Химера

«Истинная магия начинается не там, где заканчиваются слова, а там, где впервые не хватает их, чтобы описать, что ты чувствуешь. И если в этот миг ты всё ещё жив — значит, это была любовь. Или проклятие. Или оба сразу».

— из сборника частных заметок Арманда Кларриуса, признанного сумасшедшим.

Она думала, что освободится. Думала, что, когда последний грохот молота стихнет, когда приговор прозвучит, как заклинание без возврата, когда Беллатрикс отведут, а Гермиону оставят — настанет тишина. Свобода. Облегчение. Всё то, что рисовали ей в утопиях, когда говорили: «Ты будешь свободна». Она верила. Глупо, наивно, с больной надеждой. Но теперь, спустя сутки, лёжа в постели под потолком своей новой квартиры, выданной Министерством как признание заслуг, она смотрела в светлую серую пустоту, и понимала — тишины не было. Ни в комнате. Ни в теле. Ни, тем более, в связке, что продолжала жечь грудную клетку, будто ей вживили не магическое ядро, а тлеющий кусок лавы, медленно разъедающий плоть изнутри. Беллатрикс Лестрейндж была жива. А значит, Гермиона — тоже. И наоборот. Связка не пела. Она молчала. Но её молчание было, как крик, как рычание, как сжатый кулак под рёбрами, напоминание: ты не одна. Никогда. Не теперь. Не после всего. Она знала, где та находится — в поместье Малфоев. Нарцисса лично вывела Беллатрикс из зала, сдержанно, сухо, без объятий, без слов. Просто взяла под руку, как берут уставшего зверя, у которого слишком острые клыки, чтобы дать ослабеть, но слишком много ран, чтобы бороться. И Гермиона не пошла за ними. Её миссия закончилась. Формально. Юридически. Но тело не отпускало. Грудь сдавливало, будто канат натянули между мирами и не позволяли отпустить ни один конец. Суд над Малфоями не был легче. Не был проще. Это была новая война — сухая, пропитанная фактами, словами, бумажными отчётами и официальными заявлениями. Гермиона сидела рядом с Гарри, ощущая, как его сдержанная ненависть к Люциусу всё ещё пульсирует под кожей, как ядовитый отголосок прошлого. Он всё ещё помнил проклятия, унижения. Всё ещё видел смерть сквозь серые глаза Малфоя-старшего. И всё равно стоял рядом. Потому что понимал. Потому что знал, что без Гермионы, без её месяца за месяцем под личиной Кассандры Грейв, без её ночей, проведённых в доме, полном врагов, без её отчётов, без её боли — не было бы победы. Не было бы ни разрушенного Лорда, ни спасённого Хогвартса. Он знал. И признал. А Люциус — избежал Азкабана. Только домашний арест. Только кольцо ограничителя, которое пульсировало красным на запястье, не позволяя колдовать даже свет. Его гордость медленно разлагалась, и Нарцисса молчала, как немой хранитель обречённого, не выражая ни облегчения, ни злорадства. Только взгляд. Холодный, сосредоточенный, вечный, как у женщин, которые проигрывали войны, но выигрывали поколения. А Драко… он отделался легче всех. Письма о раскаянии, старые связи, возраст, нежелание Лорда использовать его всерьёз, и — снова Гермиона. Обет. Обещание. И в конце — восстановительные работы. Магическое ограничение. Отказ от некоторых видов чар. И свобода. Почти полная. Он не смотрел Гермионе в глаза. Ни разу. Но Гарри заметил, как тот сжал кулак, когда её имя прозвучало в списке свидетелей. Не из ненависти. Не из презрения. Из чего-то другого. Похожего на то, что чувствовала она сама, глядя в потолок. Пустоту. После суда. Квартира была просторной. Мягкой. Не чужой, но и не своей. Слишком новой. Слишком правильной. Как клетка, выложенная золотом. Стены пахли свежей краской и магией ремонта. Окна — чистотой. Зеркала — чужими отражениями. На столе лежала папка с предложениями от Министерства: Отдел по контролю за артефактами, Инспекционная служба по связкам. Всё — престижно. Всё — заслуженно. Всё — неправда. Она не хотела ни кресел, ни форм, ни дипломов. Не сейчас. Может быть, никогда. Последний год в Хогвартсе — возможность. Но даже она казалась игрушечной, как забытая роль. Она вернулась бы в замок, прошла бы коридорами, в которых каждый камень хранил воспоминания. Смешные. Жуткие. Смертельные. Она помнила, как пахла кровь в коридоре возле Запретного леса. Помнила, как заклинания срывались с уст. Как падали тела. Возвращаться туда — было бы возвращением в тень. А она хотела света. Но не могла выйти из темноты. Связка не пульсировала болью. Просто тлела. Её невозможно было забыть. Как нельзя забыть наличие сердца — пока оно бьётся. Где-то в Мэноре Беллатрикс дышала. И это чувствовалось. Слишком ясно. Слишком глубоко. И это бесило. До дрожи. До крика. До желания вырвать из груди всё, что связывало. Но Гермиона знала — невозможно. Магия была запечатана. Обет — скреплён. Они были единым существом, разделённым на два тела. И ни одно не могло быть свободным. Она закрыла глаза. Медленно. Глубоко. И впервые за долгое время позволила себе подумать — а что теперь? Не для мира. Не для дела. Не для других. А для себя. Что теперь, когда битва закончилась? Когда осталась только жизнь — обычная, скучная, невыносимо бесцветная? Книги? Работа? Магическая рутина? Снова вставать по утрам, варить кофе, писать отчёты? Встречаться с друзьями, обсуждать дурацкие слухи, делать вид, что всё хорошо? Она могла бы. Наверное. Теоретически. Но связка напоминала: ты — не как все. Ты связана с чудовищем. И это чудовище — дышит тобой. Она повернулась на бок, чувствуя, как простыня под ней смялась, как холод проник сквозь одеяло, как день за окном бледнеет, как будто солнце устало светить. И в этой полутьме, в этом тумане между сном и бодрствованием, между тишиной и криком, между собой и Беллатрикс, Гермиона наконец позволила себе одно — закрыться. Просто исчезнуть на несколько часов. Без слов. Без чувств. Без всего. Но связка не позволила. Она дёрнулась. Слабо. Едва. Как дыхание другого человека на твоём плече. И этого хватило, чтобы сон рассыпался. Как и свобода. Из угла комнаты, где утренний свет ещё не разогнал тени, пахло бумагой, магией и недоверием. Газета — свежий выпуск «Ежедневного пророка», свернулась на полу, как дохлая змея, подброшенная к порогу. Гермиона не встала. Не пошевелилась. Только вытянула руку — палочка скользнула с тумбочки в ладонь сама собой, словно тело всё ещё действовало быстрее сознания. Она направила её не глядя, просто чувствуя, как зацепилась за знакомую материю, и тихо, без слов, притянула к себе шуршащую, почти жадную на движение бумагу. Заголовок вспыхнул, как плевок огня, едва колдография ожила: «ГЕРМИОНА ГРЕЙНДЖЕР — ПРЕДАТЕЛЬНИЦА? Кто она теперь: героиня войны или ведьма, связанная с убийцей?» Под ним — фотография, где Гермиона сидела в зале заседаний, прямая, холодная, не шелохнувшаяся, а рядом — Беллатрикс, та самая, что смотрела прямо в камеру, с той своей хищной полуулыбкой, как будто знала наперёд, как все взвоют. Фотография двигалась: Гермиона моргала, Беллатрикс усмехалась. Снова. И снова. Как пощечина. Как проклятие. Она не села. Она не выпрямилась. Она не вспыхнула яростью. Просто читала. Статья ползла по колонкам, как яд по венам, с тем узнаваемым почерком — изломанным, грязным, липким от намёков и полуправды. Автор, конечно, был тот же — Рита Скитер. Кто ещё мог бы использовать слово «интимная магическая связь» в первом абзаце официальной статьи? Кто ещё мог