Химера

«Некоторые связи не требуют слов, контрактов, меток или клятв. Они просто случаются — в огне, в крови, в боли. Их не разорвать, не предать, не забыть. Их можно только пережить. Или не пережить вовсе».

— из отчёта Отдела Тайн, архив S.D.13, пометка: «Психомагические узлы. Связь типа D (гибельная)»

Май медленно вытекал из окон Малфой-Мэнора, как потёкшая кровь из слишком туго перевязанной раны. Вечера здесь стали длиннее, чем казалось возможным, а ночь будто разрасталась за границы потолка, вгрызалась в кости и мышцы, как липкое проклятие. Снаружи воздух давил на стекла, будто что-то огромное дышало снаружи, наблюдая, выжидая. Нарцисса появлялась всё реже, и это тоже было симптомом. Симптомом того, что тьма снова проникала в стены, собираясь на балках и под полом. И никто её не вызывал. Она просто возвращалась. Дом был таким всегда — хищным, несговорчивым, одушевлённым. И он знал, что в одной из комнат лежат две ведьмы, связанные друг с другом не заклятием, а чем-то куда более древним и разрушительным. И он не мешал. Только слушал. Они не вылезали из постели почти сутки. Ни крика. Ни визга. Только дыхание. Иногда — судорожное, сдавленное, будто одно тело пыталось вцепиться в дыхание другого. Иногда — злое, с хрипотцой, с толчками колена в бок. А иногда — слишком ровное. Ненормальное. Будто в этом чертовом матрасе спрятано успокоительное, которое знали только они. Покой в этой комнате был не от нежности. Он был от усталости. От насыщения. От того, что за эту ночь, эту чёртову ночь, которая как будто длилась вечность, обе они отдали больше, чем имели, и забрали больше, чем были вправе. Беллатрикс молчала. Лежала на спине, волосы спутались, как гнездо, рука под головой, глаза открыты. Даже когда Гермиона переворачивалась, задевая кожей её плечо, Беллатрикс не дергалась. Не отстранялась. Она просто моргала — будто внутри шла медленная, вязкая работа. Скрежет. Переваривание. И злилась. Но уже не на неё. А на себя. Гермиона же лежала, полуотвернувшись, локтем подперев висок. Линия спины чёткая, почти нарочито прямая, как будто она всё ещё в боевой стойке. Она не смотрела на Беллу. И не касалась её. Но воздух между ними дрожал. Потому что связка всё ещё была там. Не ослабла. Не ушла. Наоборот. Вчерашняя вспышка только утолщила её, сделала плотнее, живее. Теперь это было не просто магическое притяжение. Это была сеть, в которую вплеталось дыхание, жар, импульсы, сны. Связка пульсировала в груди — и каждый её толчок отдавался в обеих. Убежать было невозможно. И ни одна из них не делала даже попытки. — Скажи хоть что-нибудь, пока я не задохнулась от идиотской неловкости, — наконец прошипела Беллатрикс, даже не поворачивая головы. — Скажу, как только ты перестанешь дышать, как будто тебе кто-то забил лёгкие слизняками, — отозвалась Гермиона тихо, спокойно, и в голосе её скользнуло что-то неуловимо ленивое и опасное. Беллатрикс резко выдохнула носом — коротко, как от укола. — Прекрасно. Значит, у нас новый уровень общения: ты грязнокровка с перманентной иронией, а я — официально душитель слизняков. Мы прогрессируем, — буркнула Белла, приподнявшись на локте и глядя на неё сверху вниз, как ястреб на дохлую мышь. — Осталось только свести с ума Нарциссу, и будет праздник. — Ты бы удивилась, как мало ей для этого надо, — пожала плечом Гермиона, не поворачивая головы. — Особенно с учётом того, что в этом доме ты больше не главная сумасшедшая. — Что ты сейчас сказала? — медленно, почти ласково спросила Беллатрикс и сразу же метнулась вперёд, вцепившись в волосы Гермионы так, что та зашипела. — Повтори. Повтори, или я… — Или что? — перебила она, оборачиваясь и глядя ей в лицо. — Ты уже всё сделала. Осталось только начать цитировать любовную лирику и вонзить мне вилку в глаз. Хотя нет, второй пункт ты бы, пожалуй, сделала с большим удовольствием. Беллатрикс смотрела. Не моргала. Только дрожала. Рука всё ещё сжимала волосы, но уже без ярости. Скорее… по инерции. Как будто отпустить — значило бы признать, что держала. — Знаешь, что самое ужасное? — прошептала она, наконец разжав пальцы и откидываясь обратно. — Что ты права. И это меня бесит. — То, что я права? — То, что ты… — она зашипела. — Здесь. Всё ещё. После всего. После меня. После связки. После всех этих… вывернутых ночей. Ты не ушла. — А ты думала, уйду? — Я думала, ты сбежишь, как нормальная женщина. Как всякая героиня со светлыми идеалами. Как грязнокровка, которой стыдно. Как любой человек с инстинктом самосохранения. — Я уже не «любой человек», Белла. Она резко замолчала. Беллатрикс тоже. И в этой тишине связка ожила. Выросла между ними, как древо: корнями в кость, ветвями в нервы. Она чувствовала, как Беллатрикс скрипит зубами. Чувствовала глухую злость — на себя, на неё, на всё. И ещё… привкус страха. Тонкий, противный, незаметный, но он был там. — Ты ненавидишь, что я не нормальная? — спросила Гермиона. — Я ненавижу, что ты стала похожей на меня, — прошипела та. — Потому что мне этого достаточно. А ты… ты должна была быть лучше. — Нет. Я должна была выжить. И всё, что от меня осталось, — это выжившее. Не правильное. Не светлое. А просто… оставшееся. Ты помогла. Благодарю. — Пошла к чёрту. — Я там уже была. С тобой. Несколько раз. В разных позах. Беллатрикс захохотала. Грубо. Безумно. По-настоящему. Как будто из неё вырвали это смехом, как осколок из раны. И тут же зажмурилась. — Мерлин, ты меня сведёшь с ума, — пробормотала она. — Или, что хуже… уже свела. — Не переоценивай меня, — вздохнула Гермиона. — Я всего лишь женщина. Со связкой. И с патологическим влечением к самым разрушенным созданиям на этой чёртовой земле. — Ну, спасибо. Сравнила меня с куском обгоревшей мебели. — Ты ведь и есть кусок. Только с когтями и зубами. Беллатрикс повернулась, села, ноги спустила с кровати. Спина хрустнула. Она была вся в отметинах. И Гермиона знала: те, что на теле — ничто по сравнению с теми, что внутри. — Конец мая, — сказала Белла. — Год назад в это время я сожгла три деревни. — Романтика. — Ностальгия, — отрезала Беллатрикс. — Я скучаю по временам, когда всё было просто. Или ты преданный, или ты труп. Теперь — муть, грязь, связки, ты. — Живи с этим. — А у меня есть выбор, что ли? — У тебя его отняли, когда ты связала нас. А у меня — когда я выбрала тебя. — Сама виновата, — пробурчала Беллатрикс, вставая и ища взглядом что-то вроде халата. — Надо было трахаться с Поттером. Он хотя бы вяжет шарфы. — А ты — вяжешь заклятия. Или вяжешь мне руки. Тоже вариант. — Не льсти себе, грязнуля. Просто люблю всё держать под контролем. — Это ты называешь контролем? — А что, ты ещё дёргаешься? — Нет. Но горю. А ты? — Я — всегда горю. И обе они замолчали. Потому что это уже было не шуткой. И не игрой. Потому что в этой комнате стоял запах пепла. Не от камина. От них. От магии. От того, как они жгли друг друга. Без жалости. Без спасения. Без права выйти. — И что будет дальше? Слова выскользнули из уст Гермионы почти шёпотом, но воздух между ними вздрогнул, как если бы она закричала. Она сама удивилась, что сказала это. Никогда не думала, что её всерьёз заинтересует ответ. Никогда не