Химера

«Когда всё разваливается, остаются лишь связки. Прочные, болезненные. Такие, которые даже смерть не режет до конца. Ты ведь знаешь. Ты носишь свою прямо под кожей».

— неизвестное из рассекреченных документов Отдела Тайн, Архив 7D

Май в этом году оказался странным — то и дело воздух наполнялся пеплом, словно где-то вдалеке продолжали гореть остатки старого мира. Никто уже не верил в официальные заявления министерства о полной зачистке. В воздухе витала тревога — не паника, не страх, а именно тревога, вязкая, тягучая, как старое зелье, запертое в треснувшем флаконе. В газетах упоминались «странные вспышки магии», «аномальные сдвиги магической материи», даже Кингсли в одном из интервью не сдержался и назвал это «гнилью, оставшейся в трещинах победы». Малфой-Мэнор будто выжил из другого времени. Дом дышал старой магией, потёртой аристократией, холодной, как влажный мрамор в подземелье. Казалось бы, сюда не могла просочиться жизнь, но что-то в этих стенах двигалось, словно просыпалось от долгого сна, урчащее, почти животное. Гермиона проводила здесь всё больше времени, без объяснений, без договорённостей. И самое странное заключалось в том, что это не вызывало протеста ни у Нарциссы, ни даже у Драко, который то появлялся, то исчезал в Мэноре, будто дом принимал его только частично, не до конца. Но хуже всего, абсурднее всего было то, что Малфой-Мэнор начал казаться… комфортным. Здесь, среди пугающих живых портретов, под шелестом платьев Нарциссы и тяжёлым, липким присутствием Беллатрикс, Грейнджер чувствовала себя безопаснее, чем в своей новой квартире, чем на редких, вымученных встречах с Гарри и Роном, где все слова были либо ложью, либо глухим эхом старой дружбы, которая теперь пахла землёй. Может, дело было в честности. В абсолютной, жестокой честности разрушенных людей. Здесь никто не играл в героев. Все были сломаны и не пытались это скрывать. Беллатрикс… изменялась. Не вглубь — это было бы невозможно, слишком плотна была её тьма, но в поверхностных слоях, как вода, с которой сдули бурю. Нарцисса, как оказалось, действительно стала подмешивать в её еду зелье, сглаживающее пики безумия. Это не сделало Беллу мягкой — это было бы нелепо, абсурдно, пошло. Но теперь она не взрывалась на каждую мелочь. Её ярость стала целенаправленной, обострённой, как наконечник кинжала, а не расплавленным свинцом. И всё равно в ней бурлило. Гермиона это чувствовала. Через связку. Через внутренний туман магии, который пробегал между ними едва ощутимым трепетом под рёбрами. Каждое появление Беллатрикс в помещении ощущалось раньше, чем та входила. Словно давление воздуха менялось. И сама Лестрейндж это чувствовала, пусть и не осознавала, что именно. Когда Гермиона вошла в тёмную гостиную, где догорал в камине зелёный огонь и пахло пеплом и каламусом, Беллатрикс уже сидела там, развалившись, как королева на своём пепельном троне. В руке — бокал с чем-то тёмным. Платье цвета воронова крыла, волосы — рассыпанные, как когти по плечам. Она не смотрела, но знала. Почувствовала. — Вот и ты, книжная моль, — бросила она, не оборачиваясь. — А я уж думала, что ты решила отдохнуть от меня хотя бы день. — Надеялась, ты будешь по мне скучать, — спокойно, почти устало отозвалась Гермиона и села в кресло напротив, перекинув ногу на ногу. Беллатрикс медленно повернула голову. Усмешка — перекошенная, как шрам. — Ты меня за кого держишь, мракокнижница недобитая? За Драко? За мать Терезу с Северного болота? Я по тебе? — она выдохнула сквозь зубы и, не моргая, продолжила: — Я бы скучала по сифилису, если бы он шептал мне каждый вечер стихи. — Значит, скучала. — Значит, иди к дьяволу. Тишина была острым полотном между ними. Они дышали на одной частоте, каждая неосознанно подстраивалась под другую, как будто тела запоминали ритм, даже если разум отказывался признать. — Что с тобой происходит? — вдруг спросила Гермиона, не столько потому, что хотела знать, сколько потому, что не вынесла это странное молчание. — Со мной? — Беллатрикс хмыкнула, но даже в этом было что-то вязкое, непривычное. — Ты жалуешься, что я больше не пытаюсь содрать с тебя кожу живьём? Тебе стало скучно, Кассандра? Или твоё грязнокровное нутро требует насилия, чтобы чувствовать себя живой? Гермиона только прищурилась. — Тебя подменили. Или ты снова стала человеком, не уверена, что меня это устраивает. Беллатрикс развернулась в кресле. Подалась вперёд. Ноги небрежно раскинуты, пальцы с заусенцами сжаты на бокале, как на горле жертвы. — Знаешь, Грейнджер… — она впервые за долгое время произнесла её настоящую фамилию. Мерзко, с нажимом, с отвращением, но всё же. — Мне в тебе всегда нравилось одно. Ты мерзнешь, но не орёшь. Говоришь спокойно, даже когда я ломаю тебе рёбра. Приятно. Как сломанная кукла, но не визжащая. Визжащие — иногда скучные. — А ты — не скучаешь? — ледяно спросила Гермиона. — Я? — Беллатрикс выдохнула через смех. — Я — развлечение в чистом виде, девочка. Я — цирк, опера, кровавая трагедия. Я даже почти умерла красиво, чтобы потом вернуться и испортить этот вонючий хэппи-энд. — Ты не вернулась, — ровно отозвалась Грейнджер. — Ты осталась. Просто никто не знал, что ты останешься. Даже ты. В груди что-то дрогнуло. Связка. Она вспыхнула, как удар током, слабый, но едкий. Беллатрикс чуть дрогнула. — Прекрати. — Голос сорвался. — Не лезь в это. Не чувствуй. Не смей чувствовать, слышишь? — Я не выбираю. — Тоже хрипло. — Ты тоже. Они смотрели друг на друга. Тени от огня плясали по их лицам. Между ними было несколько шагов и тысяча проклятий. И боль, от которой ни одна не могла сбежать. — Если ты снова полезешь в мои чувства, — прошипела Беллатрикс, — я вырву тебе глаза. — Только ты их уже знаешь. — Гермиона не отводила взгляда. — Понимаешь, как они ощущаются, когда ты… — Закрой пасть, — резко. — Закрой. Прямо сейчас. И вдруг она поднялась. Резко, как вспышка. Подошла. Встала вплотную. — Ты