так вязко и умело натянуть фразы, будто пыталась не рассказать правду, а разодрать лицо собеседника слепо заточенными когтями? «По некоторым неподтверждённым источникам, Гермиона Грейнджер находилась в длительном магическом взаимодействии с Беллатрикс Лестрейндж ещё до окончания войны. Возможно, именно её действия позволили Лестрейндж избежать смертной казни. Каковы истинные мотивы Грейнджер? Почему она согласилась на создание необратимой связки между собственным магическим ядром и ядром женщины, которая не раз высказывалась по поводу истребления маглорождённых?» Она дочитала до строки, где Скитер позволила себе выразиться, что «возможно, чувства, развившиеся в ходе прикрытия Грейнджер среди Пожирателей Смерти, носили не только стратегический характер». И тут впервые в лице Гермионы дрогнуло что-то. Но не возмущение. Не страх. Не стыд. Просто… усталость. Старая, оседающая усталость тех, кто годами жил на пределе, и вдруг оказался в мире, где у них спрашивают про «чувства» к тем, кто пытался их убить. Она скомкала газету в один плотный, сухо хрустящий клубок и, не глядя, кинула его в сторону кресла. Бумага ударилась о подлокотник, отпружинила, упала. Тихо. Без драмы. Без финальных слов. Ни ярости, ни оправданий. Только длинный выдох сквозь сжатые зубы и шепот, едва слышный даже самой себе: — Рита Скитер не меняется. Пауза. Пространство сжалось. Связка снова дёрнулась — так, как будто где-то там, в другом крыле реальности, Беллатрикс тоже выдохнула. Может быть — усмехнулась. Может быть — прочитала. Может быть — просто чувствовала. Они не говорили. Не обменивались мыслями. Не читали мысли друг друга. Связка не была телепатией. Но иногда — слишком часто — Гермиона знала. Как будто во сне. Как будто чужое напряжение становилось её собственным. Она не знала, спит ли та сейчас. Бродит ли по Мэнору, глядя в окна. Или рвёт в клочья очередного гобелена, потому что стены давили, а окна не открывались. Она потянулась к столу, достала перо и пергамент. Написать Гарри? Рону? Или Кингсли? Сказать, что чувствует обострение? Что связка — не даёт покоя? Что… что? Что она больше не знает, где начинается её свобода, а где заканчивается чужая вина? Нет. Не сейчас. Не сегодня. Она не станет отправлять ещё одну сову, если не знает, что хочет сказать. У неё нет ни чёткой цели, ни вопросов, ни предложений. Только дыхание. И связка. И статья, лежащая в уголке комнаты, как метафора того, что теперь было её жизнью — чужая правда, чужой текст, чужой взгляд на то, кем она была, кем стала, и кем, возможно, больше никогда не сможет быть. Она снова легла. Повернулась на другой бок. Протянула руку, выключая свет заклинанием, и осталась в полутьме. Тепло. Тишина. И слабое гудение в груди. Не звон. Не боль. Просто наличие. Её магия — теперь неотделимая от чужой. От проклятой. От спасённой. От Беллатрикс. И с этим — надо было как-то жить. Снаружи стоял май. Тот самый предательский май, который снаружи — светлый, в цвету, в сладком шорохе листвы, а внутри — сырой, как подземелье. В квартирах, выданных по приказу, в головах, в телах, в магическом ядре, которое всё ещё отзывалось напряжением. Воздух в окне пах не свободой, как Гермиона надеялась, а усталой тишиной, в которой слышалось: «ты осталась». Осталась с этим — с связкой, с обязательствами, с каменной грудой судеб, сложенных ей на плечи, как будто из неё вытесывали кого-то другого. Героиню? Надзирателя? Или предателя, как кричала Скитер со страниц? С потолка капал полумрак, вечер ещё не наступил, но дневной свет уже сдавал позиции, скатываясь по стенам, как воск с пылающего стержня. Гермиона не вставала. Она слушала, как в груди глухо звучит отголосок чужого — не мыслей, не чувств, но присутствия. Как старое, проклятое кольцо, надетое в бессознательном бреду, связка отзывалась, когда Беллатрикс злилась, скучала, двигалась, спала. Сейчас — молчание. Не значит покой. Просто другая фаза. Как буря за горизонтом. Гермиона села. Не потому что захотела. Потому что уже не могла больше лежать. Позвоночник горел, будто тяжесть невидимого груза вдавила её в диван. Она провела рукой по лицу. Кожа была горячей, пальцы — холодными. Май, тьма его возьми, был обманчив. Обещал свет, но не давал. На тумбочке тикали часы — волшебные, с бегущими по циферблату фигурками, которые теперь отражали не погоду, не магический фон, а её собственное состояние. Сейчас стрелка стояла на «нерешимость». Она уже сутки не сдвигалась. Смеяться? Плакать? Бросить их всех к чёрту? Гермиона даже не знала, что выбрала бы, если бы выбор был. Ритуально встала. Прошла в ванную. Открыла кран — вода ударила с силой, разбрызгиваясь, будто пыталась смыть с неё всё: и проклятия, и взгляды в зале суда, и колдографии, где она сидела с Беллатрикс, как судья с обвиняемой, а не как… кто? Связанная. Защитница. Сосуд, через который та продолжает дышать. Плеснула в лицо ледяной водой. Протрезвела. Частично. Остатки сна сбежали, как крысы. Вернулась в комнату. Села за стол. Палец коснулся обложки толстой тетради — та, что с гербом Хогвартса, выданная когда-то для ученических заметок, а теперь в ней списки: списки дел, мыслей, людей, которым она должна. Внизу — пустая строка. Там должно было быть что-то о жизни. О себе. Она не знала, что туда вписать. Рядом — письмо. От Минервы. Ещё не открывала. Но знала, о чём там: «Вернись. Последний курс. Ты заслужила не быть ни шпионом, ни судьёй. Просто студенткой». Но разве у неё был выбор? Сколько дней пройдёт, прежде чем кто-то из наблюдающих за Лестрейндж скажет: «Она нервная. У неё обострение. Грейнджер, срочно на место». Как отдохнуть, когда с тебя не снимают броню? Она провела рукой по груди, чуть выше сердца. Связка не болела. Не давила. Но она была. Всегда. Без перерыва. Это не был имплант, не артефакт. Это была живая ткань. Общая. Одна на двоих. И с каждым днём Гермионе казалось, что Беллатрикс чувствует это точно так же. Даже если молчит. Даже если притворяется, что ненавидит. Особенно если притворяется. Дребезжание в окне — сова. Стук. Ещё. Гермиона вздрогнула. Поднялась. Подошла. Открыла. Послание. Печать — Малфой. Удар в грудь. Не магия. Просто инстинкт. Подпись — Нарцисса. Размашисто. Как удар по столу. «Состояние Беллатрикс стабильное. Но… ты должна приехать. Она не спит. Не ест. Отказывается говорить. Только ходит по дому, как под заклинанием. Ты знаешь, что это значит. Я не буду повторять». Гермиона сжала письмо, пальцы побелели. Май за окном вдруг показался ледяным. Вот тебе и свобода. Вот тебе и послезавтра. Всё — теперь. Снова. Постоянно. Пока смерть не разлучит. Или разрушит. Или растворит их вместе. Она бросила взгляд на себя в зеркало. Незначительные синяки под глазами, губы чуть сжаты. Как у тех, кто слишком долго терпит. Как у тех, кто не может позволить себе вздохнуть, пока не вздохнёт кто-то другой. Беллатрикс не умирала. Пока. Но это «пока» звенело так близко, так отчетливо, что Гермиона уже почти слышала его дыхание — через связку, через пульсацию в венах, через крик, который всё ещё не прозвучал. — Проклятая ты ведьма, — выдохнула она вслух, не осознавая, кому — Беллатрикс или себе. — Почему ты не отпускаешь? Ответа не было. Только связка. Только дом Малфоев, за холмами, где ожидание — это уже почти бой.