собиралась спрашивать. Но он вырвался — не как вопрос, а как прорыв, как растущий изнутри нарыв, который больше не сдерживался. И Беллатрикс это почувствовала. Почувствовала, как связка среагировала на дрожь в голосе, на микроскопический изгиб позвоночника, на то, как едва заметно она скользнула взглядом в сторону, будто боялась признаться даже самой себе: ей не всё равно. Беллатрикс замерла на месте, держа в руках халат, уже развернув его, но не надев. Ткань повисла с её запястий, как кожа содранной мантии, а плечи остались открыты. И в этом было что-то уязвимое. Человеческое. Почти… неправильное. Несвойственное ей. Она медленно обернулась, и взгляд её был не привычным — не режущим, не колющим. Он был размытым, полусонным. Но очень, очень внимательным. — А что дальше, грязнуля? — переспросила она, и губы дёрнулись в оскале. — Думаешь, я тебе сейчас скажу что-то нежное? Что мы, ах, попробуем отношения? Ты что, на солнце перегрелась? Гермиона не ответила. Она снова отвернулась. Не потому, что стыдно. А потому что знала — реакция будет именно такой. И всё равно спросила. И это бесило её даже больше, чем ответ Беллатрикс. Связка пульсировала под кожей. Глухо. Ритмично. Как таймер перед взрывом. — Не смотри так, — рассмеялась Беллатрикс, уже надевая халат и туго затягивая пояс, будто пыталась не только одеться, но и запереть что-то внутри себя. — Ты правда ждала, что я сделаю тебе предложение? — голос её стал высоким, нарочито пародийным. — «О, Гермиона, давай жить вместе в заколдованной хижине, варить любовные зелья и воспитывать сову»? Серьёзно? — Нет, конечно, — устало выдохнула Гермиона. — Какие, к Мерлину, с тобой отношения? Ты умеешь только брать. Ломать. Владеть. Беллатрикс резко обернулась, шагнула ближе, и связка снова рванула, будто проснулась. Она чувствовала раздражение. Своё. Гермионы. Оно смешивалось, как яд с вином. Слишком похожее. Слишком близкое. — Вот именно. И ты это знала. Так какого чёрта ты вообще заговорила о «дальше»? Гермиона встала. Не резко. Спокойно. Почти обречённо. Ткани скользнули по телу, как покров. Она одевалась не как женщина, покидающая любовника, а как ведьма, которой снова нужно выйти на бой. Это не была демонстрация. Это была защита. Тело напряглось. Мышцы встали под кожу, как лезвия. Она не смотрела на Беллу. И в этом — был самый громкий ответ. Беллатрикс ощутила всё. До каждой вспышки под рёбрами. До каждого спазма в связке. И, как всегда, выбрала — напасть. — Ой-ой, начинается спектакль обиженной героини? — она прыснула смехом, издевательским, но надтреснутым. — Поверила в миф про то, что между нами нечто особенное? Или в сказку про то, как чистокровная сумасшедшая и грязнокровная мямля живут долго и счастливо? Гермиона застыла у двери. Рука сжалась на ткани. Челюсть — напряглась. — Скажи мне, ты хоть раз в жизни думала головой, а не эмоциями? — продолжала Белла, подходя ближе. — Ты что, влюбилась? В меня? В Беллатрикс Лестрейндж? — она рассмеялась, коротко, хрипло. — Чтобы я начала… отношения с грязнокровкой? Слово хлестнуло. Без магии. Без проклятия. Но как кнут по коже. — Я чистокровная ведьма. Одна из Розье, мать твою. И ты думаешь, я всерьёз стану тянуть тебя в какой-то бытовой фарс? Я тебя рвала, Грейнджер. В прямом смысле. А ты хочешь, чтобы я завела с тобой что? Роман? Цветы? Сраные совместные завтраки? Она шагнула вплотную. Почти в спину. Тепло дыхания прожигало лопатку. А Гермиона стояла. Молчала. Только связка рвалась внутри, билась, как запертая птица. Её взгляд упал в пол. Она не могла даже сдержать слёзы — их не было. Была только пустота. Та, что приходит не сразу, а как осадок. Как след от ожога. Как напоминание: ты поверила. И снова обожглась. — Я… — хрипло начала она, не оборачиваясь. — Просто была идиоткой. На секунду показалось, что ты можешь быть не монстром. — А ты — наивной. Значит, никто из нас не удивился. — Нет, — кивнула Гермиона. — Просто одной из нас надо было остановиться раньше. И она вышла. Шаг за шагом. Без гнева. Без театра. Просто сжатая, как кулак. Связка протестовала. Дёргалась. Кричала. Но она не обернулась. Не потому, что сильная. Потому что больше не могла. А Беллатрикс осталась. Стояла, будто её вросли в пол. Халат распахнулся, грудь тяжело вздымалась, а в голове стучало нечто чужое. Нечто ужасное. Потому что впервые за долгое время, чёрт возьми… ей стало холодно. Гермиона шла. Ступни почти не касались пола — они скользили, несли её сквозь темноту, сквозь воздух, пропитанный старым потом, магией, пылью древности, виной и кровью. Проклятая ткань Малфой-Мэнора снова сжималась вокруг неё, словно стены узнали: ты уходишь. Ты снова собираешься предать, отречься, вытолкнуть себя за пределы этой чёрной спирали, но она всё ещё держит тебя за лодыжки. Не отпустит. Связка внутри гудела низко, на грани звука, как струна, которую дёрнули, но не дали затихнуть. Она чувствовала — Беллатрикс не пошла следом. Не окликнула. Не попыталась удержать. Никакого импульса. Только зияющая пустота, от которой мутило. Миновала спальню, коридор, ещё один. Воздух здесь был вязкий, будто в этом доме даже кислород подчинялся древним аристократическим правилам. Ей было плевать. На всё. На стены. На метку, которая вновь ныла. На магию под кожей. На то, как всё внутри подсказывало: поверни. Вернись. Плюнь, ударь, разожги, но не выходи вот так. Не молча. Не в поражении. Поворот. Второй этаж. Ступени вниз. И тут — движение. — Грейнджер, — донёсся голос. Устало. Почти обыденно. Как будто они встретились в министерском коридоре. Гермиона даже не замедлила шаг. Люциус Малфой стоял у окна, в руках бокал чего-то тёмного, вероятно, дорогостоящего и неприятного. Волосы убраны в привычный хвост, лицо — как мрамор. Он хотел было что-то сказать ещё, но, встретившись взглядом с её глазами, прикусил язык. Там было что-то слишком яркое. Не гнев. Не слёзы. Глубже. Как будто в ней что-то треснуло, и он увидел это — мельком, как вспышку проклятия. И решил не вмешиваться. Просто отвёл взгляд и сделал глоток. Она прошла мимо. Как ветер. Как удар тени. Нижний этаж встретил её слабым запахом шалфея и ментола — привычка Нарциссы держать в доме вонючие палочки всё ещё была сильна. Но на этот раз они не успокаивали. Раздражали. Слишком чисто. Слишком вылизано. Будто кто-то пытался отмыть гниль, которая въелась в саму плоть этого дома. — Ты уходишь? Голос Нарциссы был ровным. Не холодным. Не осуждающим. Просто… усталым. Гермиона резко остановилась. Почти оступилась. Но тут же поймала себя, развернулась на каблуках. Нарцисса стояла в арке между двумя гостиными, в чёрной мантии, распахнутой, как крылья. Лицо её было — как всегда — выдержано идеально. Но в глазах что-то дрогнуло. Она провела взглядом от глаз Гермионы вниз — по шее, ключицам, чуть расстёгнутой рубашке. Там, где кожа ещё хранила алые следы зубов. Синяки. Засосы. Метки. Их было много. И все были узнаваемы. Нарцисса не отшатнулась. Не вздохнула театрально. Она просто вздохнула. Глубоко. Словно это был не первый случай. Словно она догадывалась. Словно… ожидала. — Мы можем поговорить? — спросила она. Просто. Без нажима. Без подоплёки. Гермиона