гермиона почувствовала это, как удар по внутренностям. Ей стало трудно дышать. — Мы атакуем снаружи, — продолжил Лорд, словно размышляя вслух, — но ударим также изнутри. У меня есть люди в замке. Снейп — ректор. Он знает каждый коридор, каждый тайный ход. Он будет нашими глазами, пока не придёт время. Некоторые Пожиратели переглянулись, но никто не осмелился ничего сказать. Имя Снейпа произносилось редко, с опаской — как будто он был не совсем своим. Но если Лорд верил в него — значит, они подчинятся. — Когда Поттер появится в Хогвартсе, вы не трогаете его. — Голос стал ледяным. — Я сам его уничтожу. Я сам вырву из него то, что принадлежит мне. Никто, кроме меня, не имеет на него права. Гермиона опустила взгляд. Её дыхание сбилось, горло сжалось. Связка дрожала, будто живая, будто не выдерживала напряжения. В груди клубилась боль — слабая, но постоянная. Беллатрикс стояла как тень, не шелохнувшись. Но Гермиона чувствовала: ей было страшно. По-настоящему страшно. Лорд не кричал. Он не угрожал. Но в его тоне, в его словах звучала такая тьма, что даже те, кто вырос среди неё, начинали пятиться в себя. И всё же Беллатрикс держалась. И Гермиона — держалась вместе с ней. — У вас неделя. — Лорд отступил к трону. — Я не потерплю задержек. Поттер думает, что он нашёл ключ. Он думает, что приближается к разгадке. Я позволю ему думать. Я позволю ему надеяться. Потому что нет ничего сладостнее, чем разрушить надежду в тот самый миг, когда она становится верой. Он сел. Пальцы сжались на подлокотниках, как когти. — Уходите. Они уходили быстро. Без разговоров. Без взглядов. Каждый Пожиратель исчезал, не оборачиваясь. Гермиона сделала шаг в сторону выхода, когда: — Кассандра. Голос Беллатрикс был тихим. И сразу же связка вспыхнула. Гермиона остановилась. Повернулась. И встретила взгляд, в котором всё ещё кипела боль. И не только от Круцио. — Не отставай, — выдохнула Беллатрикс. — Я не хочу тебя искать. Гермиона кивнула. И пошла за ней. В темноту Малфой-Мэнора. В следующий круг ада. В ловушку, которую они строили сами. И которая, рано или поздно, захлопнется на всех. Только пока — они в ней не узники. Пока — они хищники. Они шли по коридору, длинному, гулкому, с потолками, подпиравшими темноту, как своды собора. У каждой стены — портреты давно умерших, мертвые глаза следили, как ускользают живые. Пол тёк под ногами то камнем, то ковром, и каждый шаг Беллатрикс будто ударял Гермиону в грудь. Не от боли, не от злобы — от напряжения в связке. Её ядро пульсировало, спотыкалось в ритме с каждым всплеском эмоции, скользнувшей по Белле. Гнев. Стыд. Что-то ещё. Неопределимое, но такое острое, что в ушах звенело. — Идёшь, или будешь плестись за мной, как сбитая псина? — бросила Беллатрикс, не оборачиваясь. — Я здесь, — отозвалась Гермиона, ровно. Не покорно. Не вызывающе. Просто… без иллюзий. Слишком давно они перестали изображать правила. Правила в этой связке больше не работали. Беллатрикс свернула налево, открыла дверь. Кабинет. Не её личный — но временно принадлежавший ей. Стены в картах, чертежах, свитках. В центре — массивный стол, усыпанный папками и зельями. У камина — кресло, в котором уже кто-то сидел. Рудольфус. Тёмные глаза, налитые кровью, встретили Гермиону почти безразлично, но в уголке рта чуть дёрнулся нерв. Беллатрикс прошла мимо него, даже не глядя, и рухнула в кресло у окна. Тяжело. Глухо. Словно из неё вылетел воздух. Гермиона