***

На следующий день после письма, Гермиона отправилась к Беллатрикс. Приземление было глухим, почти беззвучным — плотный воздух перед воротами Малфой-Мэнора не шелохнулся, только трава у дороги чуть дрогнула, как будто сама земля не хотела впускать сюда никого извне. Гермиона стояла на краю охраняемого периметра, где мерцала прозрачная стена антиаппаритивного заклятия — незримая, но ощутимая, как давление в висках. Погода была странно неподходящей для этого места: небо ясное, ветер теплый, весенний, с запахом листвы, но всё казалось неуместным. Как если бы кто-то нарисовал на гниющем холсте акварельные облака. Она втянула воздух сквозь зубы, ладонь рефлекторно скользнула к палочке — не чтобы вытащить, нет, просто чтобы ощутить её вес под пальцами. Контроль. Иллюзия защиты. Она шагнула вперёд, пересекла рубеж, и холодок магии скользнул по коже, как водяная плёнка. Охрана узнала её. Авроры у кованых ворот не повели и бровью, но один из них всё же обернулся, когда она приблизилась. — Доброе утро, мисс Грейнджер, — произнёс он, чуть наклоняя голову. — Всё спокойно. Подсудимая… хм… госпожа Лестрейндж не создаёт проблем. На удивление. Даже слишком спокойно, я бы сказал. Гермиона задержалась в шаге от него, кивнула, стараясь не позволить выражению лица дрогнуть. Она сжала губы, взглянула на гравировку фамильного герба на воротах и медленно выдохнула. — Лучше бы создавала, — пробормотала она, почти себе под нос. — Это было бы… более естественно. Аврор усмехнулся, но ничего не ответил. Она пошла дальше, чувствуя, как с каждым шагом ноги тяжелеют. Мэнор возвышался впереди, тёмный, величественный, с остроконечными башнями и безмолвными окнами, словно дом смотрел на неё так же, как когда-то смотрел Лорд — с безграничным превосходством и тихим презрением. Сколько раз она проходила по этим дорожкам в чужом обличье, с чужим голосом, держа в себе ложь, как яд. Сколько раз её шаги звучали здесь, будто это не она, а призрак, отражение, пустая оболочка. Гермиона сглотнула, пальцы сжались сильнее. Ни тени Лорда здесь уже не было, но пространство помнило его. Стены — насыщены им. Воздух — пропитан. И чем ближе она подходила к двери, тем ощутимее становилось, как магия под кожей начинает вибрировать. Связка не дёргалась, но она затаилась. И это — пугало больше. Нарцисса ждала её у входа, как будто всё это было обычной встречей за чаем. Как будто в поместье не жила её сестра — бывший палач, бывшая фанатичка, бывшая убийца. Беллатрикс. И как будто сам факт того, что Грейнджер — та самая Грейнджер, которую её семья веками презирала, стояла сейчас на этих каменных ступенях, был нормальным. Но Нарцисса Малфой всегда умела носить маски. Она умела подавать яд в золотом кубке и выносить трупы с достоинством светской леди. И всё же… сегодня её лицо было мягче. Спокойнее. Возможно — даже искренне приветливым. — Гермиона, — сказала она негромко, не подавая руки, но делая шаг навстречу. — Вы вовремя. Беллатрикс… в своей комнате. Вы уже в курсе — она тише воды. — Это и настораживает, — отозвалась Гермиона, всматриваясь в лицо женщины. — Когда молчит — это как затишье перед бурей. Нарцисса кивнула. И как всегда — плавно, сдержанно, с тем холодным изяществом, которое делало её неуязвимой в любой ситуации. — Возможно, это не буря. Возможно, это… осознание. Даже у неё оно иногда бывает. Пусть и в искажённой форме. Гермиона усмехнулась — и усмешка получилась не злая, не уставшая, а почти настоящая. Как у старых знакомых, которые слишком многое пережили, чтобы разыгрывать приличия. — Вы верите в это? — Я верю в неизбежность, — отрезала Нарцисса. — А с вашей связкой… она теперь не может себе позволить истерику. Она знает, чем это может закончиться. И вы тоже. Прошу, входите. Они прошли в холл, где воздух был прохладным, пропитанным запахом старого дерева и каких-то приглушённых благовоний. Всё вокруг казалось не просто убранным — вычищенным до блеска, до последнего пятнышка. Но даже идеальный порядок не скрыл от Гермионы ощущения затхлости, словно дом был не жилым, а консервированным. Как труп, набальзамированный магией. Как наследие, которое пытаются выдать за живую традицию. Ступая по мраморным плитам, Гермиона ощущала, как каждый шорох отражается эхом в голове, отзывается вибрацией в связке. Беллатрикс не приближалась, не вмешивалась, но… где-то она была. Живая. Молчаливая. Следящая. Это чувствовалось. Нарцисса повернула к боковой галерее, не оглядываясь: — Мы с Драко говорили о вас. Он благодарен. По-своему, конечно. Вы же понимаете, он не тот, кто умеет говорить «спасибо». — Мне и не нужно, — тихо ответила Гермиона. — Я это делала не для него. И не для вас. — А для кого? — Нарцисса обернулась. — Для Беллатрикс? Гермиона задержалась на секунду. Медленно выдохнула. И кивнула. — Для справедливости. Пусть она и… не похожа на правду. Нарцисса рассматривала её внимательно. Не как мать, не как сестра, не как обвинитель. Как женщина, которая была в самой гуще войны. И выжила. Потому что научилась различать, где начинается ложь, а где заканчивается честь. — Тогда вы сильнее, чем я думала, — сказала она наконец. — И, возможно, умнее. — Это… подозрительно похоже на комплимент, — заметила Гермиона. — Это и есть комплимент. Просто я не часто ими разбрасываюсь. Они остановились у двери. Там, за толстым стеклом, колыхались на ветру тюлевые шторы, и бледное солнце скользило по ковру, как призрак давно ушедших лет. Тень Беллатрикс где-то за стенами всё ещё висела. Но Гермиона не открыла дверь. Пока. — Я бы предложила вам чай, — сказала Нарцисса. — Но боюсь, Беллатрикс всё ещё считает посуду потенциальным оружием. Даже при отсутствии магии. Гермиона усмехнулась: — Да пусть кидает. Было бы… проще, чем эта тишина. Нарцисса кивнула. И ушла. Бесшумно. Оставив за собой только аромат жасмина и звук шелка по камню. И Гермиона осталась одна перед дверью. Где за ней — комната. И в ней — связка. И женщина, которая была болью. И проклятием. И спасением. Шаг. Щелчок ручки. И воздух в коридоре изменился. Словно сама архитектура Мэнора затаила дыхание, признав, чья ладонь коснулась двери. Древнее дерево под пальцами Гермионы было тёплым — не от солнца, нет, здесь его свет казался всегда чужим, а от другой, более плотной и вязкой энергии, медленно сочащейся сквозь зазоры вековых досок. Она толкнула её. И вошла. Комната Беллатрикс мало изменилась с тех пор, как Гермиона видела её в последний раз. Ни в первый, ни во второй. Ни тогда, когда ещё под именем Кассандры шептала проклятья в коридорах, ни тогда, когда ночами прижималась к тому, кто, казалось бы, не умел держать иначе, как за горло. Всё здесь было вычищено — снова, до стерильной чистоты, как будто мэнор пытался вычеркнуть из себя саму Беллатрикс. Но он не мог. Так же, как Гермиона не могла вырвать связку из груди. На подоконнике, свернувшись, как хищник перед прыжком, сидела сама ведьма. Волосы распущены, не прибраны, как угольная паутина по плечам и спине. Глаза не сразу открылись, но она знала. Чувствовала. Связка в груди Гермионы дёрнулась, как нерв, как невидимая нитка, соединяющая две противоположности — не по воле, не по выбору. По закону. По магии. По приговору. Как клеймо, которое уже не сотрёшь. — Ну наконец-то, — прохрипела Беллатрикс, не поворачиваясь. — Я уж думала, что ты сдохла по дороге, и придётся ловить твою вонючую душу где-то между Кенсингтоном и чистилищем. Гермиона не ответила сразу. Она вошла, закрыла за собой дверь и прижала спину к холодному дереву, словно это могло хоть как-то удержать реальность от распада. — Разочарована? — ровно спросила она. — Или надеялась, что я явлюсь в чёрной урне? — Урна? — Беллатрикс усмехнулась, наконец оборачиваясь. Глаза — всё те же, чёрные, с маниакальной искрой, но не без трещин. — Для тебя, грязнокровка, я бы выбрала вёдра. Проржавевшие. Из-под зелья от кашля. — Тронута, — произнесла Гермиона, подходя ближе. — Почти растрогана. Даже соскучилась, знаешь ли. Без твоих угроз как-то… слишком мирно живётся. — Ах, — протянула Беллатрикс, вставая с подоконника, движение хищное, плавное, как у кошки, заметившей