выпрямилась. Лицо стало каменным. — Не о чем, — сказала она. — Ноги моей здесь больше не будет. Прости, Нарцисса. Но пошла она к чёрту. — Я… — Не нужно. Я знаю, ты хотела как лучше. Ты пустила меня сюда, зная, что она здесь. Зная, кто она. Что между нами. Ты думала, я справлюсь. Я думала, что справлюсь. А она… — голос дрогнул. — Она остаётся собой. Всегда. — Она не может иначе. — Я тоже, — отрезала Гермиона. — Но теперь я хотя бы буду помнить, кто я. Или, по крайней мере, кем я не хочу быть. — Суд требует твоего появления раз в неделю. Обязанности… — Я буду приходить. Раз в неделю. Как оговорено. Оценю её состояние. Отмечу в журнале. Уйду. Больше — ничего. Ни разговоров. Ни ночей. Ни связки. Ни дыхания. Всё. Хватит. Я ошиблась. Сама виновата. Нарцисса чуть качнула головой. Хотела, видно, сказать что-то ещё. Пожалеть? Предупредить? Предложить? Но увидела — нет смысла. Эта девушка перед ней — уже не Гермиона Грейнджер. Уже даже не Кассандра Грейв. Это было нечто третье. Сшитое из боли, выживания, ярости и чего-то ещё… едва удерживаемого. Она вышла. Дверь не хлопнула — просто затворилась. Тихо. Но звук отдался в каждом углу. Малфой-Мэнор запомнил. Он впитал, как впитывает проклятие в кровь. А снаружи шёл дождь. Холодный, майский, с лёгким запахом земли и пыли. Гермиона шла по дорожке, не замечая, как промокают плечи, как грязь забивается в ботинки, как капли летят на щеки. Она не чувствовала. Или не хотела чувствовать. — Ну и что ты ожидала, — прошипела себе под нос. — Что она тебя обнимет? Скажет: «Останься»? Что за наивная идиотка вылезла у тебя из-под кожи? Где ты была всё это время, милая? Под камнями? Под телами? Под слезами? Она стиснула зубы, остановилась, вцепилась пальцами в собственное запястье. Связка внутри всё ещё тянулась. Искрилась. Звали её обратно. Магия хотела — нет, требовала завершения. Но она не пошла. — Больше никогда, — прошептала она. — Я — не её. Не её вещь. Не её ошибка. Не её тень. И всё равно, где-то глубоко, ближе к диафрагме, билось: ты всё ещё чувствуешь её. Её ярость. Её разочарование. Её проклятую, удушающую жажду. Потому что они были связаны. Не сердцами. Не чувствами. А чем-то хуже. Сильнее. Смертью. Болью. Магией. Но Гермиона шла дальше. Прочь. С каждым шагом — делая боль тусклее. С каждым вдохом — забивая пустоту внутри твердью воли. С каждым словом — отрывая себя от Беллатрикс. Даже если знала: разорвать не выйдет. Но забыть можно попытаться. За воротами Малфой-Мэнора дождь стал ещё плотнее, будто небеса наконец решились прорвать собственные шлюзы. Земля под ногами превратилась в вязкую кашу, сквозь которую сапоги утопали с неприятным чавканьем. Гермиона шагала быстро, вглубь размытой ночи, к внешнему охранному периметру, словно каждый шаг мог стереть с неё не только остатки прикосновений Беллатрикс, но и саму память о том, как легко она вновь позволила себя сломать. Тёмная ограда из заклинаний и амулетов была натянута на границе поместья, как хищная паутина — чувствовалась кожей, как низкочастотный зуд, как давление на виски. Она подошла ближе, позволив магии скользнуть по себе, считав метку допуска, сверив биомагический след. Барьер дрогнул, как от вздоха, и перед ней — почти сразу — шагнули из тьмы двое. Авроры. Один — высокий, худой, в плаще с нашивкой Отдела магического правопорядка, второй — ниже, но с таким выражением лица, будто он родился с ненавистью ко всему живому. Лица подсвечивались кончиками волшебных палочек. Гермиона встретила их взгляд спокойно, без остановки, без извинений. Как будто это они стояли у неё на пороге. — Всё спокойно, — сказала она раньше, чем кто-либо успел открыть рот. Голос — ровный, без примесей. Только кончик фразы отдал отзвуком раздражения. — Нарушений нет. Объект под контролем. Палочка изъята. Поводов для вмешательства нет. — Протокол подпишите? — буркнул высокий, уже вытаскивая бумагу из внутреннего кармана мантии. — Отправьте в Отдел по связям с наблюдателями, — ответила она, не сбавляя шага. — Я засвидетельствую в личном отчёте. — Как скажете, — процедил второй и покосился на неё с нескрываемым подозрением, но слова не добавил. Уважение, боязнь или элементарное нежелание связываться — не имело значения. Гермиона шла мимо, как метеор через небо: слишком быстро, чтобы успеть разглядеть, слишком горячо, чтобы тронуть. Она пересекла магическую черту, почувствовала, как напряжение барьера соскальзывает с кожи, и без промедления аппарировала. Пространство сомкнулось вокруг неё мгновенно — знакомый хлопок, резкое ощущение втягивания, и вот она уже в своей квартире в Лондоне, в крошечной прихожей с запахом высушенной вербены и чуть обгоревших страниц. Свет в коридоре был тёплым, как укол вены после слишком долгой передозировки холода, но Гермиона не почувствовала облегчения. Наоборот — воздух показался тяжёлым, вязким, как если бы она принесла с собой ту самую ночь из спальни Мэнора. Кусок тьмы, плотно прилепившийся к груди. Связка не отпустила. Тянулась тонкой жилой магии, будто натянутый нерв — вибрировала где-то у основания рёбер, отзывалась гулом при каждом вдохе. Она медленно сбросила плащ, небрежно повесила его на крючок, даже не стряхивая капли дождя. Те стекали по ткани, капая на пол, будто отсчитывали секунды до чего-то, что должно было случиться. Прошла в ванную, взглянула в зеркало. Отражение не обмануло. Шея в пятнах, губы припухшие, под глазами лёгкая тень. Слишком живое лицо. Слишком настоящее. Гермиона Грейнджер не должна была выглядеть так. Кассандра Грейв не позволила бы себе. А она — позволила. Значит, кто она теперь? — Прекрати, — сказала она себе в отражение. — Просто прекрати. Вода в кране была ледяной. Она плеснула её в лицо, потом ещё. И ещё. Пока кожа не онемела, пока дыхание не стало сбивчивым от холода. Только тогда смогла оторваться от раковины и отойти вглубь квартиры. Всё здесь было скромно: книги, кресло, письменный стол, на подоконнике — одинокий горшок с омелой. Без свойств. Просто зелень. Чтобы напоминала, что когда-то всё было проще. До войны. До связки. До Беллатрикс. Села на диван. Затянулась руками в волосы. И отпустила всё. Гнев. Обида. Желание ударить, разорвать, крикнуть, вернуться и прокричать ей в лицо: ты тварь. Ты стерва. Ты чудовище. И всё равно… я хотела, чтобы ты сказала что-то. Хоть что-то. Хоть «останься». Хоть «заткнись». Хоть «иди к чёрту». Хоть что-нибудь, кроме этого пустого взгляда и той издевательской ухмылки. И что хуже всего — Гермиона знала: Беллатрикс всё это чувствовала. Всё. До последней волны отвращения. До последней искры боли. Потому что связка гудела до сих пор. Потому что неважно, ушла она или осталась — Белла знала. Что ей больно. Что ей обидно. Что ей хреново. И наверняка там, в Мэноре, она сейчас либо ржёт, либо курит, либо царапает ногтями подлокотник, не в силах совладать с этой же болью, отражённой ею. — Никогда больше, — выдохнула Гермиона. — Никаких вопросов. Никаких «а что дальше». Никаких дурацких надежд. Я не для этого осталась в живых. Связка внутри чуть дрогнула. Не ослабла. Не исчезла. Но больше не звала. Будто Беллатрикс услышала. Или просто… замолчала.