заходишь слишком далеко. Постоянно. Как будто хочешь, чтобы я сорвалась. — Может, я и хочу. — Ты точно долбанутая. — Как и ты. Молния пронеслась в связке. Ядро магии рванулось, будто кто-то выстрелил изнутри. Обе пошатнулись, но никто не отступил. — Прекрати смотреть на меня так, — прошипела Беллатрикс. — Будто что-то видишь. — Потому что вижу. Она ударила. Не заклинанием. Ладонью. По щеке. Глухой, влажный звук. А потом — тишина. — Лучше бы ты сдохла там, в Хогвартсе, — прошипела Белла. — Была бы хоть красива в смерти. — Но ты же скучала. Она отшатнулась. Резко. Почти споткнулась. Вспышка магии между ними погасла, как укол в сердце. — Я тебя сожгу, если ты останешься. — Тогда я останусь. Беллатрикс молчала. Она не отступила и не ударила вновь, не взвизгнула, не рассыпалась на клочья проклятий, как обычно. Просто замерла, а потом сделала один шаг назад. Медленный, как будто сама себе не доверяла. Щека Гермионы покраснела, пульс бил в горле, дыхание было сбито, но она сидела спокойно. Руки сжаты на подлокотниках, губы плотно сомкнуты, взгляд устремлён прямо в лицо той, что стояла перед ней, дышала тяжело и зло, как волчица, загнанная в тупик. Беллатрикс зажмурилась. Слишком резко. Словно пыталась затворить не только веки, а целую бурю, накапливавшуюся в ней неделю за неделей. Она слышала, как по комнате срываются и оседают в воздухе тонкие нити магии. Чувствовала — как зуд в костях, как дрожь в подложечной яме — это напряжение, это чертово притяжение, которое не ослабевало. Ни проклятия, ни отвращение, ни злоба — ничто не гасило его. Напротив, чем больше она злилась, тем ярче пульсировала связь. И это бесило. — Какого чёрта ты всё ещё здесь? — голос был ровным, почти ледяным. Она подошла к камину и медленно опустила бокал на мраморную кромку каминной полки. — Нет, правда. Ответь. Что, твоё хобби теперь включает домашние посиделки с бывшими террористами? — Здесь безопаснее, чем с твоими бывшими врагами, — тихо бросила Гермиона. — И ты это знаешь. — Безопаснее? — Беллатрикс обернулась. Смеяться она не стала, но губы дёрнулись. — Значит, теперь ты выбираешь, где тебя убивать по расписанию, а где по желанию? — Я выбираю, где могу дышать, — спокойно, как нож под рёбра. — А здесь, как ни странно, дышится легче. — О, вот оно. Признание века. Прямо в мемориал вырежем. «Гермиона Грейнджер предпочитала дышать рядом с маньяками, чем с тупыми друзьями». Как вдохновляюще. — Я не нуждаюсь в твоём одобрении, Беллатрикс. — А получаешь его. Хоть каплю. Хоть этим — жалкой, мерзкой, извращённой… — она запнулась, словно не могла подобрать слово, которое одновременно было бы достаточно уничижительным и не выдавало, что горло сжимается. — Ты же понимаешь, что здесь тебя никто не держит, да? Что ты можешь уйти в любой момент? — Конечно, понимаю. Но не ухожу. Это бесит тебя? — Бесит? — она сделала шаг ближе. Её тень легла на лицо Гермионы, как тюремная решётка. — Это разъедает меня, как кислота. Потому что ты не просто осталась. Ты вжилась. Как плесень. Ты разговариваешь с Нарциссой, ты получаешь от неё… комнаты, привилегии. Она тебя защищает. Смотрит на тебя, как будто ты — чёртов фарфоровый артефакт, а не грязнокровка, притащившаяся в наш дом после войны. Ты не просто осталась. Ты поселилась. — Это тебе Нарцисса сказала? Или ты сама себе придумала? — медленно поднявшись, Гермиона приблизилась, не отступая ни на шаг. — Или тебя пугает, что я теперь не выгляжу как очередная истеричка из Ордена Феникса? Что я не рву на себе волосы, не кричу про справедливость и дружбу, не хожу по дому с выпученными глазами? — Ты никогда не была истеричкой, Грейнджер. — Беллатрикс снова сорвалась на фамилию, будто это единственный способ удержать дистанцию. — Ты была занозой. Ядовитой. И слишком умной. Это раздражает. Особенно сейчас. Особенно когда… — она осеклась, вдохнула резко, будто захлебнулась собственной яростью. — Особенно когда я знаю, что ты врёшь. Гермиона замерла. — Что ты имеешь в виду? — О, не строй из себя дуру. Думаешь, я не замечаю? — Беллатрикс наклонилась, почти касаясь лбом лба. — Думаешь, я не чувствую, как ты… слишком… ровная? Даже когда я тебя провоцирую. Даже когда кричу. Даже когда я почти вытаскиваю из тебя крики. Ты притуплена. Уравновешена. Как под зельем. И, чёрт возьми, ты не пьёшь. Значит, что? Значит, кто-то другой пьёт. И срывы исчезают. Мои срывы. — Я не понимаю, о чём ты. — Врёшь. — Голос стал ниже, с хрипотцой, и от этого он зазвучал страшнее. — Нарцисса. Она что-то делает. И ты знаешь, что. Она подмешивает мне. Что-то. Ты не просто знаешь — ты в этом участвуешь. — Не твоё дело, — ровно сказала Гермиона. — НЕ МОЁ? — Беллатрикс заорала, не удержавшись. Взмах руки — и бокал на каминной полке взорвался, осколки ударили по полу, один с шипением вонзился в дерево. — Всё моё, ты понимаешь?! Моё тело, мои эмоции, моя ярость, моя магия! Ты не имеешь права! — Я имею право. Потому что я здесь. Потому что я слышу, как ты дышишь по ночам. Потому что ты сама привязалась ко мне, хочешь ты того или нет. — Голос Гермионы стал твёрдым, как удар заклинания. — Ты ненавидишь это. Но ты не можешь это разорвать. И я не могу. — Я могу. — Шёпот. Зло. Резко. — Я уничтожу это. Я сожгу всё. Я вытравлю из себя это твоё проклятое ядро. — Удачи. — Её рука поднялась. Не для атаки — жест, словно удерживающий. Пауза. Ловушка дыхания. — Только помни, Беллатрикс. Если ты сожжёшь меня — сгоришь сама. Магия вспыхнула. Невидимая, но ощутимая. Между ними — тончайшая нить, как струна, вибрирующая от напряжения. Обе чувствовали это. Каждая искра в груди, каждый спазм желания, каждый всплеск раздражения проходил по этой связке, как ток по меди. И каждая ненавидела, что чувствует. Беллатрикс рухнула на ближайший стул. Не из слабости — из отвращения к себе. — Ты отвратительна. — Я знаю. — Гермиона присела напротив. Глаза её были холодны, но внутри — пульсировало. — Тебя это возбуждает. — Заткнись. — Не