дрожь в траве. — Не умеешь без боли, да? Полагаю, ты уже успела в Министерстве пожаловаться, как сильно я тебя истерзала ментально? — Ни одного слова, — отрезала Гермиона. — Ты же знаешь — если бы я начала говорить всё, что происходило между нами, ты бы уже давно развлекалась в Азкабане с кляпом во рту. — А ты? — Беллатрикс сделала шаг, медленно, вызывающе, и в воздухе сгустилось напряжение. — Если бы ты была хоть немного честнее — тебя бы туда же засунули. Рядом со мной. Или… ко мне. — Рядом с тобой — я уже знаю. — Гермиона скрестила руки на груди, встречаясь с ней взглядом, в котором не было страха. Было знание. — И поверь, это место гораздо теснее, чем камеры в крепости. Гораздо жарче. Прямо под грудиной. Где связка. — Не смей, — прошипела Беллатрикс, и магия содрогнулась, будто кто-то провёл остриём по магическому нерву, запуская вибрацию по дуге связки. — Не смей говорить об этом, как будто это… как будто это… твоё. — А оно чьё? — Гермиона сделала шаг вперёд. — Моё? Твоё? Или мы обе — просто носители? Сосуды? — Сосуды? — Беллатрикс рассмеялась — коротко, резко, как удар в лицо. — Ты думаешь, я — сосуд? О, нет, грязнокровка. Это ты — кувшин. С донышком. Я — шторм, который когда-то оказался настолько идиотским, что в тебя влился. За что, кстати, теперь и расплачивается. — Значит, жалеешь? — с вызовом спросила Гермиона. — Жалею? — прошипела Беллатрикс, вновь подходя вплотную. Их разделял всего полшага, и связка вибрировала между ними, как перекрученная проволока. — Я ненавижу. Я презираю. Я вспоминаю каждую грёбаную ночь, каждый момент, когда позволяла себе хоть что-то чувствовать — и хочу выцарапать себе глаза. — Не глаза, Беллатрикс, — произнесла Гермиона, медленно, опасно. — Ты хочешь выцарапать меня. Изнутри. Потому что я там. Уже давно. И ты не можешь вырвать. Даже когда засыпаешь. Даже когда орёшь. — Замолчи. — Голос ведьмы стал опасно тихим. — Ты не смеешь… — Смею. — Гермиона наклонилась чуть ближе. — Потому что знаю. Потому что чувствую. Ты не ела. Не спала. Ты бродишь по дому, как привидение, потому что тебя жжёт изнутри. Потому что связка гниёт, если её не подпитывать. А она питается мной. — Пошла к чёрту. — Уже была. С тобой. Беллатрикс рванулась вперёд — инстинкт, не осознание, и только связка остановила её в последний момент. Не магия. Не здравый смысл. Просто жгучее, рвущиеся ощущение в груди, которое сказало: если ударишь — заболит у тебя. Если разрушишь — рухнешь сама. Она замерла, зарычала сквозь стиснутые зубы и стиснула кулаки так, что побелели костяшки. — Ты считаешь себя умной, Грейнджер? — процедила она. — Думаешь, что можешь разыгрывать эту карту? Ты всего лишь ошибка. Моя. Ошибка, из-за которой теперь я сижу в этом чёртовом доме, под надзором, как дряхлая старая сова с подрезанными крыльями. — Ты не из-за меня здесь. — Гермиона отвернулась на мгновение, но не ушла. — Ты здесь из-за своего выбора. А я — та, кто сделала так, чтобы тебя не убили. Хотя, возможно, зря. — Хочешь меня добить, да? — Беллатрикс хрипло усмехнулась. — Словами. Потому что руки у тебя дрожат. — Уже нет, — спокойно ответила Гермиона. — У Кассандры они не дрожали. Тишина опустилась на комнату, как пелена из пепла. Беллатрикс замерла. Затем медленно — очень медленно — уселась обратно на подоконник. Смотрела в окно. Потом произнесла, почти шёпотом, но каждый слог был чётким, как укус. — Если ты думаешь, что я скучала… ты ошибаешься. Гермиона подошла ближе, встала напротив, не отрывая взгляда. — Но ты скучала. Беллатрикс повернулась, и в её взгляде было нечто большее, чем злость. Нечто, что она ненавидела в себе сильнее, чем Гермиону. — Ты — грёбаное наваждение. Грязнокровка. Я должна была стереть тебя с лица земли. Вместо этого… — она запнулась, прикусила губу. — Вместо этого я вот. Сижу. Жду. Когда ты снова появишься. Чтобы, может быть, снова начать ненавидеть правильно. — Я не против, — произнесла Гермиона. — Лишь бы по-настоящему. А не из-за страха. Беллатрикс зарычала, подскочила, схватила её за ворот. Связка взвыла. И Гермиона поймала её взгляд — безумный, дерущийся, поломанный. Одна секунда. Две. Потом ведьма оттолкнула её, как обжёгшись. — Убирайся. Пока я не решила всё-таки рвануть эту связку к чертям и посмотреть, умрём ли мы обе одновременно. — Значит хочешь узнать, умрём ли? — усмехнулась Гермиона. — Ты же могла бы давно попытаться. Беллатрикс не ответила. Она вновь отвернулась. И на этот раз — по-настоящему молча. Словно всё, что могла сказать, уже вырвалось с криками, и теперь оставалось только сжимать кулаки, пока ногти не впиваются в ладони. Гермиона посмотрела на неё. Долго. Тяжело. А потом медленно пошла к двери. И не обернулась. Но, выходя, она всё же услышала — сдавленный, тихий, почти неуловимый голос. — …грязнокровка. Не с яростью. Не с презрением. С привычкой. Почти… с тоской. Гермиона замерла в дверном проёме, как будто ударная волна, последовавшая за этим обронённым в спину «грязнокровка», зацепила не только уши, но и позвоночник. В груди тянуло, как если бы связка из магических жил вывернулась и затрепетала где-то у сердца, болезненно и неотвратимо, как сжатие когтистой ладони. Она не должна была оборачиваться. Всё внутри говорило: «Не смей, не дразни зверя, не тяни за жилу». Но тело предало. Поворот головы, скольжение взгляда — и вот она снова смотрела на Беллатрикс, чья фигура, несмотря на ощутимую утрату власти, до сих пор держалась в этой комнате, как незыблемый тотем войны. — Твоя сестра за тебя переживает, — произнесла Гермиона низко, с нажимом. — Ты слишком тиха. Для неё это сигнал. Не она ли всегда говорила, что мёртвые тише всего? Беллатрикс фыркнула, резко развернувшись на каблуках, с таким видом, будто запахло дерьмом. — Моя сестра, — процедила она, — знала, что ты — не Кассандра Грейв. И не сказала мне. Ни слова. Представляешь, грязнокровка? Ни. Чёртового. Слова. А потом ещё и заключила с тобой Непреложный обет, как будто это… как будто ты — что-то значишь. Пусть она катится к Моргане в ад. Сразу. Без остановок. Гермиона вздохнула. Глубоко. Медленно. Словно выдыхала не воздух, а сотни несказанных слов, прижатых к зубам за месяцами игры, боли, роли, которую она больше не могла снимать. Медленно пересекла комнату. Вошла, как входит в лоно боли — без страха, с осознанием, что назад уже не выйдешь прежней. — Но ты всё равно её любишь, — сказала она, глядя в глаза. — Ты можешь ненавидеть. Можешь проклинать. Можешь желать, чтобы она сгорела. Но ты её любишь. Я чувствую. Связка не врёт. Магия не умеет врать. Только люди. Беллатрикс отпрянула, словно удар пришёлся точно по уязвимому месту. Она огрызнулась — резче, чем надо, громче, чем требовалось. — Ты что, теперь ещё и читатель чувств? Или у тебя, как у недоучек, синдром всезнайки развивается? А может, ты уцелела после войны, только чтобы теперь ходить и раздавать советы на тему: «Как жить, если ты психованная сука, у которой остались родственные чувства»? — Я ничего не раздаю, — отозвалась Гермиона, проходя мимо неё к окну. — Я констатирую факт. У тебя сводит от неё зубы, как сводит от меня — но ты всё равно её бережёшь. Она для тебя — остаток мира, в котором ты хоть что-то помнишь, кроме крови и пепла. — Перестань говорить за меня, — яростно зашипела Беллатрикс. — Ты думаешь, что понимаешь меня? Ты — мерзкая, самодовольная, вечно напрягающая свои книголюбские извилины до скрипа — думаешь, что можешь… чувствовать? Меня? — Нет, — просто сказала Гермиона. — Я чувствую связку. А она чувствует тебя. Беллатрикс стиснула зубы. На виске вздулась жила. На секунду показалось, что она врежет ей — не кулаком, не заклинанием, а криком, воплем, которым можно было бы растрясти стены. Но она только облизнула губы, и в голосе её появилась знакомая, ядовитая ласковость, от которой мороз пробегал по спине. — А знаешь, что я чувствую от связки? Постоянную головную боль. Тупую, грязную, как ты. Как мигрень, которая ходит на двух ногах и ещё имеет наглость думать, будто способна различать оттенки любви в моей голове. Я тебя когда-нибудь прибью. Обязательно. Просто дождусь момента, когда последствия