Существо

      Распластав бесперые крылья, железная коробка плавно сдвинулась с места. Закрылки дрожали, вытягивались и дыбились, как кошки. Пассажир подметил, что большая железная птица — живая и дышит, но не как птица, а как рыба, через жабры: огромные, железно-резиновые и переплавляющие воздух в кислоту. В салоне сидело с сотню человек, за кабиной экипажа — с десяток, особо желающих комфорта, впереди разглядывающего влажную взлетную полосу Эдмунда Шклярского — трое, рядом — еще раз-два. Но чувствовал он себя последним человеком на Земле.       Самолет отрывается от полосы и кровь плещется в теле, словно в полупустом стакане. Гравитация тянет обратно, к привычному наземному существованию, но он так привык к перелетам, что ему они не приносят больше ни радости, ни страха, ни успокоения: это обязательная процедура, доступный метод перемещения по крохотной планете. Однако, спустя время, каждый тур он припоминал с упоением и довольством от выполненной сверхзадачи: если реквизит не ехал за ними по земле — назревала борьба с досмотрщиками и таможенниками за право музыкально-инженерной техники погрузиться в багажное отделение. Если самолет опаздывал — они, часто все вместе, исследовали аэропорты чужого города, посмеиваясь над капиталистическими замашками дьюти-фри, ставящих на безвкусные черные очки ценники, превышающие пять фигур. Если перелет занимал больше четырех часов — через шутки давились постным, потерявшим вкус хлебом и кислым соком. Если на креслах были телевизоры — Стас или Марат обязательно делились наушниками и включали какой-нибудь новый иностранный фильм, чтобы после посадки завести ожесточенный спор по поднятым в нем темам. Если лететь нужно было больше шести часов или в ночь — они дружно объявляли отбой, и кто-нибудь боролся за место у иллюминатора, чтобы уснуть, наблюдая за движением небесных тел. Но, если бы у него был выбор — застрять навечно в адском кипящем котле или провести однообразную, одинокую вечность в самолете, он бы выбрал котел.       Массивное крыло не разрезало частицы влажного белого воздуха, а тонуло в них, терялось из виду, только сигнальные маячки всполохами прорывались через туман. Перед уставшими глазами навигационные огни выхватывают из туч снежинки, через минуту головокружения из обволакивающей самолет серости выныривает пласт звездного неба, обширный и бескрайний. В туре по расписанию пустое место: неделя с хвостиком отдыха, и ей нужно было найти применение. Они и нашли: интервью-концерт, в Петербурге, через четыре дня. Половина команды оргов сетовала на постоянные перебежки от центра России до запада, а другая половина, страдающая завидных размеров шилом, с готовностью отложила реквизит, свет, костюмы, ходули, первую половину команды, и села в самолет. Шклярский пока не задумывался над тем, уютно ли ему снова возвращаться в точку отправления, домой, когда до конца рабочего путешествия оставалось всего ничего, городов десять, но если бы он захотел над этим задуматься, обязательно бы пришел к выводу, что хоть дорога и разворачивает его спиной к финалу, к восточной половине страны, то все равно волноваться и обижаться было бы бесполезно — они в любом случае доедут до Владивостока, даже если не смогут неделю-другую провести в личном умиротворении дальних городов. Зато после встретят окончание тура, нагуляются, и, по своему обычаю, вернутся в родную обитель. И потом, на лето, снова уедут! В уединение с гитарным бренчанием, репетициями и мыслями о новой программе. Дорога, дорога, дорога и репетиции ждут их, как хозяев, в любое время года. Наш ковер — цветочная поляна, наши стены — сосны-великаны, наша крыша — небо голубое. Наше счастье…       — Извините! Не хотите местами поменяться? Я с двадцать пять Дэ, хочу к другу пересесть.       Корчемный. Они купили билеты в последний момент, и их всех рассадили по разным концам самолета, мариноваться в гордом одиночестве. Марату, кажется, после двух часов полета стало скучнее всех. Шклярский отвлекся от своей пестрой книги, улыбаясь тому, что после десятиминутного хождения по самолету в поисках незанятых или неспящих «своих» Марат выбрал его в качестве неблагодарного слушателя. Его товарищ выпросил место рядом и выгнал даму с ее законного В-12 на свой дальний двадцать пятый, усаживаясь в чужое кресло и упираясь длинными ногами в сиденье напротив.       — Мог бы и дотерпеть, всего часа три осталось.       — Я хотел вытравить кого-нибудь из бизнес-класса, но там наших нет. Ты сет-лист уже какой-нибудь набросал?       — Нет, зачем? Успеется.       Корчемный протянул ему свой посадочный билет с нацарапанным на обратной стороне списком песен, с первого же взгляда вызвавшим у Эдмунда несколько замечаний.       — «Русы косы»? Что-то у тебя больно весеннее настроение. И «Куклу» незачем, — он критично ткнул пальцем в витиеватое «Кукла из папье-маше :)». — Сто лет не пели. Акустика, конечно, но не то, — и вернул Марату его билет.       — Ну как! Народ требует романтики.       — Да, а визитки? Ты бы еще «Героя» вписал.       — «Герой», точно! — Марат подначивал его.       И изредка, с приходом вдохновенной скуки, ему удавалось сделать что-то с намерением наполовину, чтобы его друг с чувством взял дело в свои руки и дальше повел повозку своими силами. Чтобы никто не скучал, и чтобы лишний раз понаблюдать за мастером своего дела.       — Там времени песни на четыре. Убирай эти три. Хотя ты и сам это все знаешь.       Марат удовлетворенно потянулся в узком кресле. Он пробовал усмирить свою скуку, но настроение у него было приподнятое, и хотелось завязать разговор, что в похожих ситуациях бывало редко: все последние новости они обсуждали на земле, все жизненное, что можно было обсудить — уже было проговорено минимум по два раза, так что летали и ездили они молча, в железной коробке ничто не цепляло пытливых глаз             — Что читаешь?       — Паоло Коэльо. Алхимик. Перечитываю.       — А о чем? — Корчемный наклонился ближе, разглядывая обложку и примерно понимая, что «алхимики», это обязательно какая-нибудь эзотерика и философия, которая должна наталкивать на новые неизведанные мысли. Или фэнтези. Но это маловероятно, учитывая вкусы Эдмунда.       — Про поиск себя, следование за своей судьбой. Считай — про жизненные трудности.       — Дашь потом почитать?       — Да хоть сейчас, — Эдмунд закрыл книгу и сунул ее в руки товарищу, отворачиваясь к иллюминатору.       — А что, тебе не нравится? — Корчемный улыбнулся, глядя на обложку, узнав на нагруженном символизмом рисунке Урим и Туммим, и уже с большей благосклонностью открыл «Алхимика» в середине, наискосок читая простого содержания строки. — Легко написано. Про овец, торговлю… Не очень похоже на философию. Назови рандомную страницу.       Эдмунд задумался.       — Сто пятьдесят два. Просто темы в ней поднимаются уже давно изученные и понятные, через призму маленького человека, на новые мысли она меня не натолкнула. Но что легко написана — это не минус.       — Теперь строку. А как давно ты прочитал?       — Давненько… Кто-то предположил, что мне эти идеи будут близки. Может, и близки, но я не помню, чтобы они меня цепляли… Восьмая.       — И-и-и слово. А может сейчас они по-новому будут звучать? Когда время прошло. Зачем-то же ты ее поднял обратно.       — Третье. Сомневаюсь.       — «Встревожен». Чем ты встревожен?       — Что? — Шклярский отвлекся от созерцания облаков. Марат показал пальцем на третье слово с восьмой строки сто пятьдесят второй страницы, которое выбрал Эдмунд. — А. Ничем, вроде.       — Никогда не работает, — его друг улыбнулся ему, и Эдмунд, с вызовом сказав «дай сюда» вытащил «Алхимика» из его рук.       — Давай.       — Я думал, ты в это не веришь! — коллега с радостью кратковременного развлечения повернулся к нему корпусом. — С-с-сто-о семьдесят седьмая!       — Конечно не верю…       — Весь пятый абзац! — Марат наклонился посмотреть на начало новой главы, слушать готовясь с довольством.       — Ну-у, я тебе не аудио книгу читаю, — Шклярский было протянул «Алхимика» обратно, но все же себе под нос зачитал: — Так… «Сердце у меня заполошное. Мечтает, волнуется, тянется к женщине из пустыни. Все время о чем-то просит, не дает уснуть всю ночь напролет…» Мара-ат! Кто она, колись! Из пустыни! — и рассмеялся.       — Да ну! Фигня. А вообще прикольно написано, что, там еще и романтика? — снова перетягивая книгу на себя, Корчемный вчитался в «заполошное сердце» и попытался визуализировать словосочетание.       — Вроде того. Любовь поддерживает в дороге. Или ведет в дорогу. Как-то так.       Пролистав свеженапечатанные страницы, Марат покивал: — Я ее у тебя забираю. Не обессудь. Скучно.       — Да на здоровье.       Остаток пути они провели в компании молчания, друг друга, музыки в наушниках Эдмунда и пестрого «Алхимика», которого Марат начал читать почти с середины, чтобы заинтересовать себя достаточно для углубленного чтения с самого начала.       Сначала за стеклами иллюминатора — приближающиеся зигзаги стен Пулково. Затем — ловля чемоданов и хрупкого багажа в форме гитар, и такси до дома. Вся их банда разъехалась по домам, к своим семьям, но трем из четырех музыкантов в пути пришло сообщение: «Послезавтра в 4 ч на студии». Это они еще успеют выспаться, может даже отдохнуть.