затыкай меня, если сама не можешь молчать. Ты… — ТЫ СПАЛА В МОЕЙ КОМНАТЕ! — взорвалась та. — В моей. Твоё тело, твой запах… Всё это теперь тут. Даже когда ты молчишь — ты здесь. Даже когда тебя нет. И это — отвратительно. Я не должна… — Но ты хочешь. Беллатрикс резко встала, словно от прикосновения. — Убирайся. Вон. — Не сегодня. — Почему? — прошипела она. — Потому что я тоже не должна. А всё равно… Вдох. Ещё один. Связка вспыхнула. Беллатрикс закрыла глаза. На миг. Чтобы не видеть. Чтобы не чувствовать. Но от этого только хуже. — Я сожгу тебя. — Сожги. Только не жалей потом. И опять — ни шагу назад. Ни одна не отступала. Мир внутри Малфой-Мэнора дрожал. В стенах — треск, в воздухе — гул магии. Все чувства, все удары, вся ненависть и вожделение — спутанные, единые, проклятые. Но живые. Из воздуха будто вытянули весь кислород. На несколько мучительных мгновений всё — и комната, и стены, и трепет света на мраморе, и даже магия в костях — застыло в состоянии неразрешённой паузы. Нити связи, натянутые между ними, дрожали, как отдалённый рокот грозы. И было невозможно понять — это она вот-вот бросится к ней или отступит в тень. Но в следующий миг всё разрешилось — с той жестокой, безумной однозначностью, которая всегда была в крови Беллатрикс Лестрейндж. Она метнулась. Рывок — звериный, нерасчётливый, без палочки, без проклятий. Как хищник. Как одержимая. Пальцы — когти, пальцы — кандалы. Она бросилась на Гермиону с такой силой, что кресло отлетело в сторону, а сама Гермиона с глухим стуком ударилась спиной о стену. Воздух вышибло из лёгких, ногти Беллатрикс вонзились в шею, и сжимающаяся хватка была не просто угрозой — она была реальной. Давящей. Жгучей. Смещающейся к грани. — УБИРАЙСЯ! — зарычала она сквозь зубы. — Я СЕЙЧАС ВЫРЕЖУ ИЗ ТЕБЯ ЭТУ СВЯЗЬ С КОРНЯМИ! Но Гермиона уже знала этот жар. Уже чувствовала, как он пульсирует в связке, как разгорается обратная волна, как её собственная магия отзывается на всплеск ярости, отчаяния, желания Беллатрикс. И как больно — не от того, что душит, а от того, что внутри вспыхивает нечто большее. Иное. Она не думала. Не колебалась. Реакция была моментальной. Вскинутой рукой, вырванным дыханием, выкриком: — Империо. Мир снова замер. Но по-другому. Не в напряжении — в замедлении. Тонкая серебристая струя магии прошила воздух и вонзилась в грудь Беллатрикс, как лезвие, холодное, незаметное. Гермиона почувствовала, как связывается с её разумом. Почувствовала сопротивление — не мощное, не лобовое, нет. Оно было изощрённым, змеиным, умелым. Беллатрикс не выталкивала заклятие, не кричала мысленно, не боролась, как дура. Она извивалась внутри него. Она пыталась перехватить контроль. Обмануть. Исказить вектор. Но Гермиона держала. Крепко. Спокойно. Чётко. Это было не первое её Империо, но впервые — на Беллатрикс. Впервые — в магической связке. И потому каждое движение, каждое пульсация власти, каждый оборот воли отзывался в собственном сердце. Как будто надавливала на саму себя. И не отпускала. — Беллатрикс… — произнесла она. Медленно. С хрипотцой, будто не верила, что говорит это вслух. — Поцелуй меня. Молчание. Воздух стал вязким, как слизь. Магия дрожала, как подточенное стекло. И в голове Гермионы вдруг вспыхнуло то, чего она не ожидала: отклик. Не сопротивление. Не гнев. А интерес. Ядовитый, нечеловеческий, скользкий, как яд по шраму. Беллатрикс не подчинилась сразу. Сначала — была борьба. Дёрнулась, губы скривились, глаза прищурились, пальцы сжались на шее сильнее — и отпустили. И вот в этом отрывке, в этом странном полу отречении, Гермиона почувствовала: та сама пустила в себя заклинание. Сама. Открыла дверь. Не потому, что не могла — потому что хотела знать, что будет. Что она сделает. Насколько зайдёт. Насколько далеко эта грёбаная Грейнджер способна зайти, теперь, после всех перевоплощений, убийств, лжи и месяца, проведённого под кожей Кассандры. И Беллатрикс приблизилась. Не резко. Не как в ярости. А как змея. Как будто пробуя воздух, пробуя сдержанность Гермионы, пробуя саму себя на разрыв. Она приблизилась, вглядываясь в лицо, в глаза, в губы. Тело её дрожало. Не от заклятия — от себя. От самой сути этой игры, этого унижения, этого возбуждения, которое било по сознанию, как молот по стеклу. И поцеловала. Без нежности. Без ласки. С выверенной точностью. С нарастающей злостью. С таким отчаянием, будто выдирала у неё власть, а не подчинялась. Губы — горячие. Губы — как клеймо. Зубы царапнули. Язык прорвался. Но всё равно — это был приказ. И это была подчинённая. Но это была Беллатрикс. Которая не знала, что значит «просто подчиниться». Заклятие Гермионы сорвалось не потому, что она захотела. Оно отпало само, как испепелённая кора, когда Беллатрикс резко отстранилась. Глаза её горели. Щёки пылали. Волосы, словно от электричества, растрепались. Руки дрожали. И что-то в груди вибрировало между ними, как нить арфы, натянутая до предела. — Ты… — выдохнула Беллатрикс. — Ты, поганая… — Скажешь ещё раз — и я прикажу тебе сделать это снова, — прошептала Гермиона. Внутри — не сталь. Огненный металл. — Но на коленях. Беллатрикс разразилась хохотом. Неритмичным, сумасшедшим, каким-то почти больным. Она откинулась назад, будто её ударили, и всё ещё смеялась, схватившись за живот, и в этих звуках было всё — и ненависть, и возбуждение, и ярость, и страх, и абсолютно непримиримая, ядовитая потребность. — Ты вляпалась, грязнокровка, — прохрипела она, стирая слезу с глаза. — Ты думаешь, ты контролируешь? Держишь меня под Империо? Ха. Ты уже во мне. В каждой жилке. В каждой гнилой трещине. Я тебя ненавижу. И хочу. Одновременно. И это — ужаснее смерти. — Добро пожаловать в клуб, — просто ответила Гермиона. И мир снова затих. На секунду между ними не было ни гнева, ни насмешек, ни слов. Только дыхание. Только магия, стекающая по коже, как пот после заклятия. Только связка, вибрирующая в груди обеих, как натянутый