станут… приемлемыми. — А пока терпишь, — усмехнулась Гермиона. — И даже разговариваешь. А ведь могла бы молчать. — О, не делай из этого драму. Я разговариваю с тобой так же, как с чумным вороньим черепом. Любопытно — пока не начал разлагаться. А ты… ещё держишься. Правда, вот уже попахиваешь, — и её усмешка вспыхнула, как яд на губах. Гермиона приблизилась, не уступая в яде. — Удивительно, что ты всё ещё умеешь отпускать шутки. Для человека, который всё ещё не смирился с тем, что Лорд мёртв. В комнате повисло безмолвие. Тяжёлое. Беллатрикс не ответила сразу. Её руки дрожали — еле заметно, на уровне суставов. Она опустила взгляд в пол, в то место, где скользила по плитке пыль. И тишина зазвенела. — Не говори о нём. — Голос был низким. Ломким. — Он не умер. Просто мир его не выдержал. — А ты? — Гермиона резко шагнула ближе. — Ты выдержала? Беллатрикс подняла голову. И в её взгляде уже не было смеха. Только усталость, замаскированная под бешенство. Только пустота, которую не могли заткнуть ни пытки, ни ненависть, ни даже связанные магией жизни. — Я не должна была его пережить. Не хотела. — Она сказала это, как отрезала. Как плюнула в прошлое. — И, если бы не ты… — она сделала шаг. — Если бы не ты, чёртова самка с душой мученицы, я бы умерла там, где стояла. Умерла бы правильно. — А я — не даю умереть. Это моя ошибка. Или дар, — произнесла Гермиона. — Как хочешь. — Ошибка, — отрезала Беллатрикс. — И я за неё расплачиваюсь. Каждый день. Каждую ночь. В каждом твоём шаге по этим коридорам. Ты как яд, Грейнджер. Ты разъедаешь. Изнутри. А я… я не могу тебя выплюнуть. Не могу. И связка дёрнулась. Резко. Как будто она тоже услышала это признание. Магия взвыла. В груди стало тяжело. Виски затянуло. И воздух в комнате стал гуще. Опасней. — Тогда придётся жить с этим, — произнесла Гермиона. — Как с ожогом. Как со шрамом. Потому что всё уже срослось. Нельзя разрезать магию пополам — не попытавшись убить и себя. Беллатрикс смотрела на неё долго. Очень долго. А потом прошептала — не с угрозой. Не со злобой. Просто как факт. — Однажды ты пожалеешь. Что связалась со мной. — Я уже пожалела, — отозвалась Гермиона. — И продолжаю. Каждую чёртову минуту. — Тогда у нас всё по-честному, — пробормотала Беллатрикс. — Прекрасно. Молчание, разлившееся после её слов, было густым, как зелье на грани перегрева — стоило дотронуться, и взрыв обеспечен. Связка замерла, как зверь, услышавший щелчок капкана где-то совсем рядом. Гермиона слегка пошевелила плечами — не от боли, не от напряжения, скорее — от внутреннего зуда, когда осознаёшь, что зашла слишком далеко, а путь назад уже обвалился. Беллатрикс стояла прямо, хищно вытянутая, как выстрел, с глазами, которые больше не были просто чернильно-чёрными — они были затуманены не страхом, не сожалением, а чем-то глубже, более первобытным, словно инстинкт хищника, который не знает, как быть с тем, кого раньше пытался растерзать, а теперь внезапно ощущает как часть собственной плоти. — Ты всё-таки не ушла, — сказала она вдруг, не шипя, не плюясь ядом — будто удивлённо. — Я думала, сбежишь. Как нормальная. Гермиона склонила голову, прислонилась к косяку, не снимая взгляда. — Я перестала быть «нормальной» где-то между твоим Круцио номер двенадцать и номером, где я впервые не закричала. Помнишь? Беллатрикс хмыкнула. Это был короткий, резкий звук — не смех, но его перекрученная версия. Равнодушная, почти лениво-призрачная. — Не нумерую. Я, знаешь ли, не счётчик. — Нет, — спокойно ответила Гермиона. — Ты реакция. Всегда была. И реакция эта — на всё, что ты не в состоянии переварить. Меня, например. — Тебя я переварю. Просто с костями. Ты жёсткая, как старая кость фестрала, но пойдёт. Запью презрением. Оно хорошо на тебя ложится. — Она сделала шаг. Не угрожающе. Но достаточно близко, чтобы воздух между ними снова запульсировал. — Скажи, Грейнджер… ты ведь ненавидела это. Сначала. Когда я касалась. Когда заставляла. Ты хотела убить меня, правда? — Хотела, — не моргнув, произнесла Гермиона. — И не перестала хотеть. Просто теперь понимаю, что убивать тебя — всё равно что убивать часть себя. Мы же уже выяснили это — слишком поздно. Всё спаялось. — А теперь? — Голос Беллатрикс стал ниже, почти интимным, хотя тон остался ядовитым. — Теперь тебе нравится? Быть рядом. Быть в моей тени. Или, может, ты всё ещё надеешься, что исправишь меня? Как последнюю статью в «Пророке»? — Не тешь себя иллюзиями, — отозвалась Гермиона, и на губах её появилась усмешка, но без теплоты. — Я давно поняла: тебя не исправить. Это было бы так же глупо, как пытаться отучить адскую гончую от вкуса крови. Я просто… привыкаю. Привыкаю к тому, что ты — это ты. И, к чёрту, возможно, мне даже не нужно, чтобы ты менялась. Беллатрикс замерла, будто слова ударили не в грудь, а в позвоночник. В чём-то это было страшнее проклятия. Потому что за признанием — не было жалости. Не было «жалкой надежды на добро». Было понимание. И, может быть, именно оно разозлило её больше всего. Не попытка спасти. А равнодушное принятие того, кем она является. Как клин, вбитый в кость. — Ты думаешь, что ты такая умная, да? Что всё просчитала. Приняла. Приспособилась. — Беллатрикс прошлась вдоль стены, как загнанный зверь, оборачиваясь, бросая на Гермиону косые взгляды. — Только вот скажи, Кассандра-Грейнджер-КтоТыТамНаСамомДеле, ты ведь до сих пор не понимаешь, с кем связалась. Это — не роман. Не выездной эксперимент по взаимодействию противоположностей. Это я. Я — сожгу всё, что трону. И тебя сожгу. Ты можешь улыбаться, можешь говорить свои умные слова, можешь даже… — она замялась, прикусила губу, будто сдерживая то, что почти сорвалось, — можешь даже касаться. Но в итоге ты сгоришь. Гермиона подошла ближе. Осторожно, шаг за шагом, как приближаются к раненому, но опасному хищнику. В ней не было жалости. Не было гнева. Только хищное, упрямое спокойствие. — Я и так вся в ожогах, Беллатрикс. Снаружи. Внутри. Разница только в том, что теперь я выбираю, от чего гореть. От боли, которую ты мне причинишь… или от тебя самой. — Дура, — выдохнула Беллатрикс. — Ты даже не понимаешь, насколько. — Нет, — сказала Гермиона. — Понимаю. Слишком хорошо. И снова связка дёрнулась. На этот раз — не болью. Не гневом. А чем-то странным. Словно магия внутри устала рваться и теперь просто… пульсировала. Как сердце. Как признание без слов. В этих рваных, ядовитых фразах, в рывках, взглядах, жестах — было больше правды, чем в любом полновесном признании. В их отношениях не было прощения. Не было покоя. И не будет. Но была искренность. Чистая, как порез, как боль, как дыхание в последнем бою. И в этом — был их дом. — Что теперь? — хрипло спросила Беллатрикс. — Будешь сидеть здесь и играть в домохозяйку для безумной убийцы? — Нет, — ответила Гермиона, не отводя взгляда. — Я буду тем, кого ты не ждала. Кто остался. Кто не отвернулся. Кто вернулся. Без кнута. Без морали. Просто… чтобы быть. На какое-то мгновение Беллатрикс выглядела так, будто сейчас рассмеётся. Но не рассмеялась. Губы дрогнули, глаза вспыхнули, и вместо смеха вырвался шёпот: — Ты отвратительна. — А ты — хуже, — кивнула Гермиона. — И всё равно я здесь. Молчание вновь разлилось по комнате, как пролитое зелье — густое, вязкое, липнущее к коже. Беллатрикс не сделала ни шага назад, но в её зрачках скользнуло нечто тревожное, как будто в ней самой что-то пошатнулось. Или, может, сдвинулось — будто некий внутренний пласт, который она десятилетиями хоронила под сарказмом, ненавистью и кровью. А Гермиона просто стояла напротив. Без вызова. Без жалости. Без попытки исправить или укротить. Просто была. Она выдохнула — не тяжело, не с надрывом, а почти мягко, как бы давая себе разрешение говорить дальше. И слова вышли — простые, слишком человеческие, болезненно уместные в этом готическом мавзолее, в этих стенах, что слышали слишком много криков и слишком мало живых голосов: — Пожалуйста… перестань молчать. Я не прошу тебя извиняться или меняться. Просто… не исчезай вот так. Не грызи себя изнутри. Я вижу, как ты умираешь по кусочку. С каждым днём. И Нарцисса… она действительно