осталась стоять, не глядя ни на одного из мужчин в комнате. Только на неё. — Лорд прав, — проговорил Рудольфус, потирая виски. — Поттер вернётся. Они всегда возвращаются туда, где их впервые поломали. — Он думает, что там он — защищён, — сказала Гермиона. — Думает, что у него есть друзья, — усмехнулся Рабастан, входя следом. Он был уставший, под глазами — тени, на запястье — кровь. Чужая, вероятно. — Думает, что Альбус всё ещё за его спиной шепчет. — Альбус мёртв, — коротко сказала Беллатрикс. — А Поттер жив. Это проблема. — Он жив, потому что ты проебала чашу, Белла, — обронил Рудольфус лениво. Магическая связка вспыхнула как плеть. В грудь Гермионы ударила волна ярости — не её. В следующую секунду стул Рудольфуса с треском взорвался, отбросив его назад. Он не успел встать, как Беллатрикс уже стояла над ним, палочка у виска, волосы в беспорядке. — Повтори. — Ты сама знаешь, — прохрипел он, — или ты думаешь, я единственный, кто так считает? — Я думаю, что ты всё ещё дышишь, потому что я не в настроении портить вечер, — прорычала Беллатрикс. — Но не испытывай это дважды, Рудди. Лорд дал мне приказ, и, если хочешь, чтобы я его нарушила — продолжай. Она отступила. В груди Гермионы бушевал жар. Она стояла, не шелохнувшись, но внутри всё скручивалось от напряжения связки. Белла была на грани. И всякий раз, когда это случалось, Гермиона ощущала это так, будто её держали за сердце голыми руками. — Что ты на неё смотришь? — бросила Беллатрикс, снова опускаясь в кресло и взглянув на Рабастана. — Её метка светится не хуже твоей. У неё было больше полезных донесений, чем от всей вашей долбаной стаи за два месяца. — Мы не ставим под сомнение, — отозвался Рабастан, подчёркнуто мягко. — Просто у нас нет привычки доверять тем, кто появился из ниоткуда. Гермиона наконец заговорила, спокойно, но жёстко: — И всё же почему-то я здесь. Значит, у кого-то метка не просто украшение. Рабастан усмехнулся, склонив голову. Беллатрикс усмехнулась тоже. По-настоящему. Низко, горько. Как будто хотела рассмеяться, но вышло только — разрез. — Хватит. — Она сделала резкий жест. — Все вон. Оставьте нас. Они повиновались. Не споря. Не бросая взглядов. Не дерзили. Никто из них не хотел оставаться в одной комнате с Беллатрикс, когда она в таком состоянии. Дверь закрылась. Остались только они вдвоём. Гермиона чувствовала, как дрожит воздух. Как дрожит связка. Беллатрикс не смотрела на неё. Только сжала пальцы в кулак, затем медленно выпрямилась, встала и подошла. Близко. Слишком близко. — Они все надеются, что я сломаюсь, — сказала она. — Что после чаши я стану другой. Слабее. — Но ты не стала, — ответила Гермиона. И знала, что это правда. Потому что чувствовала это. Видела. С каждым днём Беллатрикс становилась только опаснее. — А ты? — вдруг спросила та, резко, будто выстрел. — Ты чего хочешь? Быть здесь, потому что боишься? Или потому что хочешь? — А тебе не всё равно? Беллатрикс схватила её за подбородок. Грубо. Резко. Лицо было в нескольких сантиметрах. Глаза чёрные, сверкающие. В них — ярость. И жажда. — Мне не всё равно. Потому что, если ты боишься — это одно. А если ты хочешь — это значит, ты моя. Не Лорда. Не их. Моя. Связка вспыхнула. На этот раз жар пошёл в ноги. В грудь. В живот. Гермиона не отстранилась. Не дрогнула. Просто смотрела. И Беллатрикс первой отпустила. — Собрание через два дня, — выдохнула она. — Лорд сам будет руководить. План