***

День перетекал в другой день так же неумолимо, как кровь сквозь бинт, оставленный слишком туго на открытой ране. Неделя за неделей стекала по венам жизни, и Гермиона старалась изо всех сил убедить себя, что связка — просто ошибка, магическая аномалия, временное слияние ядер, не более. Она не смотрела на неё как на метафизическую петлю, не называла это зависимостью, не называла никак. Просто игнорировала. Как ребёнок, который зажмуривается в надежде, что чудовище исчезнет, если перестать на него смотреть. Она просыпалась в поту, с дрожью в пальцах, с болью в мышцах, будто каждую ночь сражалась с фантомами, и в какой-то степени это было правдой. Сны приходили тяжёлые, с запахом гари, с лязгом металла, с криками, которые нельзя было заглушить даже водой, даже зельем, даже криком в подушку. Магический отдел предлагал блокировку, как и когда-то Нарцисса. Быструю, почти безболезненную. Простая формула. Кусок памяти — в капсулу, под печать, подальше от разума. Но Гермиона отказалась. Это было бы предательством. Перед собой. Перед погибшими. Перед всем, что она прошла, и всем, кем стала. Боль была якорем. Напоминанием. Она выбрала жить с ней. Или, скорее, несмотря на неё. Она приходила в Малфой-Мэнор раз в неделю. Всегда в одно и то же время. Всегда с одинаковым лицом. Входила через парадную, проходила мимо эльфов, через холлы, как будто шла не в логово бывших врагов, а в стерильный офис. Строго протокол. Строго отчёт. Никаких разговоров, никаких пауз, никаких взглядов, кроме тех, что требовались для установления магической стабильности. Беллатрикс первое время усмехалась, кривила губы, бросала саркастичные колкости, ожидая, что это обиженное молчание пройдёт. Как насморк. Как женское упрямство. Через пару недель. Через месяц. Но когда наступил август, и Гермиона всё ещё приходила ровно на десять минут, говорила ровно десять слов и уходила, не поднимая взгляда, — Беллатрикс начала злиться. По-настоящему. Не театрально. Не демонстративно. А глухо, опасно, с той самой ядовитой агрессией, которая не сразу видна, но чувствуется в каждой жиле. Она пыталась вывести Гермиону из равновесия. Говорила мерзости. Бросала обвинения. Намекала. Истерила. В какой-то момент даже нарочно уронила кувшин, чтобы привлечь внимание. Но Гермиона не реагировала. Не дрогнула. Не сорвалась. Лицо — как у аврора на допросе. Серое. Каменное. Холодное. И это, больше всего, выводило Беллу из себя. Связка же не отпускала. Она чувствовала всё: и как Гермиона хранила спокойствие снаружи, и как внутри её будто сжимало изнутри. Туго, медленно, болезненно. Заставляя сердце срывать удары в пустоту. И именно тогда Беллатрикс поняла — Гермиона убегает не от неё. Она убегает от себя. А Гермиона… Гермиона пыталась жить. По-настоящему. Сломано, по частям, но жить. Она согласилась на работу в Министерстве. Не на полную ставку — мозг всё ещё отказывался жить по календарю, тело просыпалось от резких звуков, зелья концентрированного бодрствования были ей ближе, чем чай. Но она приходила. Работала с архивами. С закрытыми делами. С документами, в которых были имена убитых, выживших, исчезнувших. Иногда — своё. Имена вызывали дрожь в руках, но она продолжала. Потому что остановиться значило умереть. Хоть и не телом. Она даже начала ходить к маггловскому психотерапевту. Раз в неделю, вечером. Садилась в кресло, говорила, что была в горячей точке. Не называла Хогвартс. Не говорила «магия», «война», «Пожиратели». Просто — горячая точка. Потери. Люди. Угрозы. Страх. Голос её дрожал только в одном моменте — когда терапевт спросил, есть ли у неё кто-то близкий. И она впервые сжалась. Не соврала. Но и не ответила. Просто промолчала. Потому что слова — не вмещали связку. Не вмещали Беллатрикс. Попытка нормальности была отчаянной. Её пригласили на свидание — молодой аврор, из нового набора. Милый. Осторожный. Слишком вежливый. Он смеялся над её сарказмом, приносил цветы, говорил, что у неё «особенные глаза». Гермиона улыбалась. Кивала. Принимала. Даже поцеловала его. Однажды. Потом — ещё. А затем — попробовала заняться с ним сексом. Это было как пить воду после вина. Безвкусно. Сухо. Без искры. Он прикасался к ней — а связка вспыхивала болью. Магия отзывалась раздражением, а потом — глухой яростью. Она знала: Беллатрикс чувствовала. Чувствовала каждое движение. Каждый вздох. И, скорее всего, бесилась. Ревновала. Ходила по комнате, ломая ногти о деревянные столешницы, материлась сквозь зубы, чувствовала каждый чужой палец, как вторжение. И всё равно Гермиона продолжала. Потому что выбора не было. Потому что либо жить — пусть даже плохо, скучно, пресно — либо сдаться. Она выбирала жизнь. Сломанную, серую, рваную. Но жизнь. Связка всё ещё была там. Но теперь — как зуб, на который не давишь. Который ноет только, если повернуться определённым образом. Она научилась не поворачиваться. Научилась не смотреть на дату. Не думать, как Беллатрикс проводит вечера. Не спрашивать, скучает ли та. Не думать — скучает ли сама. Только иногда, когда наступала ночь, когда сны возвращались, и руки сжимали простыню до хруста, — она чувствовала, как связка дрожит. Как будто где-то, за километры отсюда, кто-то тоже не спит. И ненавидит. И хочет. И помнит. Она пыталась продолжать. С Даниэлем. Молодой, тихий, с глазами цвета мокрой коры и вечной неловкостью в движениях, он был полной противоположностью всему, что в ней сейчас бушевало. Он гладил её ладони с такой заботой, будто боялся сломать, целовал медленно, внимательно, спрашивал, не холодно ли ей, не устала ли. Гермиона думала — перетерпит. Привыкнет. Она говорила себе: «Просто после яда язык не чувствует сахара. Надо подождать». И она ждала. Ждала, что тело перестанет вздрагивать, когда его руки скользят по талии. Ждала, что связка перестанет пульсировать, как шрам, реагируя на каждое постороннее прикосновение. Ждала, что будет легче. Но легче не становилось. И когда он говорил «ты можешь мне доверять», Гермиона сжималась. Потому что доверие звучало как угроза. Как капкан, в который она уже попадала. Когда он пытался быть рядом — она была груба. Сухая. Словно он мешал ей дышать. Он терпел. Понимал. Говорил, что всё пройдёт. Но Гермиона не хотела, чтобы проходило. Потому что это было не «всё». Это была она. В Министерстве она работала в созданном Отделе Расследования Последствий Войны. Не на оперативной позиции, конечно. Её никто не подпускал к миссиям, и она сама не просилась. Она работала с закрытыми делами — анализ, архив, восстановление хронологий. Иногда приходилось пересматривать записи допросов. Иногда — изучать личные артефакты павших. Она делала это тихо, тщательно, как будто искупала что-то внутри себя. Сидела за столом до поздней ночи, вглядываясь в фотографии, досье, обрывки писем, будто искала в них ответ, как жить дальше. Иногда ей казалось, что каждый документ обретает вес — как пуля, застрявшая между рёбер. Особенно когда в графе «статус» стояло слово «неизвестен». Потому что неизвестен значил: исчез. А