переживает. Ты можешь сколько угодно плеваться ядом, орать на неё, на меня, на мир, но я чувствую — тебе не всё равно. Постарайся жить, Беллатрикс. Просто… попробуй. Я тоже учусь. Сложно. Больно. Глупо временами. Но я хотя бы стараюсь. А тебе, наверное, в тысячу раз тяжелее. Беллатрикс резко втянула воздух, как будто вдыхала не кислород, а кислоту. Её губы искривились в почти гримасе, плечи дёрнулись. Она отвела взгляд, не в силах выдержать прямоту этих слов. Это был не упрёк. Не приговор. А что-то куда хуже — понимание. Она ненавидела, когда её понимали. Как будто это разрывает бронированную плоть изнутри. — Ладно, — процедила она сквозь зубы, зло, отрывисто, будто выдирала из себя согласие как занозу. — Ладно! Я буду с ней говорить. С этой своей… добродетельной тенью. Но не потому, что ты сказала, Грейнджер. Не из-за твоих вонючих речей о человечности и выживании. Просто… потому что иначе она сдохнет от надрыва. А мне, как ни странно, не хочется слушать её стоны каждую ночь. Только поэтому! — Конечно, — хмыкнула Гермиона, сдерживая почти искреннюю улыбку. — Я даже не сомневалась. — Да пошла ты, — пробормотала Беллатрикс, отворачиваясь. — Только учти: если этот слизняк Люциус сунется ко мне с очередным философским бредом о роде, чести и прочей мерзости — я прибью его сковородкой. На глазах у всех. Даже если у него будет трость в одной руке и стакан огневиски в другой. Гермиона замерла. В мозгу, несмотря на мрачность момента, ярко вспыхнула картина: Беллатрикс — в мятой мантии, с растрёпанными волосами и выражением полного безумия на лице — несётся по холлу Малфой-Мэнора со сковородкой, размахивая ей, как боевым трофеем, а Люциус, изящно приподняв подол мантии, пятится, машет тростью и выдает судорожные заклинания в стиле Экспекто Патронум в надежде, что кто-то, любой, спасёт его от сестры жены. Смех вырвался прежде, чем Гермиона успела его остановить. Это был не смешок, не ироничный выдох, а настоящий, тёплый, удивлённый смех. Он взорвался в ней и сорвался с губ — как вспышка в темноте, как капля тепла в ледяном зале. Смех, рожденный абсурдностью ситуации, неожиданной, почти милой картиной и… ощущением чего-то по-настоящему живого. И в тот момент, на долю секунды, она забыла обо всём — о прошлом, боли, крови, проклятиях. Только этот образ. И Беллатрикс с чёртовой сковородкой. Но Беллатрикс не смеялась. Она замерла. Остолбенела. И по связке хлынуло что-то странное — не гнев, не раздражение, не угроза. А… растерянность. Почти недоумение. Как будто кто-то, кого ты привык видеть мрачным, вдруг засветился изнутри — и ты не знаешь, как на это реагировать. — Что… это было? — выплюнула она, моргая, будто кто-то влепил ей заклинанием по лбу. — Это называется «смех», — ответила Гермиона, стирая слезу с уголка глаза. — Люди иногда смеются. Даже после войны. Даже если у них сраные связки с людьми вроде тебя. Беллатрикс уставилась на неё с такой яростью, что можно было подумать, что сейчас она прыгнет и перегрызёт ей горло. Но не прыгнула. Не пошевелилась. Только дрожала чуть-чуть — не от ярости. От того, что смех — живой, искренний, без защиты — ворвался в их чёрно-белую реальность и окрасил её. И это было куда страшнее, чем любая пытка. — Ты… идиотка, — прошипела она наконец, почти беззлобно. — Ты просто… ну как можно… ты что, реально представила это? Меня. Со сковородкой? — Да, — беззастенчиво призналась Гермиона. — И знаешь, Белла… это будет самым ярким моментом моей недели, если не месяца. Считай, что ты мне улучшила настроение. Признаться, я даже чувствую благодарность. — Не благодари, — огрызнулась Беллатрикс. — Всё равно вышвырну тебя в окно при первой возможности. С криком. — Только сначала предупреди, чтобы я взяла палочку. А то связка среагирует, и тебя вырвет от боли. — Вот же… — Беллатрикс выдохнула. — Вот же… зараза. И обе замерли. И магия между ними зазвенела — как натянутая струна. Ни страсти. Ни гнева. Только усталость. Тонкая. Глубинная. Слепая. И понимание, что впереди — слишком много. Что они обе — это не завершённая история. А рана. Которая учится быть кожей. И, возможно, когда-нибудь — станет шрамом. Но не сейчас. Пока — всё ещё кровоточит. Гермиона выдохнула медленно, уже у самой двери, чуть наклонившись вперёд, будто собиралась сказать что-то ещё, но передумала. Её рука легла на ручку, пальцы сжались. Она почувствовала, как связка позади неё — почти с жужжанием, почти с упрямым напряжением — продолжала пульсировать, словно Беллатрикс, даже не произнеся ни слова, вытягивала из неё внимание. Она не обернулась. Не хотела давать ей эту победу. Вышла. Мягко, беззвучно. И закрыла за собой дверь. Коридор показался неестественно пустым. Воздух был плотным, густым, словно стены слышали разговор и теперь пережёвывали его, оставляя в швах ковров и в шелесте штор ту самую вибрацию, которая не отпускала даже за пределами комнаты. Обувь глухо отозвалась по каменному полу. Гермиона пошла на кухню — туда, где было тепло, слышался слабый плеск воды и слышался аромат, странно неуместный в Малфой-Мэноре: запах лаванды, трав, лёгкой пряности, нечто умиротворяющее. Место, где никто не кричал. Пока. Нарцисса стояла у большого котла, слегка закатав рукава мантии, движение её руки было аккуратным, отточенным, почти ленивым. Ни капли лишней суеты, ни тени спешки. Только контроль, абсолютный и привычный. Она даже не обернулась, когда Гермиона вошла — просто сказала, тихо, буднично: — Если пришли предупредить, что Беллатрикс собирается меня задушить за то, что я заключила с вами Непреложный обет, то, боюсь, опоздали. Угроза поступает с интервалами в пятнадцать минут. Гермиона фыркнула и подошла ближе, остановившись у стола. Облокотилась на гладкую поверхность локтями, позволяя себе почти расслабиться. Почти. Тело всё ещё было натянуто, как струна — воспоминания о днях, проведённых в этом доме в облике Кассандры, не уходили, не тускнели. Каждый кирпич, каждая тень под потолком отзывалась чем-то липким, неприятным, будто дом держал её, знал её. Слишком хорошо. — Всё нормально, миссис Малфой, — сказала она, выдавливая из себя нечто нейтральное. — Белла просто… злится на вас. Вполне стандартная реакция. По её меркам. — Просто Нарцисса, — мягко прервала женщина, всё ещё не поднимая взгляда. — Думаю, можно обойтись без лишней галантности. Мы обе слишком уставшие для формальностей. Гермиона пожала плечами, чуть скривившись. — Ладно. Как скажете… Нарцисса. — Она снова кивнула на дверь. — Если что, зовите меня. Я проведу с ней ещё одну воспитательную беседу. С подписями, грифами и заклинаниями сдерживания. Может, даже с парой проклятий, если устану. Нарцисса покачала головой, и на её лице мелькнула усталая усмешка. Она цокнула языком, отложила деревянную ложку и чуть отступила от котла, вытирая пальцы о край мантии. — Да уж. Сестры мне не хватало — так теперь ещё и за мужем следить. Этот дом стал напоминать дурдом на вечном финансировании Министерства. Только без санитаров. Благо хотя бы Люциус стабилен. Не меняется. Как холодный фарфор: красиво, скучно и, если упадёт — разобьётся с грохотом, как хрустальная ваза. Гермиона рассмеялась, тихо, с нажимом, будто в ней внутри сработал старый механизм, ирония которого давно хотела вырваться. Она кивнула на котёл: — Что готовите? Нарцисса вздохнула, почти театрально, будто вопрос был задан в лондонской чайной, а не на кухне, где за стенами полыхала магическая напряжённость. — Пробую сварить зелье для заземления психики. Уменьшение перепадов, стабилизация эмоционального фона, лёгкое подавление импульсивности… — Она задумалась. — Скажем так, если Беллатрикс не будет в следующую минуту бросать бокал в мою голову, а просто нахмурится — это уже будет успех. — И вы думаете, она будет пить это добровольно? — Гермиона скрестила руки, прищурилась, и взгляд у неё был острым, изучающим. Нарцисса повернулась к ней впервые, и в её глазах — в этой прохладной серой бездне, в которой отражались только холод и выдержка — мелькнуло нечто опасно-лукавое. Она чуть склонила голову: — А кто сказал, что она узнает, что пьёт его? Гермиона хмыкнула, откинулась