осады. Нам нужна информация изнутри. Всё. Все имена. Все, кто ещё в замке. Слабые места. Ты… займись этим. — Сделаю, — коротко ответила Гермиона. Беллатрикс кивнула. Уже почти спокойно. Уже почти равнодушно. — Иди. У меня голова болит от их рож. Гермиона повернулась. Шла к двери. Но, прежде чем открыть её, услышала: — Кассандра. Обернулась. — Если снова увижу, что кто-то из них пытается тебя задеть… — Беллатрикс не закончила фразу. Только стиснула зубы. Магия в связке вспыхнула. Тихо. Тепло. Слишком опасно, чтобы быть теплом. — Они не успеют, — сказала Гермиона. — Я сама порву. И вышла. Коридоры Малфой-Мэнора снова дышали тишиной — не той, что несёт с собой покой, а той, что рождается после гнева. Слишком густой, чтобы говорить. Слишком плотной, чтобы дышать. Гермиона шла вдоль гобеленов, уставившись в пол, и только вены на её шее пульсировали, выдавая то, что варилось внутри. В желудке всё свело, как от проклятия. Пальцы дрожали, хотя она делала всё, чтобы это не было заметно. Связка гудела. Всё ещё. Будто ядро Беллатрикс не могло прийти в равновесие после Круцио. А она — не могла оторваться от него. Словно внутри обеих вибрировала одна и та же струна, настроенная на частоту боли. Каждый шаг отдалял её от зала, но не от пережитого. На повороте, почти у галереи, ведущей в северное крыло, она столкнулась с ней. Нарцисса Малфой стояла спокойно, с прямой спиной, в безупречно подогнанной мантии, волосы светились в полумраке, как лунный шёлк. В руке — жезл для записей, маленький артефакт, который она использовала, чтобы не забывать приказы Лорда. Она не вздрогнула. Не удивилась. Только посмотрела на Гермиону и едва заметно прищурилась. — Кассандра, — голос был ровный, вежливый, но глаза — холодные. — Подойди. Мне нужно проверить твои показатели. Гермиона уже знала. По взгляду. По тону. Это не было о «показателях». Это была маска. Для других. Для ушей, которые могли быть слишком близко. — Конечно, — откликнулась она, стараясь быть спокойной. Но дыхание всё равно дрогнуло, когда она подошла ближе. — Со мной, — кивнула Нарцисса и развернулась, не глядя, идя вперёд без оглядки. Гермиона последовала. Прошли мимо зала, где только что кипела ярость. Мимо каминной, мимо лестницы на второй этаж. И свернули в личные апартаменты Малфоев, в глубину северного крыла. Туда, куда никто не входил без приглашения. Дверь в кабинет Нарциссы была толстой, лакированной, с серебряной ручкой, выточенной в форме змеи. Она открылась без скрипа. Внутри пахло благовониями, древесиной и чем-то ещё — слабым, неуловимым, почти нежным. Как будто в этом месте всё ещё жили воспоминания о другом времени. Когда здесь был ребёнок. Когда никто не знал слова «Пожиратель». Нарцисса заперла дверь, медленно. Затем наложила заглушающие чары, одну за другой. Заклятие тишины. Защитный купол. И только потом — повернулась. — Говори. Гермиона не выдержала. Согнулась пополам, упираясь руками в колени, сделала глубокий вдох и стиснула зубы. Её стошнило бы, если бы она не была пуста внутри. Слишком пуста для этого. Горло сжалось. Грудь горела. Она выпрямилась и проговорила, хрипло: — Он говорил про чашу. Про медальон тоже. Гарри… у него оба. Нарцисса резко выдохнула. Ни слова. Но по лицу — побледневшему, даже для неё — стало ясно: она не ожидала. Или, может, надеялась, что это слухи. Не правда. Не факт. — Он устроил им ловушку, — продолжила Гермиона. — Лорд. Он ждёт, когда