нерв. Гермиона стояла неподвижно, не приближаясь и не отступая. Беллатрикс вытирала уголок губ, смеясь, как будто пыталась выдрать из себя эмоции вместе со слюной, с криком, с воспоминанием. Её плечи ходили вверх-вниз, лицо было раскрасневшимся, глаза горели. Но внутри — не ярость. Уже нет. Любопытство. Жуткое. Мучительное. Больное. И искреннее. Гермиона подняла палочку снова. — Империо. Слова не были криком. Не были приказом. Они были тише шепота — как дыхание между целующимися. Магия сорвалась с пальцев мягко, как дым, как серебро, как незаметный ток. И Беллатрикс не отшатнулась. Тело чуть дёрнулось — рефлекторно. Но глаза остались на месте. Жесткие. Чёрные. Впитавшие. Империо легло внутрь, как нож между рёбер. Гермиона сразу почувствовала: сопротивление. Сложное. Гибкое. Не прямолинейное. Беллатрикс не отталкивала магию — она играла с ней. Обвивала, изгибалась, искала слабые места, как змея. Но не выталкивала. Не закрывалась. Гермиона зашипела от напряжения. Сама. Через связку. Давление было физическим — будто кто-то нажал ей на грудь изнутри. Дыхание сбилось. Но она держала. — Идём. — Тихо. Чётко. — За мной. Сейчас. Беллатрикс не двинулась сразу. Мышцы на шее напряглись. Губы дрогнули. Всё тело будто замерло в сопротивлении — последнем, показном. Но потом она сделала шаг. Один. Второй. Медленно. Криво. Как будто сопротивлялась каждой клеткой. И всё равно шла. Гермиона обернулась и пошла вперёд. Шаг — ещё один — ещё. Сердце билось в горле. Давление магии отдавалось в пояснице, в животе. Каждая вспышка импульса от Беллатрикс отзывалась в ней: как озноб, как жар. Удерживать её было трудно. Но в этом было что-то… необъяснимо правильное. Как если бы само ядро Гермионы нашло в себе инстинкт доминировать. Не для унижения. А для понимания. На каждом шаге Беллатрикс будто боролась. Не с Гермионой — с собой. Плечи дёргались. Пальцы скручивались. А связка пульсировала так сильно, что Гермионе пришлось вжимать ногти в ладонь, чтобы не закричать от собственной дрожи. Они шли мимо колонн, мимо гобеленов. Никто не вышел. Ни Нарцисса, ни Люциус. Даже тени не шелохнулись. Весь Мэнор будто затаился. Слышалось только дыхание. Их обеих. Гермиона толкнула дверь в комнату Беллатрикс. Та открылась без звука. Беллатрикс вошла вслед. Магия вокруг них сразу уплотнилась — в этом помещении она была другой, более плотной, насыщенной, как пар в бане. И связка внутри рванулась так резко, что у Гермионы помутнело в глазах. Давление Империо било рикошетом по голове. — Закрой. — Голос едва прошептала, и Беллатрикс сделала шаг, протянула руку и захлопнула дверь. Гермиона медленно обернулась. Сердце колотилось, как после пробежки. Магия в груди била в такт её собственной. И она знала — Беллатрикс чувствует её. Каждое напряжение. Каждую дрожь. Каждый приказ. И сама же отзывается. — Разденься. Беллатрикс усмехнулась. Сквозь зубы. Глаза не моргали. Но руки — двинулись. Медленно. Издевательски медленно. Сначала — ремень. Потом — ткань на плече. Платье соскользнуло, обнажая бедро, потом грудь. Беллатрикс не скрывалась. Она была как нож: обнажённая, холодная, опасная. И всё равно — выполняла. — Ты получаешь от этого удовольствие, да? — прошипела она. — Думаешь, держишь меня в руках? — Я знаю, что ты можешь сорвать проклятие в любой момент. — Голос Гермионы был хриплым. — Но не делаешь. Беллатрикс не ответила. Только стояла. Почти голая. Спина прямая. Взгляд прямой. Лицо напряжённое, как перед схваткой. — Ляг. — Голос сорвался. Чуть. Но Беллатрикс подчинилась. На кровать. Резко. С вызовом. Руки по бокам. Грудь вздымалась. Бёдра чуть приподняты. Она лежала как жертва — и как хищник одновременно. Магия между ними стонала. Связка — как натянутая струна. Гермиона стояла над ней, в одежде, сжимая палочку, не отпуская контроль. И чувствовала, как жар поднимается вверх. — Ты красивая, когда злишься. — Тихо. — Я красива всегда, грязнуля, — прорычала Беллатрикс. — А теперь… прикасайся к себе. — Шёпот. Как разрез. И Беллатрикс, сохраняя напряжение на лице, скользнула ладонью между бёдер. Не смущённо. Не покорно. А так, как если бы хотела разрушить то, что Гермиона приказывает. Пальцы вошли в движение. Грудь Беллатрикс приподнялась. Губы приоткрылись. Связка задрожала. Гермиона ахнула — ощутив, как возбуждение Беллатрикс пронзает её саму. — Чувствуешь? — спросила Белла. — Это не ты. Это я. Я даю тебе это. Потому что хочу знать, насколько далеко ты способна зайти. Гермиона медленно подошла. Присела на край кровати. И прошептала: — Настолько далеко, насколько ты позволишь. И в следующий миг она наклонилась и провела пальцами по животу Беллатрикс. Медленно. Осторожно. Но неумолимо. Связка пульсировала в них обеих, как бешеное сердце. Пальцы замерли у пупка Беллатрикс. Тепло под кожей дрожало. Не от прикосновения — от того, что происходило между ними глубже, опаснее. Связка пульсировала, словно пыталась вырваться. Империо тянуло вверх по спинному столбу, как будто заклятие держалось не только на воле, а на кости, на крови. Гермиона ощущала, как усиливается сопротивление — не ментальное, нет, а что-то почти… инстинктивное. Тело Беллатрикс боролось. А разум — нет. Она не отступала. Не орала. Не рвалась. Только подрагивала. Привыкала. И принимала. Гермиона медленно убрала руку. Поднялась. Встала рядом с кроватью. Грудь вздымалась, но она держала дыхание ровным, как будто каждое движение Беллатрикс не било в неё через связку. Хотя било. Било мощно. Возбуждённо. Без масок. Гермиона подняла палочку. И голос — холодный, как щелчок замка: — Встань на колени. Пауза. Магия потянулась. Как верёвка, натянутая между ними. Гермиона почувствовала, как заклятие скользит по разуму Беллатрикс, как та пытается извиваться — не бунтуя, а… как хищник, пойманный в ловушку, проверяющий, где слабее прутья. Но не ломая их. Беллатрикс приподнялась. Сперва на локти. Плечи дрожали. Шея — напряжена. Она смотрела