на стол, покачала головой. Внутри вновь кольнуло — не болью, нет, а чем-то похожим на восхищение. Тихое. Осторожное. Женщина напротив была ледяной королевой. Элегантный манипулятор. Стратег. Воплощение холодной власти. И часть Гермионы, та, которая жила в облике Кассандры, понимала её. Даже чувствовала нечто сродни признанию — не симпатии, но уважению. — Вы всё-таки потрясающе играете в шахматы, — заметила она. — Даже не на доске. А в жизни. — Приходится, — Нарцисса вернулась к котлу и снова помешала зелье. — Когда у тебя в доме полубезумная сестра, муж с остатками идеологии на зубах и кухня — единственное место, где никто не орёт, приходится действовать, как умеешь. Иначе — проиграешь. Гермиона опустила взгляд. Но вместо спокойствия снова нахлынули воспоминания. Её дыхание сбилось. Голос Беллатрикс. Прикосновения. Удары. Пытки. Ночи в облике Кассандры. И то, как этот дом жил ей, всасывал её, как кровь в камень. Отголоски того, как она притворялась. Жила в собственной лжи. И как, несмотря на всё, не просто выжила — но срослась с образом. Стала больше, чем Гермиона. Меньше, чем Кассандра. Смесь. Новое существо. Угрюмое. Холодное. Резкое. И больше не верящее в добро. — Этот дом, — проговорила она тихо. — Он как живой. Он помнит всё. Порой мне кажется, что он дышит. — Он дышит, — отозвалась Нарцисса. — Но мы давно забыли, чем именно. Болью. Предательством. Или… надеждой. Кто знает? Всё здесь когда-то было частью чего-то великого. Теперь — просто обломки. Нарцисса сделала последний поворот ложкой, зелье внутри котла вспыхнуло золотистым, словно на поверхности прокатилась волна янтаря, и замерло в идеально гладкой поверхности. Она прищурилась, оценивая вязкость, кивнула себе, и только тогда снова посмотрела на Гермиону, взгляд её был уже более личным, внимательным, не столько как у матери, сколько как у женщины, которая понимала боль — настоящую, не театральную. — А вы уже думали… чем будете заниматься дальше? После всего? — спросила она так, будто речь шла о деловом контракте, а не о жизни после ада. Гермиона скривилась, словно вопрос был лезвием по плохо зажившему шраму. Она опустила глаза на свои руки, сжала их в замке, чтобы не выдать дрожь, и выдохнула сквозь зубы: — Вероятно, для начала мне стоит привести в порядок голову. Прежде чем думать, как строить карьеру. Или что-то ещё. — Голос был ровным, почти безэмоциональным. Но только почти. Нарцисса кивнула, медленно, будто это и ожидала услышать. Она не смотрела свысока — просто принимала. Понимала. — Я могу вам помочь, — произнесла она спустя паузу. — Не во всём, конечно. Но в этом… есть способы. Гермиона нахмурилась. Внутри всё мгновенно напряглось, как у зверя, учуявшего ловушку. — Вы хотите стереть мне память? — сказала она тихо, медленно, но в голосе уже просквозило напряжение. — Нет. Это глупость. Это… предательство себя. Нарцисса не обиделась. Не удивилась. Она рассмеялась — хрипло, низко, как человек, слишком много лет сдерживавший эмоции и теперь позволивший себе роскошь краткой слабости. — Я не дура, Гермиона, — спокойно произнесла она, поправляя прядь волос, выбившуюся из причёски. — Стереть вам память — всё равно что стереть саму вас. Я бы и палочкой не посмела коснуться таких глубин. Нет. Я говорю о другом. О возможности… спрятать. Отвести воспоминания назад, как за закрытую дверь. Чтобы вы не выкинули их. А просто не касались каждый день. Чтобы они не вставали рядом с вами каждую ночь. Чтобы вы не дёргались во сне от каждого воспоминания об оболочке Кассандры. Или о том, что вам пришлось делать. Гермиона резко выдохнула носом. Она чувствовала, как всё в ней внутри кричит против — потому что слабость была непозволительна. Потому что признание необходимости — уже поражение. Потому что она выжила. А значит, должна справиться. Сама. — Я… — начала она, но остановилась. Пальцы сжались. Нарцисса смотрела спокойно. С холодной, почти королевской выдержкой, но за этим спокойствием чувствовалась тень понимания. — Просто подумайте, — сказала она, мягко, как будто говорила с ребёнком, хотя в этом не было снисходительности. — Я не настаиваю. Не предлагаю прямо сейчас. И не ради собственного удовольствия. Но иногда… позволить себе помощь — это не слабость. Это… выживание. Вы не обязаны быть непробиваемой. Тем более — в одиночку. Гермиона молчала. Она ощущала, как дыхание предательски сбивается, как в груди зреет упрямое сопротивление — потому что вся она, целиком, была вылеплена из боли, борьбы, зубовного скрежета. И если вынуть из неё даже одну каплю этого — кто она тогда останется? Не герой. Не мститель. Не Кассандра. Не Гермиона. Пустота? Или… возможность? — Это… звучит, как отговорка, — сказала она наконец, но без уверенности, без остроты, скорее — как попытка удержаться. — Возможно, — откликнулась Нарцисса, с усмешкой. — Но, если даже это отговорка… может, она хотя бы позволит вам спать. Без криков. Без пота на затылке. Без того, чтобы вы вскакивали по ночам с палочкой в руке. Я ведь вижу. Не нужно быть легилиментом, чтобы заметить ваши синяки под глазами. Гермиона прищурилась. Хотела парировать. Хотела сказать, что Нарцисса ничего не понимает. Но язык не повернулся. Потому что эта женщина действительно замечала. Потому что, чёрт возьми, сама прошла через ад. И, быть может, действительно знала, как выживать, оставаясь при этом хотя бы частично собой. — Я подумаю, — сказала она глухо. Нарцисса кивнула, снова вернувшись к зелью, но в жесте её была благодарность. Без слов. — Вот и хорошо, — тихо произнесла она. — Никто не требует от вас чудес. Только возможности. И в этой кухне, среди запахов трав, пыли старого дома и напряжения, которое ощущалось даже в воздухе, возникла тишина — но не гнетущая. Тишина двух женщин, которые пережили слишком многое, чтобы не видеть друг в друге отражение. Пусть и искажённое. Но всё же — узнаваемое. Нарцисса не произнесла больше ни слова, лишь кивнула едва заметно, повернулась к кухонному буфету и, с тем самым грациозным, едва ли не театральным изяществом, которое было в ней всегда — даже в самые жестокие времена — достала фарфоровый сервиз. Белый, с серебряной каймой. Не обычный, не повседневный. Такой, из которого вряд ли пили с тех пор, как Лорд окончательно воцарился в этих стенах. Наливала чай она в абсолютной тишине, сосредоточенно, будто это был не ритуал повседневности, а часть заклинания. Пар от настоявшегося напитка поднимался вверх, скользил по воздуху, и запах лаванды смешался с чем-то горьковатым, почти хвойным. Гермиона опустилась на стул — медленно, будто её сдерживала не физическая усталость, а эмоциональный перегруз. Веки налились тяжестью, плечи подались вперёд, и впервые за долгие часы она позволила себе расслабиться хотя бы на сантиметр. — Выпейте, — тихо сказала Нарцисса. — Горячее. Поможет. Гермиона взяла чашку. Керамика обжигала ладони, но это ощущение — настоящее, зримое, не отягощённое воспоминаниями — будто выдернуло её на пару мгновений из той внутренней вязкой тьмы, где она провела слишком много времени. Она сделала глоток. Пряности и горечь обожгли язык, но следом пришла мягкость, едва ли не шелковистая, как шёпот в темноте. Зелье? Нет. Простой чай. Но с чем-то таким, что оседало под рёбрами тепло. И в тот момент, в этой кухне, казалось, всё было допустимо. Даже выживание. — Вы что-то добавили, — пробормотала она. — Только анис, — сухо отозвалась Нарцисса. — Хорошо помогает, когда не хочется говорить. Или, наоборот, — когда язык расплетается слишком быстро. И Гермиона усмехнулась. На секунду. Почти искренне. Именно в эту секунду за спиной послышались шаги. Нет, не просто шаги — движение. Лёгкое, но целенаправленное. Как у хищника, решившего проявить себя. Звук каблуков по камню. Едва слышный, почти томный шелест ткани. И воздух в кухне изменился — как будто давление поднялось, как будто само пространство собралось, напряглось. Беллатрикс спустилась с лестницы. Её волосы были уложены — не идеально, но с тем хаосом, что, казалось, был продуман до мелочей. Чёрные локоны, падающие каскадом по плечам. Платье — корсетное, с глубоким вырезом, идеально