исчезнуть — это самое страшное. Гермиона знала. Иногда приходили письма. От Нарциссы. На официальной пергаментной бумаге, с печатью. Короткие, но эмоционально выверенные. С нотками тревоги. Просьбами. Вопросами. Гермиона не отвечала. Только читала, вздыхала, сжимала пальцы — и откладывала в ящик. Беллатрикс звала её. Кричала. Угрожала эльфам. Аврорам. Требовала. Её голос рвался через связку, как крик через шрам. Сначала — злой. Потом — сорванный. Потом — тихий. Но Гермиона не поддавалась. Она появлялась раз в неделю. Отчитывалась. Проводила диагностику магической стабильности. Оставляла документы. Уходила. Без взгляда. Без комментария. Без дыхания, словно на задержке. Она пыталась наладить отношения с Гарри и Роном. Они собирались по пятницам в «Трёх мётлах». Говорили ни о чём. О погоде. О работе. О том, кто как спит. Не о войне. Никогда. Слово «война» не звучало, будто его изгнали из языка. Улыбки у всех были натянутые, как леска. Но они старались. Гермиона пила сливочное пиво. Гарри всё ещё морщился при слове «Министерство». Рон начал встречаться с Падмой. Гермиона кивала, улыбалась, радовалась за них. Но внутри была только пустота. Потому что каждый вечер, каждый чёртов вечер, когда она возвращалась домой, снимала мантию, заваривала чай — связка пульсировала. Словно кто-то на другом конце провода тоже сидел в темноте и ненавидел всё это с такой же силой. Психотерапевт, доктор Вэллс, мужчина средних лет с добрыми глазами и голосом, который никогда не поднимался выше полушёпота, спрашивал мягко. Гермиона рассказывала честно. Но обманчиво. Не про Беллатрикс. Не про магию. Про смерть. Про вину. Про то, как сны лезут в череп, как рой ос. Он выписал таблетки. Гермиона сначала отказывалась. Потом — согласилась. На ночь. Сначала стало легче. Потом — чуть мутнее. Потом — ровнее. Она перестала задыхаться по утрам. Но пустота осталась. Таблетки не стирали связку. Не глушили её. Просто — сглаживали углы. А ещё она злилась. На себя. На Даниэля. На Беллатрикс. На всё это чёртово молчание. Белла, конечно, чувствовала. И когда Гермиона целовала кого-то другого — Белла сходила с ума. Когда она плакала ночью — Белла чувствовала влагу под веками. Когда принимала таблетки — Белла ощущала, как магия становится вязкой. Но та не появлялась. Не писала. Не звала напрямую. Только через Нарциссу. Как будто гордость была выше тоски. Но Гермиона чувствовала тоску. По связке. По жару. По гневу. И от этого злилась ещё больше. Потому что всё, что между ними было, не должно было существовать. Не могло. Но существовало. Как шип. Как яд. Как часть её самой. И чем сильнее Гермиона старалась вытеснить это, тем глубже оно въедалось в кость. Тело, возможно, и могло не реагировать. Ум — ещё спорил. Но магия не лгала. И каждую неделю, когда она пересекала границу Малфой-Мэнора, связка оживала. Не сразу. Сначала как слабый импульс, фоновый зуд в груди, как после бессонной ночи. А потом — вспышка. Пульс под кожей. Ответ. Внутренний голос, который не был голосом. Не был словами. Но был ею. И ею же — в равной степени. С каждой неделей Гермиона надеялась, что притупится. Сотрётся. Сгниёт, в конце концов, как мёртвая плоть. Но нет. Оно пульсировало с прежней яростью. А иногда даже казалось — с тоской. Однажды, вернувшись домой поздно, после очередного визита, Гермиона встала под душ. Горячая вода стекала по телу, но связка не стихала. Она чувствовала, как в этот самый момент, где-то в другой комнате, в другом доме, кто-то сидит на полу, уткнувшись в колени, и сжимает руками плечи, будто пытается себя удержать. Беллатрикс. Гордая, злая, невозможная Беллатрикс, которая срывала глотку на эльфах, на стенах, на самой себе, потому что не могла найти в себе смелости признать, что скучает. Что тянет. Что ждёт. И от этого Гермионе становилось только хуже. Потому что она знала — если снова войдёт в ту комнату, если снова задержится взглядом, если снова хоть на секунду даст себе слабину — всё начнётся сначала. А она не выдержит второго круга. Даниэль всё ещё был рядом. Он не спрашивал. Он не давил. Просто был. Предлагал ужины. Прогулки. Касался её ладони, будто боялся обжечься. Иногда Гермиона позволяла себе забыться. Закрывала глаза. Притворялась. Не собой. Не той, что кричала в спальне Малфой-Мэнора, вгрызаясь в чужую кожу. А кем-то другим. Тем, кем хотела быть. Но иллюзия держалась недолго. Потому что связка — та не позволяла забываться. Она отзывалась даже на фальшь. И когда в её голове звучал голос Беллы, злой, хриплый, издевающийся — «Что, грязнуля? Неужели твой аврор не справляется с заданием?» — Гермиона чувствовала, как кровь закипает. Не от страсти. От ярости. На себя. На Беллу. На этот чёртов узел, который не развязать. Работа держала её на плаву. Личные дела бывших Пожирателей, бумажные сводки о заключённых, магическая статистика дестабилизации ядер. Она вгрызалась в строки, в числа, в почерки, как в мясо. Словно каждый листок — это борьба за сохранение себя. Писала отчёты. Помогала с классификацией магических последствий. Начала консультировать по адаптации бывших узников Азкабана. Парадоксально, но именно с ними ей было легче. Они не спрашивали. Они не ожидали. Они просто сидели напротив, с потухшими глазами, с голосами, как пепел. И в них было что-то общее. Сломанные, выжившие, отбракованные миром. Письма от Нарциссы приходили всё чаще. Без нажима. Но с тревогой. Беллатрикс стала хуже. Не ест. Не спит. Бросает вещи. Бьёт зеркала. Нарцисса не умоляла, нет — просто информировала. Но каждое слово било точно по связке. Гермиона сжимала зубы, проглатывая боль, и продолжала жить. День за днём. Неделя за неделей. До тех пор, пока однажды, во сне, не почувствовала, как что-то в связке дрогнуло. Резко. Необычно. Будто кто-то сорвался. Или — упал. И она проснулась в холодном поту, сжав грудь, не понимая, от чего так колотится сердце. И первым, что пришло в голову, было: с ней что-то случилось. И это знание, эта паника — были не логикой. Были связкой. Было как обрыв провода, по которому вот-вот должна пройти команда: действуй. Или потеряешь навсегда. Подушка была влажной от пота, ладони дрожали, дыхание сбивалось в хаотичных рывках. Связка — не просто дрогнула, она дернулась, будто кто-то рванул её с другой стороны со всей магической мощью. И это не был зов. Это была агония. Она села на кровати, опустив ноги на пол, и замерла, глядя на спящего рядом Даниэла. Он лежал спокойно, чуть поджав под себя руку, волосы упали на глаза, дышал ровно, не подозревая, что в этот момент в другом доме кто-то истекает кровью ради того, чтобы выдернуть Гермиону из этой комнаты, из этой ночи, из этой попытки быть нормальной. Она встала. Осторожно. Молча. Без заклинаний. Только движения — медленные, выверенные, собранные. Накинула рубашку, застегнула джинсы, забрала палочку и, не оборачиваясь, вышла в коридор. Тишина квартиры казалась давящей. Ненастоящей. Как будто весь этот мир, мир, где можно просыпаться рядом с нормальным человеком, ходить на работу, есть