вверх, прямо в глаза Гермионе. Медленно. Как будто вызов вытекал из зрачков, как яд. — Ты действительно хочешь это? — прошипела она. — Видеть меня так? — Я уже вижу. Беллатрикс выдохнула сквозь зубы. И встала. Медленно. Колени упали на мягкую ткань постели. Спина прямая. Грудь обнажена. Волосы — растрёпаны, тень на лице пляшет от огня свечей. И это был не позор. Это было — торжество. Не подчинение. А власть, выраженная другим способом. И Гермиона чувствовала: Беллатрикс не просто выполнила приказ. Она вложила в него свой выбор. Она играла — всерьёз. Без дешёвых масок. Без насмешки. Теперь — действительно. Связка отозвалась жаром под грудиной. Прямо в сердце. Гермиона тяжело выдохнула. Давление магии било в виски. Она с трудом удерживала Империо, понимая, что слишком долго — нельзя. Сама сгорит. Но не могла остановиться. Она наклонила голову вбок. Медленно. Пальцы дрожали. Возбуждение било в бёдра, в живот, в спину. Но сильнее всего — в связке. Потому что Беллатрикс возбуждена. Бешено. Без остатка. Она скрывала это взглядом, но тело горело. И магия не врала. Не могла. — Ты чувствуешь, — прошептала Гермиона. Беллатрикс кивнула. Один раз. Дыхание рваное. — И ты. — Голос низкий, чуть севший. — Вся дрожишь. Тебе хочется, чтобы я оставалась вот так. На коленях. В твоих руках. — Я хочу, чтобы ты перестала носить свою маску. — А если маска — и есть я? — Тогда я сорву её. Губами. Беллатрикс усмехнулась. Губы дёрнулись. Но не ответила. Гермиона сделала шаг вперёд. Встала совсем близко. Почти касаясь. Ткань платья — между их телами. Беллатрикс дышала в упор. Горячо. Рвано. На лице её не было боли. Не было страха. Только напряжённая, острейшая концентрация. — Сними с меня платье, — произнесла Гермиона. Беллатрикс протянула руки. Медленно. Пальцы дрожали — не от заклятия. От злости. От желания. От того, что позволяла себе это делать. Империо пульсировало между ними. Но теперь — почти фоном. Беллатрикс уже не боролась. Она играла. И в этом — было её согласие. Её выбор. Её капкан. Когда пальцы коснулись ткани, Гермиона вздрогнула. Не от страха. От пульса связки. Беллатрикс знала, где тронуть. Даже не глядя. Даже не слыша. И она делала это не как рабыня. А как ведьма, которой интересно, что будет, если дотронуться именно здесь. Платье скользнуло с плеч. Осталось на бёдрах. Гермиона стояла — почти обнажённая. И Беллатрикс всё ещё на коленях. Но взгляд её был острым, как заклинание. Гермиона дышала тяжело. Давление Империо било в грудь. Руки дрожали. Платье соскользнуло до колен, и Гермиона осталась почти нагой — грудь обнажена, кожа горячая, дыхание тяжёлое. Она не отвела взгляда. Не сдала контроль. Империо вибрировало внутри неё, как жгут из света — на пределе. Давление било в затылок, в позвоночник, в пах. Она чувствовала, как Беллатрикс колеблется — но не разрывает. Не потому, что не может. Потому что не хочет. Гермиона проглотила сухость в горле. Рука её дрожала. Но голос — нет. Он звучал чётко. Доминантно. — Сними с меня бельё. Беллатрикс вскинула подбородок. В глазах — гнев. Грубый, колючий, не притворный. Но под ним — что-то другое. Что-то дрожащие, болезненное. Желание не быть ведомой — и быть ведомой именно ею. Игра. Месть. Признание. Всё сразу. — Грязнокровка… — прошипела она. — Получила власть — и наслаждается, как шлюха на попечительстве Лорда… Щека Гермионы дёрнулась. Она шагнула ближе, нависла, и сквозь сжатые зубы произнесла: — Заткнись. Слово лёгкое. Но заклятие подчинило мгновенно. Беллатрикс замерла. Губы приоткрыты, но слова — ни одного. Внутреннее сопротивление сорвалось. Молчание наступило не как покорность — как вызов. Она сделала, что велено. Она заслужила эту команду. И теперь исполняла. Руки Беллатрикс двинулись вперёд. Плавно. Не дрожа. Пальцы скользнули по бедру Гермионы, обогнули талию, зацепились за поясок. Лёгкое натяжение. И бельё — чёрное, тонкое, почти невесомое — стало спадать. Кожа под ним пульсировала. Связка горела. Не ярко — ровно, как костёр под сердцем. Беллатрикс знала, что делает. И Гермиона чувствовала каждое движение — как если бы сама себе приказывала. Когда ткань опустилась к полу, Беллатрикс не встала. Она оставалась на коленях. Но взгляд её полыхал. Дышала она резко. Грудь вздымалась. И всё же — руки снова поднялись. Теперь к себе. Она сбросила последнюю преграду. Легко. Без пафоса. Без демонстрации. Просто — потому что приказано. И потому что хотела знать, что будет дальше. Гермиона сделала шаг ближе. Связка билась в груди, будто магическое ядро пыталось вырваться наружу, забить тревогу — или наоборот, подпитаться тем, что происходило. Давление Империо било в затылок, как тяжёлый поток. Её пальцы вспотели, плечи слегка подрагивали, но она не позволила себе ни дрожи в голосе, ни сомнения в приказе. — Ложись. На спину. На кровать. Слова были произнесены глухо, почти тихо, но в них была сталь. Беллатрикс не ответила. Молча — в том самом молчании, которое не было покорностью, но признанием правил — она поднялась с колен, шагнула назад, закинула одну ногу на край постели и легла. Медленно. С достоинством. С напряжением в каждом движении. Её тело — обнажённое, обострённое, натянутое как магический лук — вытянулось на простынях. Волосы рассыпались по подушке. Грудь вздымалась резко. Лицо всё ещё было напряжено, но не было в нём страха. Гермиона смотрела на неё сверху. Тело Беллатрикс светилось от магических светильников, как покрытое тонкой пылью тени. И в этом лежала сила. Открытая. Ранимая. И в то же время — опасная, как заточенный клинок без ножен. Она подчинилась. Но не потому, что сломана. А потому что хотела посмотреть, что будет дальше. Гермиона шагнула на край кровати. Колени дрожали. Магия трепетала, как нити между ними. Она чувствовала в связке нечто новое — не только возбуждение Беллатрикс, но её… признание. Внутреннее. Она позволила. И это взрывалось в ней самой. Она медленно скользнула на постель, встала