Гарри вернётся в Хогвартс. Он сказал — не просто нападение. Полное уничтожение. Велика… велика вероятность, что будет осада. — Драко, — прошептала Нарцисса. Один раз. Без паники. Но в этих двух слогах был весь ужас. Вся суть. Гермиона кивнула. Она не могла солгать. Не могла смягчить. Потому что было хуже, чем кажется. Это не просто планы. Это готовность. И она, Гермиона, была частью этого. Не просто свидетель. Участник. Механизм. Нарцисса подошла к ней ближе. Взгляд обострился. — Сядь. Гермиона подчинилась, сев на стул у рабочего стола. Тот был чистым, только пара пергаментов, чернильница, запечатанный флакон с зельем бодрости. Нарцисса достала палочку, провела вдоль груди Гермионы, от ключиц до пупка, сосредоточенно. Колдовство было сложным, точным, явно профессиональным. — Ядро нестабильно, — сказала она спустя полминуты. — Ещё держится. Но если будет ещё один выброс… — она не договорила. Просто сжала челюсть. — Ты почувствовала это? — Как будто меня держали в огне, — призналась Гермиона. — Внутри. Каждая клетка. — Это потому, что Беллатрикс была под Круцио. — Голос Нарциссы стал сухим, почти медицинским. — Связка сильнее, чем я думала. Глубже. Помнишь, если одна умрёт — умрёт и вторая? — Да, — тихо сказала Гермиона. — Я чувствую её даже во сне. Её страх. Её ярость. Сегодня… это было, как будто… — …как будто ты сама стояла под заклятием, — закончила Нарцисса. — Да. Я представляю. Она не говорила долго. Просто смотрела на Гермиону. На её лицо. На потускневшую кожу, на еле заметные тени под глазами, которые не скрывались даже магией. А потом села напротив. Без церемоний. Без расстояний. — Нам нужно ускоряться, — проговорила она. — У тебя мало времени. Гарри должен знать. — Я передам, — кивнула Гермиона. — Но осторожно. Если кто-то… если Белла почувствует… — Она уже чувствует, — холодно отозвалась Нарцисса. — Просто не понимает. Или не хочет понимать. Ты ей… не безразлична. Даже если она сама этого не осознаёт. Гермиона фыркнула. Горько. Без смеха. — Да. Потому и трахается со мной. Потому и кусает до крови. Нарцисса не смутилась. Только приподняла бровь. — Ты спишь с ней не потому, что обязана. Ты могла бы избегать. Ты — не избегаешь. Гермиона резко подняла взгляд. — Я здесь не для того, чтобы… — Спасать? — перебила Нарцисса. — А для чего? Мучиться? Или… вписаться? — Я здесь, — выдохнула Гермиона, — чтобы у него не получилось. Чтобы он не добрался до Гарри. Чтобы Хогвартс… не стал мясорубкой. — Тогда делай всё, чтобы остаться живой. — Голос Нарциссы стал твёрже. — Делай всё, чтобы Беллатрикс не догадалась. Делай всё, чтобы Лорд продолжал тебе доверять. Включая… всё. — Ты говоришь, как будто я уже не Гермиона. — Потому что ты ею быть не можешь, — отрезала Нарцисса. — Здесь и сейчас ты Кассандра. Ты должна быть ею. Или умрёшь. И всё погибнет с тобой. Гермиона не ответила. Просто уставилась в точку на деревянной панели стола. Под веками горело. Плечи опустились. Она устала. Так, как никогда в жизни. Ложь стала кожей. Имя — формой. Нарцисса встала. Вернулась к полке, достала пузырёк с зельем и подала Гермионе. — Пей. Сердечное и стабилизирующее. Не спасёт от боли, но даст ядру время восстановиться. Гермиона взяла, выпила, почти не морщась. Горечь проскочила по горлу, осела в желудке, но что-то действительно отпустило. Чуть-чуть. — Он начнёт действовать ночью, — сказала она. — Сначала дементоры. Потом великаны. Потом осада. Лорд