сидящее, подчёркивающее и без того хищную стать. Даже кожа — бледная, но не мёртвая. Скорее — аристократичная. Чуть теплее обычного, как будто она вышла из пара. И в ней было что-то необъяснимо притягательное — почти демонически соблазнительное. Она не играла. Просто вошла. Как буря входит в портовый город: без предупреждения, но с чувством, что всё уже решено. Гермиона почувствовала это до того, как увидела. Связка дрогнула. Не болью. Не злостью. Чем-то иным. Необъяснимым. Как вспышка — колючая, мгновенная. И это было… ревностью. Чужой. Язвительной. Мгновенно подавленной. Беллатрикс остановилась у дверного проёма, прислонившись плечом к косяку, будто бы невзначай. Взгляд — скользнул по комнате, по котлу, по чашке в руке Гермионы. По её пальцам, по тени улыбки на губах. По положению тела. По всем деталям, которые никто бы не заметил. Кроме неё. Глаза её сузились — не от злости. От оценки. — Ну надо же, — протянула она, ядовито. — Уютное чаепитие, как у вонючих магглов в пригороде. Чего не хватает? Кружевных салфеток? Или, может, вы здесь семейные посиделки устроили, пока я в одиночестве схожу с ума наверху? Нарцисса не повернулась. Осталась стоять у котла, небрежно сдувая с ложки каплю. — Доброе утро, Белла. — Ты называешь это «утром»? Я назвала бы это «началом конца». Честно. Ты и Кассандра. — Её взгляд метнулся к Гермионе. — Прямо как сцена из слащавого романа. Трогательно. Даже слезу можно пустить. — Не притворяйся, что тебя это задело, — спокойно ответила Гермиона, не вставая. — Мы просто пили чай. Без заговоров. Без оргий. Без твоего любимого Круцио. — А жаль, — выдохнула Беллатрикс. — Оргии бы оживили день. Гермиона хмыкнула. Нарцисса лишь покачала головой, как женщина, слишком уставшая, чтобы вмешиваться в мелочные перепалки между подростками. Только Беллатрикс — не подросток. Она была бурей. Но сейчас — бурей в платье, с прядью волос, упавшей на висок, и с глазами, в которых, под всеми слоями яда, скользнуло нечто другое. Что-то, от чего Гермионе захотелось отвернуться. Но она не отвернулась. — Присоединишься к нам? — спросила она. — Нет. — Ответ прозвучал быстро. Резко. Но неуверенность в нём была. — Я просто хотела убедиться, что ты не рассказываешь тут моей сестре, как глубоко в меня залезла. Фигурально. Или буквально. — Ты даёшь мне слишком много возможностей, — сказала Гермиона. — Поверь, если бы я хотела выставить это на обозрение, я бы делала это в Министерстве, а не за чаем. — Пф. Министерство. — Беллатрикс закатила глаза. — Ты что, всё ещё думаешь, что я боюсь тюрьмы? — Нет. Я думаю, ты боишься только одной вещи. Скуки. Тишина. Взгляд Беллатрикс стал жёстче. И в то же время — внимательнее. И в этот миг Гермиона поняла, что попала. Точно в цель. Потому что скука для Беллы — хуже Азкабана. Хуже смерти. — Тебе бы поработать легилиментом, — процедила Беллатрикс. — Только ты бы свихнулась на второй неделе. Слишком много чужого дерьма. Даже ты не вытянешь. — А я и не пытаюсь вытягивать. Я просто… — она отпила ещё немного чая, — наблюдаю. — Иди к Мерлину, — огрызнулась Беллатрикс. — С твоим наблюдением. И вышла. Резко. Почти с вызовом. Шлейф платья развевался, как флаг над замком в осаде. А Гермиона… просто продолжила пить чай. Не моргнув. Не двинувшись. Не потеряв ни капли равновесия. — У тебя талант, — проговорила Нарцисса спустя паузу. — Не знаю, как именно ты её выдерживаешь, но… у тебя определённо есть дар. Или мазохизм. — Я всё ещё не уверена, что это не одно и то же, — ответила Гермиона. И тишина снова легла на кухню. Но теперь — с оттенком чего-то неизбежного. Продолжения. Шторма. Жизни. — Возможно, — откликнулась Нарцисса спустя минуту, тихо, будто обдумывая услышанное. Она чуть пригубила чай и поставила чашку на блюдце с таким звуком, будто этим завершала старую тему. — Хотя, если честно, мне кажется, она ведёт себя так только с тобой. Гермиона чуть повернула голову, уголок губ дёрнулся в полуулыбке. — Неужели? Ты хочешь сказать, что с остальными она вежлива, обходительна и наливает чай, не угрожая им сковородкой? — Нет, — спокойно ответила Нарцисса, вновь склонившись к зелью, — с остальными она просто равнодушна. Или безразлично-жестока. А с тобой… — она сделала паузу, как будто выбирая правильное слово, — она присутствует. Как будто в твоём обществе у неё появляется причина… не быть пустой оболочкой. — Ну, утешительно, — хмыкнула Гермиона. — Быть её раздражителем — высшая форма признания? — Скорее — триггер, — сдержанно ответила Нарцисса, не улыбаясь. — Но иногда это тоже необходимо. Всё, что заставляет Беллу быть живой — даже если через крик, угрозы и драму, — лучше, чем её тишина. Поверь, я знаю. Гермиона на секунду задумалась. Взгляд её стал отстранённым, и в нём на миг промелькнули тени прошлого, как будто эхо долгих ночей в облике Кассандры снова прокатилось по внутреннему миру. А потом, осторожно, не меняя тона, она спросила: — А ты её всегда такой знала? До Лорда. До Азкабана. До… всего? Нарцисса откинулась на спинку стула. Глаза её на миг потемнели, взгляд ушёл в прошлое, как если бы каждая складка на мантии могла рассказать истории, которые лучше забыть. — Нет. — Она говорила медленно, с нажимом. — Когда-то… Беллатрикс была волей. Чистой, непоколебимой, страшной, но — своей. Её трудно было любить, но ей можно было восхищаться. В юности она могла перевернуть весь мир — и почти сделала это. Не ради Волан-де-Морта. Ради своей идеи. Её не сломал Азкабан. Не убила война. Но она… растворилась. Теперь я не знаю, где начинается моя сестра, а где — её тени. Гермиона ничего не сказала. Лишь кивнула, будто приняла это. А затем, будто вспомнив, что они всё ещё на кухне, снова сделала глоток чая. Тишина вновь вернулась. И повисла между ними, уже не как холодный занавес, а как выдох после долгой паузы. Спокойная, взрослая, прожитая. До тех пор, пока… — Я СКОВОРОДКУ ТЕБЕ В ГОРЛО ВОТКНУ, ЕСЛИ ЕЩЁ РАЗ БУДЕШЬ МНЕ ГОВОРИТЬ, КАК ОБЩАТЬСЯ С МОЕЙ СЕСТРОЙ, СЛИЗНЯК ХРЕНОВ! Гермиона вздрогнула. Чашка едва не выскользнула из рук. Нарцисса подняла глаза к потолку. Потом медленно вдохнула. Тяжело. Устало. Как человек, знающий, что впереди землетрясение, но всё равно обязан идти вперёд. — Полагаю, Люциус опять решил быть мужем года, — проговорила она, вставая. Издалека донёсся голос Люциуса, полный тонкого британского раздражения и полной утраты терпения: — Сестра моей жены?! Вы — чокнутая мегера! Я просто сказал, что вам стоит вести себя более разумно, если вы не хотите вернуться в Азкабан! — Я ТЕБЯ ВЕРНУ В МАТКУ, ЕСЛИ БУДЕШЬ МНЕ ТАКОЕ ГОВОРИТЬ! — Мерлин, — выдохнула Гермиона, поднимаясь следом. — Они как две дикие собаки. — Ты ещё не видела, как она выливала ему чай на галстук, — буркнула Нарцисса. — Последний раз он два дня ходил в мантии с вышивкой феникса. Проклятие так и не сняли до конца. Они вышли из кухни почти синхронно, будто всю жизнь тренировались быть греческим хором. В холле уже стояла сцена: Беллатрикс, стоящая в боевой стойке, с одной рукой, сжимающей что-то, подозрительно похожее на половник, а другой — указывающей прямо в лицо Люциусу, который держался с достоинством, но за его спиной явно читалась готовность бежать в любую секунду. — Я НЕ СОГЛАСНА, ЧТО Я НЕАДЕКВАТНА! Я — РЕАЛИСТКА! ПРОСТО В МОЁМ РЕАЛЬНОМ МИРЕ ТЕБЯ УЖЕ НЕ СУЩЕСТВУЕТ! — Беллатрикс, — спокойно сказала Нарцисса, шагнув на середину. — Отдай половник. Сейчас же. — Он оскорбил мои методы общения! — гаркнула та, взмахнув оружием. — Да у него на лбу написано, что он не способен воспитать даже жёлудь, не то, что сына! — Я здесь! — возмутился Люциус, пятясь. — Я всё слышу! — Вот и молодец, значит, остатки ушей остались! Гермиона прижала пальцы к переносице. — Как будто попала в семейную версию «Клятвы Авады». — Добро пожаловать, — без улыбки ответила Нарцисса. — Блэки. Самая уравновешенная семья Британии. И в этот момент, несмотря на весь абсурд происходящего, Гермиона почувствовала… странное тепло. Они все были поломанные. Израненные. Несовместимые. Но в этой дикой, полной яда сцене — было что-то похожее на жизнь. На странную, искалеченную, но всё же — настоящую семью.