еду без привкуса пепла, — был фантомом. Аппарировала у самого барьера Малфой-Мэнора. Авроры у поста, двое, которые знали её лицо, шагнули вперёд настороженно. Один — молодой, с ястребиными чертами лица — вскинул бровь. — Грейнджер? Что-то случилось? — Внеплановая проверка, — ответила она быстро, не позволяя голосу дрогнуть. — По связке. Вход разрешён? Они переглянулись. Второй, старший, кивнул, сделав пометку в блокноте. Гермиона уже проходила мимо, не слушая, как один из них что-то бормочет себе под нос. Она чувствовала, как связка пульсирует. Жжёт. И, судя по всему, уже треснула. Не оборвалась, нет — но что-то было совсем не так. Дом встретил её тишиной, натянутой, как струна. Воздух был тяжёлым. Пропитанным железом. Она прошла внутрь, шаги звучали гулко, и уже на втором пролёте лестницы услышала крик. Женский. Уставший. Разъярённый. — Ты сошла с ума, Беллатрикс! — голос Нарциссы, сорвавшийся, почти хриплый. — Тебя же сейчас в Сент-Мунго отправят, и, клянусь, я не буду вытаскивать тебя оттуда! Ответа не последовало. Только звук чего-то хрупкого — стекло, кажется — разбившегося о стену. Гермиона, сжав зубы, ускорила шаг. Она чувствовала, как с каждым метром связка становится острее. Колется. Тянет. Как будто белые нити внутри груди закручивались в спираль, готовую разорваться. Она ворвалась в комнату, резко толкнув дверь, и мгновенно ощутила запах — кровь. Свежая. Тёплая. Настоящая. Нарцисса стояла у стены, прижимая ладонь к губам, бледная, как мрамор. В центре комнаты, на полу, в луже своей крови сидела Беллатрикс. Рубашка на ней была разрезана, живот и бёдра исполосованы лезвием. Глубоко. Специально. Вены на запястьях вскрыты. Но заклинание было наложено — слабое, самодельное, чтоб не дать ей умереть, но и не остановить боль. Чтобы текло. Чтобы тянуло. Чтобы тьма пришла. — Ты… — выдохнула Гермиона и подалась вперёд, подбегая. Нарцисса отступила, пропуская её, и лишь покачала головой, без слов, потому что слова здесь были не нужны. Всё было видно. Гермиона упала на колени, схватив Беллу за плечи. — Какого чёрта ты творишь? — Работает же, — прохрипела Беллатрикс, подняв на неё глаза. Они были мутными. Красными. Но живыми. — Ты пришла. — Потому что связка чуть не лопнула, идиотка! — Гермиона уже держала палочку, на ходу шепча исцеляющие заклинания. — Потому что если ты сдохнешь, я тоже сдохну, в случае если ты забыла, как работает эта хрень! — Приятно знать, что хотя бы смерть держит тебя рядом, — выдохнула Беллатрикс и усмехнулась, но губы дрожали. — Не играй со мной, — процедила Гермиона, залечивая рваную рану на боку, кровь хлынула ей на ладони, и она вытерла её о край собственной рубашки. — Ты с ума сошла? Что ты себе придумала? Что я брошусь к тебе в объятия? Что испугаюсь? Что почувствую вину? — Нет, — Белла моргнула. — Я просто хотела, чтобы ты, наконец, пришла. Не по протоколу. Не с часами в руке. А как человек. Как… ты. — Я не твоя, — рявкнула Гермиона. — И это — не любовь. Это психоз. Это привязанность через страдания. Ты изуродовала себя, чтобы манипулировать мной! — Так ты и раньше это терпела, — злобно усмехнулась Беллатрикс. — Чем эти порезы хуже того, что было в мае? А? Там было больше страсти. И стоны были громче. — Замолчи, — прошипела Гермиона, стиснув зубы так сильно, что челюсть заныла. — Это не смешно. Ни капли. Ты… — Я скучала, — выдохнула Беллатрикс, и голос у неё сорвался, словно что-то внутри оборвалось. — По тебе. По твоим взглядам. По твоему дыханию рядом. Я ненавижу, что ты ушла. Я ненавижу, что ты смогла. А я — нет. Я… я даже зеркало разбила. Чтобы не видеть, как ты исчезаешь из меня. Гермиона замерла. Рука с палочкой дрогнула. Лицо исказилось. Болью. Отвращением. И, что хуже всего, сочувствием. Она не хотела чувствовать это. Не хотела жалеть её. Эту ведьму. Эту сумасшедшую, жестокую, невозможную ведьму, которая ломала всех, кто её любил. Но связка внутри дрожала. Билась. И не давала забыть. Не давала отстраниться. — Ты… — выдохнула Гермиона. — Ты больна, Беллатрикс. По-настоящему. И я не могу тебя вылечить. — Я не прошу лечить, — шепнула та. — Просто останься. Хоть на минуту. Без протокола. Без отчёта. Просто… будь. — Ты хочешь, чтобы я сдохла вместе с тобой? — язвительно спросила Гермиона, отступая, но не поднимаясь с колен. — Или ты хочешь, чтобы я осталась и смотрела, как ты калечишь себя, чтобы не отпустить? — Я хочу… чтоб ты меня почувствовала. Хоть немного. Как раньше. — Я чувствую. Каждую ночь. Каждую чёртову вспышку. Когда ты злишься. Когда ты плачешь. Когда ты… себя режешь. Ты думаешь, это приятно? Думаешь, я хочу это видеть в голове? Ощущать в теле? — Тогда оставайся. Чтобы не пришлось. Гермиона поднялась. Молча. Заклинания уже сработали — кровь остановлена, швы почти незаметны. Тело восстановлено, но суть — нет. Ничто в Беллатрикс не было целым. И, чёрт подери, ничто в Гермионе тоже. — Я останусь. На эту ночь. — Голос был тихим. Ровным. Холодным. — Но не ради тебя. Ради связки. Ради себя. Потому что, если ты умрёшь — я умру тоже. И, поверь, я не настолько тебя люблю, чтобы умирать рядом. Беллатрикс засмеялась. Хрипло. Почти беззвучно. И заплакала, не переставая смеяться. А Гермиона стояла рядом, чувствуя, как связка пульсирует снова. Уже не болью. А жаром. Вечным, неизбывным жаром, который нельзя было выжечь. Только прожить. До конца. Гермиона всё ещё стояла, чувствуя, как в ней всё стягивается в один тугой узел — не связка, не магия, а что-то гораздо глубже. Как будто сама суть её, сросшаяся с чем-то тёмным, острым, необратимым, начала тихо звенеть от напряжения. Беллатрикс лежала на полу, откинутая, как сломанная кукла, но смотрела не снизу вверх, нет — смотрела, как равная. Как хозяйка положения. Как хищник, чуть не сорвавшийся с цепи. Гермиона отвела взгляд, будто пыталась выдернуть себя из этого залипающего взгляда, и в этот момент услышала шаги. Чёткие, быстрые, нервные. За спиной. Щёлкнула дверь. — Я могу оставить вас? Или побыть здесь? — голос Нарциссы был ровным, но под ним сквозила сталь. Беспокойство. И раздражение. И, возможно, тихое отчаяние. — Иди, Нарцисса, — выдохнула Гермиона, не оборачиваясь, голос сорвался на низкое, уставшее рычание. — Прости. Просто… иди. Нарцисса вздохнула, коротко, почти театрально, но в её усталости не было игры. — Я писала тебе. И говорила, что всё плохо. Что она… рвётся по швам. — Я знаю, — процедила Гермиона и одним жестом палочки убрала с пола остатки крови, разбитое стекло, запах железа. Всё исчезло. Как будто и не было. Комната снова стала чистой. Но холодной. Как больничная палата. Нарцисса ничего не ответила. Только слегка качнула головой и, не дожидаясь дальнейших слов, вышла, прикрыв за собой дверь. В комнате стало ещё тише. Будто магия тоже затаила дыхание. Гермиона перевела взгляд на Беллатрикс. Та всё ещё лежала, вытянувшись, измождённая, но с лицом, на котором было что-то… бесстыдно довольное. — Поднимайся, — хрипло сказала Гермиона и наклонилась, подхватывая её под руки. — Сама ведь не