сказал — они не будут ждать. Они подождут, когда Гарри появится. Но не будут ждать, чтобы окружить. — Значит, нам нужно время. — Нарцисса кивнула. — Отсрочить. Забросить ложные следы. Завести следопытов в тупик. Гермиона впервые за час позволила себе медленно выдохнуть. — И сделать так, чтобы Гарри знал, что идёт прямо в ловушку. Прямо в пасть. Нарцисса кивнула. Медленно. Без эмоций. Но в её глазах было то, что Гермиона никогда не видела раньше — настоящая тревога. Не страх за себя. За сына. — Нам нужно подумать, как это сделать, — сказала Нарцисса. — Но не сейчас. У тебя дрожат руки. Отдохни. Полчаса. Потом — вернёшься к Белле. Как будто ничего не было. Гермиона кивнула. Сидела в кресле, чувствуя, как медленно стихает дрожь в связке. Беллатрикс, где бы она сейчас ни была, успокаивалась. И это тоже — становилось опасным. Потому что чем ближе, тем труднее притворяться. И маска уже не всегда сидела так плотно, как хотелось бы. Но пока она держалась. Они обе — держались. Гермиона сделала глубокий вдох, как будто пыталась вытолкнуть из лёгких не воздух, а рвущиеся наружу крики, мысли, осознание. Ладони были влажными. Спина — будто пропитана холодным потом. Она чувствовала, как зелье стабилизировало ядро, но связка с Беллатрикс всё ещё слабо зудела в груди, как тонкая игла под кожей, напоминая: ты не одна. Никогда уже не будешь одна. Она подняла взгляд на Нарциссу, глядя прямо в её ледяные глаза, и выдохнула: — Гарри наверняка не понимает, как уничтожить крестражи. Нарцисса чуть приподняла бровь, не прерывая, выжидая продолжения. — Лорд всё ещё силён. Если бы хоть один из крестражей был уничтожен, он бы почувствовал. Слабость. Потерю. Магическое оседание. А он… он до сих пор так же безумен от своей неприкасаемости. Значит, они не поняли, как уничтожать их. Гарри не понял. Нарцисса кивнула, откидываясь на спинку кресла. Она выглядела спокойной, но пальцы её медленно сжимали край подлокотника, будто в этой неподвижности пряталась другая, более дикая эмоция. — Возможно, они пока ищут способ. Или… забыли. Или не осознали, с чем имеют дело. Люциус рассказывал мне… — она слегка склонила голову, будто перебирая воспоминания. — На втором твоём… курсе в Хогвартсе. Когда была история с Тайной комнатой. Джинни Уизли. Она тогда была на первом курсе, да? Гермиона кивнула, осторожно. Слово «твоём» прозвучало слишком естественно. Слишком правильно. И это резануло. Но она не перебила. — У нее тогда был дневник. Люциус говорил, что это был дневник Тома Реддла. Его… крестраж. Он говорил, что Поттер уничтожил его зубом василиска. Отравленным. Ядом. — Нарцисса чуть склонила голову, глядя в сторону, но взгляд её был острее бритвы. — Может, в этом дело. В яде. В чём-то смертельном для магии. Я уверена, есть и другие способы… но это — первое, что приходит в голову. Гермиона выпрямилась, медленно. Пульс в горле стал стучать сильнее. Сердце заколотилось. Воспоминания — резкие, нечеткие, но слишком узнаваемые — всплыли: боль, холод, белизна больничного крыла, звук шипения, и потом — Гарри. Его голос. Как он рассказывал. Как он говорил о зубе василиска. О чернилах, вытекших из дневника, как кровь. Тогда, в свои двенадцать, это казалось легендой. А сейчас — смыслом. Ответом. — Точно… — выдохнула она. — Как я не додумалась до этого раньше… Нарцисса, молча, наклонилась вперёд и положила ладонь ей на плечо. Касание — лёгкое, но твёрдое. И это