на колени у изголовья. Ладони легли по обе стороны от тела Беллатрикс. Лица были близко. Слишком. Они могли чувствовать дыхание друг друга — и через него, всё остальное: жар, страх, возбуждение, сомнение. — Ты хочешь этого? — прошептала Гермиона. — Ты приказываешь, — хрипло отозвалась Беллатрикс. — Но ты не борешься с проклятием. — Я… — её губы дрогнули. — Я не привыкла… позволять. — А сейчас позволяешь. — Это хуже всего. Гермиона наклонилась. Провела пальцами по щеке, по ключице. Мягко. Как будто не приказывала, а благодарила. Беллатрикс не отвела взгляда. Но на секунду — моргнула. И в этой микроскопической уязвимости было больше правды, чем во всех криках и насмешках. — Ты красивая, когда молчишь, — прошептала Гермиона. — Потому что в молчании ты настоящая. Беллатрикс только выдохнула. Сквозь зубы. Взгляд её стал глубже. Темнее. И Гермиона поняла — можно было бы отпустить Империо. Она бы осталась. И всё равно… она не отпустила. Потому что хотела эту грань. Это напряжение. Этот миг, когда магия удерживает тело, а желание — разум. Она скользнула ближе. Лёгкими движениями провела ладонями по животу Беллатрикс, чувствуя, как каждая мышца отзывается. Не для атаки. Не для власти. А для близости. Для понимания, как далеко может зайти человек, который никогда не позволял никому командовать собой. Мир за пределами комнаты исчез. Остались только два тела, две души, два ядра — связанные между собой прочнее, чем любая клятва. Каждая пульсация возбуждения отзывалась болью. И радостью. И страхом. Они не знали, где заканчивается одна — и начинается другая. И в этом было что-то почти… священное. Гермиона сделала вдох — медленный, полный магии и жара, как будто втягивала в себя само напряжение, повисшее над кроватью. Связка внутри груди не просто вибрировала — она пульсировала в унисон с каждым ударом сердца Беллатрикс, и этот ритм толкал её к действиям, которым не было пути назад. Магия Империо всё ещё держала Беллу — и это было тяжело, почти больно, как если бы в собственные жилы вплели серебряную нить власти. Но Гермиона не собиралась отпускать. Она медленно скользнула выше — колени вдавливались в матрас по обе стороны от головы Беллатрикс, пока она не оказалась над ней. Тела соприкоснулись тенями и дыханием. Руки Гермионы упирались в изголовье, взгляд был направлен прямо вниз, в эти чёрные, горящие глаза, в которых теперь не было страха. Только ненависть. Желание. Признание. Проклятая, невыносимая тяга. Беллатрикс молчала. Лежала, будто вызов, будто яд на лепестке. И только глаза её следили за каждым движением Гермионы. Связка между ними — не нить, а струна, натянутая до боли, до дрожи, до истеричного возбуждения, которое пробивало рёбра и вспыхивало внизу живота. Гермиона чувствовала каждую эмоцию Беллы — злобу, вожделение, унижение, гнев, и… каплю, маленькую, едва различимую — трепетную преданность. — Посмотри на меня, — произнесла Гермиона, голосом, в котором звенела сталь и едва сдерживаемое напряжение. — Ты знаешь, что будет. Беллатрикс издала почти неслышимый хрип. Она не отвела взгляда. Только пальцы подогнулись, сжались в простыню, будто пытались найти опору в чужой власти. Гермиона сделала последний шаг. Медленно, неотвратимо — переместила колени так, чтобы встать над лицом Беллатрикс. Пространство между ними исчезло. Дыхание Беллы било в чувствительную кожу, и Гермиона почувствовала резкий отклик в связке — как будто магия Беллатрикс вспыхнула от самой близости, от понимания, что она сейчас будет не просто под контролем — а инструментом. Гермиона закрыла глаза. На миг. Чтобы сохранить контроль. Чтобы не упасть в это бешенство. Чтобы не сорваться. Её голос дрожал, но только внутри. — Сделай это. Сейчас. Я приказываю. Тишина. Плотная, как ткань между телами. Воздух стал вязким, время — медленным, как патока. И потом — прикосновение. Нежное. Горячее. Медленное. Как поцелуй боли. Как поцелуй ненависти. Как начало чего-то, что больше не остановить. Гермиона всхлипнула — тихо, но от этого почти отчаянно. Потому что связка взорвалась в ней, прокатилась волной по позвоночнику, вырвала дыхание и отозвалась в костях, в нервах, в нижней точке живота, в том месте, где касание стало не просто телесным — а магическим, всепоглощающим, глубоким. Беллатрикс знала, что делала. Делала не потому, что была рабыней. А потому что владела моментом — даже в подчинении. Гермиона опустила ладони на голову Беллатрикс, пальцы скользнули в спутанные волосы, потянули, крепко, резко, как если бы держала себя, а не её. Дыхание сбивалось, каждое движение языка Беллы отзывалось в ней, будто внутри — раскалывался камень, будто душа взрывалась магией. — Не останавливайся, — прошипела она, задыхаясь. — Ты чувствуешь, да?.. Я знаю, ты чувствуешь… И Беллатрикс чувствовала. Магия между ними зазвучала, как в бою. Каждая искра — как стон. Связка горела, будто они оба горели в одном теле. Желание больше не было разделено. Оно стало единым. Безумным. Священным. Проклятым. Беллатрикс подчинялась. Но не как сломанная. А как ведьма, которая принимает силу другого, чтобы вырвать свою. И в этом было нечто страшное. Великое. Величественное. Гермиона была уже на грани. Не от того, что получала. А от того, что чувствовала внутри себя то же самое, что и Беллатрикс. Отдачу. Обратную волну. Они были слишком связаны, чтобы границы остались. Она запрокинула голову. Тело дрожало. Пальцы сжались в волосах. И она прошептала, срываясь: — Ты… чёрт возьми… ты… И в этот миг, где-то в глубине ядра, магия вспыхнула как закат — алым, тёмным, жарким. И они обе почувствовали финал. Не оргазм. Не власть. А… раскрытие. Беллатрикс остановилась. Легко. Как нож, выскользнувший из сердца. Тело её подёргивалось, глаза горели, дыхание рвалось. Она не пыталась встать. Только шепнула: — Ты… теперь снова моя. Даже если думаешь, что я — твоя. И Гермиона не возразила. Она только рухнула вперёд. Лбом к её груди. Обняла — не для ласки. А для фиксации. И сказала: — Ещё не конец, — прошептала Гермиона, всё ещё обхватывая Беллатрикс, уткнувшись в её горячую, блестящую от пота грудь, пытаясь хоть как-то удержать пульс, который срывался в уши. Связка — казалось — рассыпалась на искры, настолько магия внутри неё выгорела. Империо… исчез. Сам собой. Не сорвался — растворился. Магическая власть обрушилась, как стены хрупкого дома, оставив после себя только обнажённую суть. Беллатрикс резко замерла. Не ответила. Только её пальцы — едва касавшиеся простыни — дёрнулись, как лапа хищника, почуявшего, что ошейник спал. Они обе это поняли в одно и то же мгновение. Гермиона чуть отпрянула, но было уже поздно. — Ах ты… грязная сука, — прошипела Беллатрикс, и голос её был другим. Глубже. Темнее. Свободным. Глаза её вспыхнули, в них вернулся тот самый огонь, который невозможно спутать — не просто ярость. Священное бешенство. И в этом — её власть. Не палочка. Не заклятие. Она сама — оружие. — Ты думала… — Белла резко дёрнулась, перевернув их обеих с такой силой, что Гермиона врезалась лопатками в подушки. Она даже не успела выдохнуть, как Беллатрикс оказалась сверху, колени вжались по бокам, бёдра прижались, руки — железом к запястьям. — …что можешь вот так? Управлять мной? Использовать моё лицо, мою магию, мои желания? Гермиона задохнулась — не от страха. От жара, от резкой перемены ролей. От того, как Беллатрикс прижимала её, вжимала, скручивала, как змея, как ядовитая тварь, которая сама выбирает, когда кусать. — Ты думаешь, я сломалась? — Беллатрикс склонилась ближе, дыхание хлестнуло в щёку. Голос — ядовитый шёпот. — Ты держала мою волю? А теперь я держу твоё тело. Гермиона пыталась заговорить, но Беллатрикс схватила её за подбородок, крепко, с силой. Поднесла губы к уху, прошипела: — Никаких чар. Никаких приказов. Только ты. И я. Сейчас моя очередь. И без предупреждения она укусила. За шею. Не до крови — но до грани. Гермиона дёрнулась, закричала — не от боли, а от резкой, разрывающей волны, которая пронеслась по связке. Потому что Беллатрикс не просто кусала — она передавала магию. Ядро откликнулось. Они обе вспыхнули изнутри, как лампы под током. Белла отстранилась — зрачки расширены, на губах — капля пота. И удовлетворение. — Ты чувствуешь это? — Она вдавила бёдра глубже. Гермиона не могла двинуться. Только дышала резко. Слишком резко. Связка вибрировала. — Это я теперь в тебе. Я властвую. Она подняла руки Гермионы вверх, закинула над головой. Скрутила запястья одной рукой, второй — соскользнула по телу, вниз, по рёбрам, по животу… остановилась на внутренней стороне бедра. — Ты сжалась, — прошептала она. — Не от страха. От предвкушения. — Беллатрикс… — прохрипела Гермиона. — Нет, милая. Не сейчас. Теперь ты будешь умолять. Она наклонилась, царапая зубами шею, грудь, — не ласково, а грубо, с силой. Её язык был как клинок. Прикосновения — как пытка. Но в каждом движении было мастерство, отточенное, опасное. Беллатрикс не мстила — она показывала, на что способна, если убрать узду. И это было страшно… и чертовски возбуждающе. — Империо не сделает тебя сильной, девочка, — прошипела она, прикусывая ухо. — Сильной тебя сделает только боль. Только моя боль. И теперь ты её узнаешь. Гермиона задохнулась, когда Беллатрикс резко сжала внутреннюю сторону бедра, оставляя там наверняка синяк, и в тот же момент по связке пронеслась волна боли и желания, смешанных так, что их невозможно было различить. Они обе издали один и тот же звук — глухой, рвущийся из горла, как будто это оргазм и крик одновременно. — Твоя ошибка в том, что ты думала — мной можно управлять, — прошипела Беллатрикс, её голос дрожал от возбуждения. — Но я — не марионетка. Я богиня боли. И ты умоляешь о ней. Я вижу это. Я чувствую это. Она впилась губами в ключицу, оставляя отметины, как метки принадлежности. В её движениях не было сдержанности — только инстинкт, грязный, острый, первобытный. Она толкнула бёдрами, прижала Гермиону крепче, будто хотела вдавить её в матрас. — Скажи мне, что хочешь ещё, — прошипела она, проводя языком по линии подбородка. — Скажи. Или я остановлюсь. И оставлю тебя на грани. Как маленькую испуганную книжную шлюшку. Гермиона сжалась. От боли. От связки. От невыносимого желания. — Говори, — потребовала Беллатрикс. — Или я уйду. Прямо сейчас. И оставлю тебя на этой чёртовой простыне, в магической агонии. Гореть. Одну. Пауза. Влажная. Дрожащая. — Не уходи, — прошептала Гермиона. — Я… твоя. Только тогда Беллатрикс рассмеялась. Тихо. Безумно. Опасно. — Знаешь, что хуже Империо? — её губы скользнули по щеке Гермионы, вниз, к губам. — Когда хочешь быть под контролем. Добровольно. И она поцеловала её. С силой. Без пощады. И в этом поцелуе была не страсть. Была власть. Поцелуй не просил — брал. Как трофей, как вызов, как удар заклинания. Язык Беллатрикс вторгся в рот Гермионы, как армия в разрушенный город — с гневом, с удовольствием, с жаждой властвовать. Гермиона застонала — не слабо, не капризно, а глубоко, с надрывом, потому что вся магия вспыхнула внутри, как если бы ядро не выдерживало нагрузки. Связка разорвалась бы — если бы могла. Но она держалась. И именно это их обеих сводило с ума. Гермиона попыталась вырваться — инстинктивно. Не от страха. От ужаса того, насколько сильно она хотела это. И это желание было чужое. И её. Обеих. В одинаковой степени. Беллатрикс схватила её за волосы. Рывок — назад. Не чтобы ударить. Чтобы увидеть её лицо. Покрасневшее, покрытое испариной, глаза расширены, губы — припухли от поцелуев, дыхание — рваное. — Ты дрожишь, — выдохнула Белла. — Ты горишь, грязнуля. Вот что делает настоящая власть. Не заклинания. Не воля. Тело. Моё. На твоём. В твоём. Её рука рванулась вниз — к себе. Быстро, грубо. Она скользнула пальцами по себе, зарычала, как будто доказывала: смотри, что ты со мной сделала. И, прежде чем Гермиона успела осознать, Беллатрикс взяла её