дойдёшь, раз так по-умному всё рассчитала. — О, а ты когда-нибудь устанешь командовать? — прошипела Беллатрикс, но, вопреки тону, позволила себя поднять. Её тело было тяжёлым, как будто пропитано свинцом. — Или тебе просто нравится таскать меня, пока я вся такая израненная и жалкая? — Мне нравится, что ты хотя бы не орёшь, — огрызнулась Гермиона, с трудом усаживая её на кровать. — Хотя, нет. Тебя даже в агонии не заткнуть. Забыла. Беллатрикс усмехнулась, устало, но не без искры. И смотрела. Смотрела так, будто впивалась взглядом в кожу, в вены, в саму суть. Словно боялась моргнуть и упустить. Будто каждый её нерв, даже теперь, был натянут на то, чтобы просто быть рядом. Видеть. Чувствовать. Хотеть. Гермиона села в кресло напротив. Не на кровать. Не ближе. Она понимала: если поддастся сейчас — всё рухнет. Всё, что она строила. Эти недели. Эти попытки жить. Эта новая жизнь, склеенная на лживых улыбках и безвкусных поцелуях. Всё разлетится, стоит ей коснуться её. Хотя бы пальцами. Хотя бы тенью мысли. Беллатрикс лежала, руки раскинуты, глаза полуприкрыты, губы чуть приоткрыты, как у спящей, но Гермиона знала — она не спит. Она впитывает. Пьёт её, как вода пустыню. С жадностью. С алчностью. И всё равно ей будет мало. — Ты выглядишь, как чёртов герой военных хроник, — прошептала Беллатрикс, не открывая глаз. — Прямо так и вижу заголовок: «Она пришла спасти ведьму, которая её уничтожила». — Замолчи, — ответила Гермиона. Ровно. Без эмоций. — Или я тебя сброшу на пол. — Как грубо. А ведь я тут почти умерла. — Ты даже в смерти будешь язвить, Белла. — Только с тобой, грязнуля. — Была бы у тебя хоть капля разума… — Не было. И не будет. — Она приоткрыла глаза. — А ты всё равно пришла. — Я пришла, потому что, если ты сдохнешь — я тоже. Уж прости, но самосохранение у меня пока ещё срабатывает. Беллатрикс усмехнулась. Плавно, чуть ли не лениво. И снова закрыла глаза. — Но ты скучала. Гермиона сжала подлокотники кресла. До побелевших костяшек. — Прекрати. — Скучала, — повторила Белла тише. — Я чувствовала. По связке. По дрожи. По жару. По тому, как ты не спишь, когда я не сплю. Как ты вздрагиваешь, когда я рву себе кожу. Как ты горишь. Даже если сидишь в своей красивой квартире. Даже если с этим своим… как его там? — Не твоё дело. — Всё моё. Мы теперь связаны, помнишь? Ты — моя кукла. А я — твоя игла. Хотела как лучше, а вышло, как всегда. Магия любит парадоксы. Гермиона молчала. Она не могла оторвать взгляда. Даже сейчас. Даже зная, что всё это — шантаж. Манипуляция. Болезнь. Даже зная, что в ней самой уже давно всё прогнило. Всё, кроме этой адской тяги к ней. Потому что, мать его, даже сейчас, полумёртвая, безумная, Беллатрикс была прекрасна. Не просто красива — не в том, обычном смысле. А именно прекрасна. Как шторм. Как остриё. Как нечто, что должно уничтожать, но ты всё равно идёшь навстречу. И возраст ей шёл. Проклято хорошо. С каждой морщинкой. С каждой новой линией. Она была как вино, тёмное, вязкое, с горечью, но от которого кружилась голова. И если Гермиона и ненавидела себя — то прежде всего за то, что хотела снова попробовать. Хоть глоток. Связка внутри дрожала. Звала. А ночь, за окнами, становилась всё темнее. Гермиона выдохнула, медленно, как будто с этим выдохом собиралась вытолкнуть из груди нечто большее, чем просто усталость. Она провела ладонью по лицу, смахивая пот и злость одним жестом, и посмотрела на Беллатрикс. Та лежала на подушках, бледная, губы пересохшие, кожа — как старый пергамент, натянутый на острые скулы. Но даже сейчас в её взгляде плескалось что-то жгучее, болезненное, как яд, что накапливается медленно, но неизбежно отравляет всё внутри. — Чего ты этим хотела добиться? — голос Гермионы был низким, хриплым, но сдержанным. — Чтобы я пришла? Вот она я, Беллатрикс. Здесь. И что дальше? Что тебе ещё нужно? Беллатрикс медленно облизнула губы, как будто этот жест требовал всех оставшихся сил. Глаза её прикрылись, и она прошептала срывающимся голосом: — Я не думала, что ты будешь дуться так долго после того… разговора. Гермиона фыркнула, откинувшись в кресле, как будто весь воздух в комнате вдруг стал тяжелее. — Разговора? Ах, ты про тот гениальный монолог о том, как мерзко думать, будто с тобой возможны какие-то отношения? — в её голосе зазвенел ледяной смех. — Поверь, я не дулась. Я просто… поняла, что ты не дашь мне того, что я хочу. И начала жить. Без тебя. Беллатрикс слабо открыла глаза. В них не было обычного огня, но была настойчивая, ломкая тоска. Она повернула голову, словно с трудом выдерживая собственное тело, и глянула прямо в глаза Гермионе. — А чего ты хочешь? — хрипло, но без насмешки. — Действительно… отношений? — Я уже всё услышала, — перебила Гермиона, резко, без пауз. — Тогда, в мае. Не стоит повторяться. Поднимать эту тему я не собираюсь. И нет — тогда у меня было… помутнение. Мне казалось. Я… была на грани. А ты — отрезвила. Быстро. Жестоко. И, может быть, за это спасибо. Ты снова стала собой. А я… стала немного свободной. Беллатрикс сморщилась. Лицо её дёрнулось, как будто по нему пробежала судорога. — Я не хотела, чтобы ты исчезла. Совсем. Это было… не так. — Правда? — Гермиона усмехнулась, но без радости. — А я почему-то запомнила, как ты постоянно прогоняла меня и желала, чтобы я свалила. Я просто сделала, как просили. Ушла. Начала строить жизнь. Без твоих оскалов. Без твоих… вспышек. Без угроз и кровати, в которой не было ни капли нежности, только хаос. — Это не так, — выдохнула Беллатрикс. — Нет, Белла. Именно так. — Гермиона поднялась с кресла, шагнула ближе, нависая, и в голосе её появилась глухая ярость. — Я выстраивала свою чёртову жизнь по кирпичу. Терапия. Работа. Люди. Сдержанность. Я училась быть нормальной. Хотела быть нормальной. А ты… ты снова выдернула меня обратно. За волосы, как проклятая сирена. Только не песней, а порезами на собственной коже. — Потому что ты молчала. Исчезла, — процедила Беллатрикс. — Как будто тебя не было. Как будто всё… это… — она кивнула на невидимое между ними, — было пустым. — Это было адом, Белла. И я не хочу туда возвращаться. — Гермиона снова выдохнула. — А ещё… мой мужчина сейчас лежит один в кровати. Один. Потому что я, идиотка, сорвалась с места и прилетела к тебе. На вспышку боли. На твой крик в связке. Потому что ты опять решила поиграть в умирающую ведьму. Потому что ты манипулируешь. Постоянно. Беллатрикс резко дёрнулась. Словно ей в живот вонзили клинок. — Мужчина? — голос стал вязким, словно сгусток яда. — Мужчина у тебя? — Да, Белла. Представь себе. — Гермиона села обратно, скрестив руки. — Живой. Нормальный. С чувством такта и теплом, а не с болью в глазах и резаным смехом. Он не орёт. Не режется. Он просто… рядом. Когда нужно. Без театра. — Ты… ты трахаешься с ним? — прошипела Беллатрикс, голос дрожал. — Прямо во время нашей связки? — Я живу, — отрезала Гермиона. — И мне не нужно твое одобрение. — А он хороший? — Белла щерилась, как раненый зверь. — Ласковый? Чистенький такой, гладенький? Тебе это