спокойствие в ней вдруг стало якорем. Она не утешала. Она не жалела. Она напоминала. — Потому что у тебя сейчас не так много времени, чтобы сесть и подумать. Проанализировать. — Голос стал тише. — Ты тратишь слишком много сил на то, чтобы быть Кассандрой Грейв, Гермиона. Имя пронзило. Гермиона вздрогнула. Как будто кто-то распахнул окно в глухой комнате, и холод ударил по лёгким. Она не слышала своего имени вслух… как давно? Настолько давно, что язык не сразу повернулся признать: это её. Настоящее. Не маска. Не личина. Губы дёрнулись, но она не ответила. Не могла. Просто смотрела. Смотрела, как будто увидела в этой женщине не просто союзника, не просто мать своего однокурсника. А единственного, кто ещё знал, кто она есть. — Мне не выжить, если я не буду Кассандрой, — наконец проговорила она. Сухо. Без пафоса. Просто. — Не здесь. Не с ней. — И всё же ты не перестаёшь быть собой, — ровно сказала Нарцисса. — Потому и дрожишь. Потому и блевать хочешь после каждого собрания. Потому что ты всё ещё — ты. Гермиона крепко сжала пальцы на коленях. Плечи дрожали. Но она сидела ровно. — Я не смогу передать ему это, — проговорила она глухо. — Не сейчас. Не после того, что сегодня было. Беллатрикс… она не спускает с меня глаз. Буквально. Даже ночью. Она чувствует всё. Всё. Если я дёрнусь — она дёрнется тоже. А после собрания… после того, как Лорд… Голос её сорвался. На секунду. Только на секунду. Нарцисса молчала. Не тянула за язык. Не заставляла говорить. И именно поэтому Гермиона продолжила: — Если я попытаюсь что-то передать — всё сорвётся. И я не расскажу об этом никому. Ни в записке. Ни в послании. Ни мыслью. Меня разорвёт на куски, и ты это знаешь. — Знаю, — спокойно кивнула Нарцисса. — Потому я ничего не прошу. Я просто хочу, чтобы ты это держала в голове. Поттер должен узнать про яд. Про василиска. Про крестражи. Если ты не сможешь — придумаем способ. Вместе. — Вместе, — повторила Гермиона. Едва слышно. Почти невидимо. В комнате на секунду повисла тишина. Не от страха. Не от боли. От усталости. От понимания, что шаг за шагом, день за днём, они движутся к черте. И, быть может, уже давно перешли её. — У тебя кровь, — сказала Нарцисса, указывая на шею. Гермиона подняла руку, коснулась места у ключицы — царапина. Свежая. Сильная. От ногтей Беллатрикс. — Я справлюсь, — выдохнула она. — Просто… дай мне ещё немного времени. Нарцисса встала. Подошла к полке, взяла маленький пузырёк с густой серебристой жидкостью. Протянула его Гермионе. — Это — маскирующее зелье. Блокирует эмоциональные всплески на уровне ядра. Недолго. Минут двадцать. Но иногда… двадцать минут — это целая жизнь. Прячь у себя. Не пользуйся зря. Только если почувствуешь, что она на пределе. Что может сорваться. Гермиона забрала пузырёк. Сжала. Впервые за вечер — не с дрожью, а с уверенностью. — Спасибо. Нарцисса только кивнула. — Иди. Пора. Беллатрикс уже наверняка считает, что ты прячешься в шкафу с кем-то из Пожирателей. Гермиона усмехнулась. Коротко. Беззвучно. И встала. Уже у самой двери она снова обернулась. — Нарцисса. Если что-то случится… если я не успею… — Успеешь, — отрезала та. — Потому что, если не ты — не успеет никто. И снова тишина. На этот раз — согревающая. Не жуткая. Как дыхание перед прыжком. Как затишье перед бурей. Гермиона открыла дверь и вышла. Словно снова натянула маску. Надела Кассандру Грейв как вторую кожу. Но внутри — всё ещё слышала: Гермиона.