руку — и положила туда же. — Чувствуешь? — прошипела она сквозь зубы. — Это всё — твоя вина. Пульс в связке взорвался. Гермиона закричала, без слов — от обратного удара возбуждения, боли, ярости. Это было уже не разделение тел. Это было слияние. Магия между ними превратилась в круг, бесконечный, самоподдерживающийся. Беллатрикс вдавила свою ладонь поверх руки Гермионы, заставляя двигаться. Ритм — жёсткий. Неумолимый. Спина её выгнулась, грудь поднялась, глаза закатились. Связка дрожала. Мир вокруг мерцал. — Ты держала меня под Империо, — прошипела Белла. — А теперь сама под ним. Под моим. Без чар. Только связка. Только тело. Только мы. И она вышла из себя — почти в буквальном смысле. Тело её дернулось, магия вырвалась вспышкой, словно в мини-взрыве, и Гермиона почувствовала всё. Не просто телом. Внутри. Как вливание огня в вены. Беллатрикс кончала, и вместе с ней — Гермиона. Прямо от связки. От магии. От отклика. Без касания. Без стимуляции. Только от неё. От этого проклятого слияния. Она всхлипнула, выгнулась, выдохнула хрипло, и на мгновение в комнате исчезли все звуки, кроме дыхания. Потом — тишина. Беллатрикс рухнула рядом. Не изнеможённая. А освобожденная, как буря, опустошившая берег. Она лежала на спине, глядя в потолок. Волосы — разметались. Грудь вздымалась. Ладони были влажными от пота и чего-то большего. — Твоё Империо… ничто, — прошептала она. — По сравнению с этим. Гермиона не ответила. Её пальцы дрожали. Губы приоткрыты. Она всё ещё чувствовала её. В себе. В связке. В голове. В сердце. — Ты ведь не думала, что можешь просто так уйти, правда? — Белла повернула голову. Усмешка на губах. — Теперь ты моя. Совсем. Навсегда. — Я… — голос Гермионы сорвался. Она не знала, что сказать. Знала только одно: она не хотела, чтобы это прекращалось. Беллатрикс протянула руку, провела по её груди, резко, почти грубо. Связка дрогнула. — Хочешь ещё? И Гермиона, даже не глядя, кивнула. Одно движение головы. Почти незаметное. Но достаточно. Достаточно, чтобы Беллатрикс почувствовала, как власть напитала её до самого дна, как будто этот миг — её ритуал, её заклинание, её торжество. Она больше не смеялась. И не улыбалась. В глазах было нечто другое — стальная тьма, выточенная из ярости, страсти и бесконечного, горького, сладкого желания доминировать так, чтобы не осталось ничего, кроме их связки. — Тогда ты получишь, — сказала она, почти беззвучно. — Но по-настоящему. Не как твой жалкий Империо. Как моя собственная магия. Моя воля. Моя ярость. Моя… месть. Беллатрикс вскочила, как хищник, не теряя равновесия, не теряя направления. Она спрыгнула с кровати, подошла к стене, провела пальцами по шёлковой ленте, висевшей на постели — и оторвала её одним рывком. Словно это было не ткань, а нерв. Вернулась — быстро, с хищной пластикой. Гермиона уже села, но не от страха. От пульса. От связки. От приливов магии, которые не отпускали. Тело горело. Но разум — понимал: сейчас будет не повторение. Сейчас — следующая ступень. Беллатрикс схватила её за волосы, потянула назад, открывая горло. И связка вспыхнула, как если бы это не волосы, а вены. Она наклонилась — и прошептала: — Теперь я не приказываю. Я наказываю. Одно движение — и лента перехватила запястья Гермионы. Узел затянут быстро, крепко, жестко — Беллатрикс знала, как, знала, где, знала, с какой силой. — Ты хотела меня на коленях, — сказала она, вновь приближаясь, глаза сверкают, губы напряжены. — А теперь посмотри на себя. Связанная. Горящая. Ждущая. Она рванула Гермиону вниз, швырнула обратно на матрас. И в этом движении была не злоба, а демонстрация. Ты думала, ты меня укротила? Ты просто разбудила настоящую Беллатрикс. Гермиона зашипела от удара. Не вскрикнула. Она почувствовала, как связка передаёт злость Беллы — как жару от раскалённого металла. Внутри — будто взрывался вулкан. И она не могла — не хотела — остановиться. Беллатрикс забралась на кровать. Колени вжались в бока Гермионы, руки — прижали грудную клетку, и та оказалась зажата. В полном смысле. Без воздуха. Без выхода. — Я заставлю тебя умолять. Не о пощаде. О продолжении. Потому что ты уже не знаешь, где ты заканчиваешься. Где начинаюсь я. Она вогнала пальцы в волосы Гермионы, потянула голову вверх. Глаза их встретились. — Я связала нас. Связка. Ядра. Магия. Ты думала — это сблизит? Нет. Это захват. Теперь каждый твой оргазм — мой. Каждая твоя боль — моя. Каждая твоя слабость — моё удовольствие. И она ударила её губами, как удар кулаком. Не ласково. Не мягко. С голодом, с жаждой, с той самой хищной яростью, которой и была Беллатрикс. Язык — вторгся, как пламя. Зубы — оставили след. Гермиона завыла, но не оттолкнула. Она принимала. Всё. До конца. Беллатрикс отстранилась. Грудь её ходила тяжело. Пот стекал по шее. Волосы — в беспорядке. Но она была царицей разрушения. — А теперь… — она схватила подушку, засунула под живот Гермионы. — Сейчас будет настоящая порка. Без палочки. Только моя рука. Только связка. Только ты — как чаша. А я — как яд. И она ударила. По бедру. По ягодице. Снова. Сила — ровная. Отмеренная. Не для боли, а для подчинения. Каждый удар — отзывался в связке как раскат магического грома. Гермиона кричала, и Беллатрикс стонала, потому что чувствовала всё то же самое. Каждое нарастание боли — как вспышка власти. — Говори, — крикнула Белла. — Кем ты теперь стала, м? Героиня? Мученица? Моя вещь? — Я… — Гермиона всхлипнула. Не могла произнести. Потому что связка впивалась магией прямо в мозг, размывая границы личности. — Я… не знаю… — Неправильно, — шепнула Белла. — Ты — моё создание. Грейнджер умерла. Кассандра была иллюзией. А это — ты. Обнажённая. Раскрытая. Присвоенная. И с этими словами она снова опустилась на неё, снова взяла, теперь не спрашивая. Тела столкнулись. Связка кричала внутри них обеих. Всё, что было — стало единым. Больше не было Гермионы. Не было Беллатрикс. Была только власть, воплощённая в прикосновении.