нравится? Когда тебя гладят, как кошку? — Я сказала — замолчи. — Гермиона сжала кулаки, пальцы побелели. — Я здесь не для того, чтобы слушать твою ревность. Не для того, чтобы оправдываться. И уж точно не для того, чтобы снова упасть в твою постель, потому что ты, в своём бесконечном нарциссизме, решила, что никто, кроме тебя, не имеет права меня касаться. — Потому что они не чувствуют тебя, как я, — прошептала Беллатрикс. — Они не знают, как ты дышишь, когда тебе страшно. Не слышат твой смех сквозь ярость. Не знают, как ты хрипишь, когда тебе больно. Я — знаю. Я слышу всё. Я живу в этом. — Это болезнь, Белла. — Гермиона прошипела. — Не любовь. Не привязанность. Это чёртова патология. — Тогда почему ты здесь? Наступила тишина. Острая. Давящая. Связка дрогнула, вспыхнула и снова успокоилась — как дыхание. Как память. Как неизбежность. Гермиона не ответила. Просто смотрела. На неё. На эту сломанную, упрямую, острую, опасную ведьму, которая лежала перед ней с полутухлым огнём в глазах и с проклятой жаждой на губах. — Потому что ты хочешь чувствовать. Как раньше, — прошептала Беллатрикс. — Потому что ты скучаешь по боли. По правде. По магии, которая не врёт. — Потому что ты умираешь, идиотка. — Голос сорвался. — И я не могу позволить тебе сдохнуть. Не из жалости. А потому что иначе я умру вместе с тобой. Беллатрикс медленно усмехнулась, уголки губ дёрнулись, глаза засверкали. — Ну, наконец-то… что-то живое. Я уж думала, ты стала полностью… бумажной. — Засунь свою поэзию в глотку, — устало прошептала Гермиона и прикрыла глаза. — Мне нужно подумать. Без твоих игр. — Можешь подумать. Только… останься. И Гермиона сидела в кресле. Сжимала зубы. Слушала, как ровно и медленно дышит Беллатрикс. Слышала, как связка внутри стихает. И как что-то тёплое, опасное, снова начинает расти в груди. Нечто, что невозможно назвать. Но невозможно и убить. Прошло, может, полчаса. Может, целая жизнь. Часы в этом доме никогда не тикали ровно — как будто сам Малфой-Мэнор отказывался подчиняться линейности времени, запутывая его, как паутину на сквозняке. Гермиона всё так же сидела на том же месте, одна нога перекинута через другую, подбородок упёрт в ладонь. Беллатрикс дремала — или делала вид. Лицо было всё ещё бледным, но цвет в губы начал возвращаться, и дыхание стало ровнее. Магия внутри связки ощущалась как пульсация — не рвущая, не зовущая, просто существующая. Занозой под кожей, которую не вынуть, если не срезать всю ладонь. Гермиона изучала силуэт на кровати. Всё в Беллатрикс раздражало и тянуло одновременно. Противоречивая, как война. Красивая, как пожар. Даже сейчас, почти в коматозном состоянии, она выглядела так, будто могла вскочить и вцепиться в горло. Она умела быть прекрасной в боли. Как будто разрушение и было её естественной средой. И это сводило с ума. Потому что Гермиона ненавидела это — и себя за то, что не могла оторваться. — Ты всё ещё здесь, — хрипло выдохнула Беллатрикс, не открывая глаз. — Не ушла. Это уже прогресс. — Я здесь, потому что у нас связка, — отозвалась Гермиона. — Потому что, если ты снова прольёшь столько крови, я это почувствую. Мне плевать на драму, Белла. Но я не собираюсь умирать из-за твоей театральности. Беллатрикс фыркнула, уголок губ дёрнулся. — Не драматизируй, грязнуля. Это не было театром. Это была… проверка. — Проверка?! — голос Гермионы стал стальным. — Проверка чего, чёрт побери? Моей устойчивости к бреду? Моей реакции на самоубийственные наклонности? — Твоего равнодушия, — прошептала Белла. — Я хотела убедиться, что тебе… плевать. Что ты можешь не прийти. — Я и правда могу, — сжала челюсть Гермиона. — Но ты не оставляешь мне выбора. Как всегда. Ты лезешь под кожу, выдавливаешь кровь, и потом смотришь — останется ли кто-то рядом. Очень удобно. Только, может, хватит? Беллатрикс наконец открыла глаза. В них было что-то нездоровое. Блестящее. Но уже не бешеное. — А ты всё ещё злишься. — Нет, Белла. Я устала. Это хуже. — Гермиона откинулась в кресле и посмотрела в потолок. — Я пришла сюда не как любовница, не как сотрудник Министерства. Как связка. Как часть тебя. Как приговор. И если ты хочешь, чтобы я была рядом — прекрати себя уничтожать. Потому что в следующий раз я не приду. И если ты решишь умирать — умирай одна. — Не сможешь, — прошептала Беллатрикс. — Ты почувствуешь. Ты сорвёшься. Потому что мы сшиты одной иглой. — Я справлюсь. — В голосе Гермионы было больше стали, чем в клинках. — Я справлялась с войной. С прикрытием. С телами, которые нельзя было опознать. С друзьями, которые перестали быть людьми. И с тобой — справлюсь тоже. Я просто не хочу. Потому что ты — всё ещё в этой голове. В этом чёртовом теле. Даже когда не касаешься. Беллатрикс не ответила. Только медленно повернула голову, смотря в потолок рядом с ней. — А он тебе нравится? — Кто? — Твой… как его там. Мужчина. — В голосе скользнула фальшивая непринуждённость, но слишком наигранная, чтобы обмануть. — Его зовут Даниэль. — Гермиона выдохнула. — И он хороший. Спокойный. Умный. Не орёт. Не издевается. Не делает вид, будто я — игрушка. Не требует доказательств чувств через кровь. Он… не ты. И это хорошо. — Но ты здесь. — Беллатрикс усмехнулась. — Потому что ты — рана. Незакрытая. И если я не обработаю её — она гноиться будет вечно. — А может, ты просто не можешь жить без боли? — А может, ты просто не умеешь иначе? Они снова замолчали. Тишина в комнате уплотнилась. Внезапно потемнело за окном — вечер спустился незаметно, как тень. Гермиона почувствовала, как связка дрогнула — не тревожно, а будто с облегчением. Она подалась вперёд и вздохнула, прикрывая глаза рукой. — Я не могу быть твоей. Не потому, что не хочу. А потому что ты не знаешь, что с этим делать. Ты разорвёшь. Как всё, чего касалась. — Может быть. — Беллатрикс глядела в потолок. — Но, возможно, ты единственная, кого я не смогу разорвать. Даже если захочу. — Потому что умрёшь вместе со мной? — горько усмехнулась Гермиона. — Нет. Потому что ты — уже часть меня. Нравится нам это или нет. Тяжёлое молчание снова растянулось между ними, как старый, привычный плед — колючий, но тёплый. Гермиона встала, подошла к кровати и наклонилась, чтобы поправить покрывало. Беллатрикс не шевельнулась. Только глаза её впились в лицо Гермионы, будто пытались прочитать то, что та сама не могла выразить словами. — Отдохни. — Голос Гермионы был почти шёпотом. — Я побуду здесь. Немного. Но не из-за чувств. Из-за последствий. Если ты опять полезешь под кожу ножом — я уйду. И тогда уже навсегда. — Ты всегда уходишь, когда становится страшно. — А ты всегда калечишь, когда становится тепло. — Может, мы идеальны друг для друга? Гермиона посмотрела на неё. Долго. Медленно. — Мы — катастрофа, Белла. — Самые красивые катастрофы — это те, от которых нельзя оторвать взгляд. И снова тишина. И снова жар связки — не как пламя. Как медленная угольная жара, что остаётся после выгоревшего костра. Уже не обжигает. Но и не уходит. Слишком живое. Слишком знакомое. Слишком настоящее.