Существо

      Как утомительная родная студия, когда ты должен быть в туре. По пути на место — минное поле из битума и гальки, в парадной — крошащаяся намазная лепнина, на креслах студии — оставленные перед отъездом одежда и гитары, а между стекол окон — одинокая мертвая или спящая пчела.       Когда Марат Александрович подъехал, опоздав на полчаса, на месте был только Эдмунд.       — Не последний! — зайдя с этими словами, он заработал себе один единственный взгляд от пишущего за фортепьяно Шклярского. — Сет-лист все-таки?       — Да, но не твой.       — Героя пиши, Героя, — Марат ответил, снимая легкую куртку и вставая над другом. Он уже закончил список и протянул его басисту. — Да нормально. Мы сегодня вообще зачем тут так здорово собрались? Собираемся.       — Я думал прогнать переходы, но вас не дождёшься.       — Это у тебя просто руки чешутся без гитары, еще денёк и ломка начнется.       В ответ — саркастичное «конечно».       Они не знали, стоит ли ждать остальных, поэтому заранее взяли инструменты и стали бессмысленно теребить струны, тихие под сильными пальцами. Марат сидел за столом, напротив от кресел, где расположились гитара, синтезатор и Эдмунд. Тот метался от струн к кнопкам, то повторяя мелодию, то забывая, и пытался поймать какое-то свое электричество. От соприкосновения его пальцев и клавиш по воздуху шла трещина, вдогонку его низкий голос разрывал бы ее до потолка, пуская по воздуху ток, как по медным проводам, но пока он не начинал петь, только раз за разом шептал одну и ту же фразу, подставляя ее под музыку.       Корчемный пытался ему аккомпанировать, но массивные, глухие струны студийного рикенбекера не успевали за быстрыми пальцами, и он забросил это дело, предпочтя подойти к Эдмунду ближе, чтобы послушать. Руки его солиста держали гриф в мертвой хватке, а струны звенели. Иногда он играл так, что казалось - порвет сталь. Вкупе с компьютерными технологиями его гитара звучала как утробный рык. И сам Шклярский умел издавать такие звуки, и еще музыкально тянуть согласные, хоть сила его связок и не была сравнима с громогласностью комбика. Марат вжался в стену позади кресел и наблюдал новую мелодию, звучавшую пока как эксперимент.       Синтезатор не прижился, и внимание перешло на гитару, Эдмунд выводил новую формулу звучания из тех, что уже существовали. От ля-ре-соль он перешел на нижние струны, и звучание той же мелодии поднялось до малых октав, что-то быстрое и жизнерадостное. И, может, совсем без басов.       Шклярский все-таки поймал свою музыку. Схватил ее за запястье и метнулся к бумагам, оставшимся на фортепиано, чтобы запечатлеть. Записанные ноты критично перечитал. Вернулся на место. Откинул голову назад, смотря на Марата.       — Зачем ты гитару бросил? Хорошо же получалось.       Басист растерянно пожал плечами. Эдмунд никогда ничего не говорил в процессе, не хвалил и не ругал, только потом выкладывал собранную информацию, когда для некоторых было уже поздно. Между всеми музыкантами устоялось негласное правило: «не мешай». Пятьдесят процентов их коллектива, состоявшего из четырех человек, было из тонких натур, которые сначала входили в состояние, а потом пытались из него выйти, чтобы хотя бы не умереть от голода и жажды, и перерывы в работе были для них отвлечением. Конечно, отец своего сына и сын своего отца. Один всегда ловит какие-то идейные волны, а второй закрывается дома или на студии на неделю-другую, и не может остановить себя, пока не сделает запланированного. Марат был благодарен, что он работал иначе, а то его склонность к скрытому перфекционизму погубила бы его окончательно. Уметь отдыхать — тоже заслуга. Его друг, кажется, не умел.       — Слушай, ты хоть поспать-то успел? — Корчемный решил увести разговор от музыки, потому что, по правде говоря, ему совершенно не хотелось брать в руки ничего струнного. Ему хотелось поговорить с друзьями или погулять на свежем воздухе, как пятикласснику. Он понимал, что Шклярский сейчас в потоке рабочем, и что с ним не стоит говорить ни о чем, кроме этой новой мелодии, которую он записал, или о туре, который скоро продолжится, но на это не было настроения. «Настроение» от слова «настрой», как «настрой гитару»… Резонный ответ, который сейчас даст ему Эдик, от слова «резонировать», как «резонаторное отверстие». Его худые плечи — как верхняя гитарная дека, а Корчемный не в ладах с собой и с этой унылой студией, это как «гитарные лады».       — Марат, мне сейчас меньше всего хочется сидеть на месте, ты же понимаешь. У меня настрой на дальний восток, — Эдмунд отложил инструмент и почти лег в кресло. Он, кажется, снова не мог уснуть ночью. Конечно, к регулярной смене часовых поясов он привык, а возвращаться по ним петлёй — нет, его тело все еще живет на пять часов вперёд.       — Да я знаю…       Корчемный отцепился от стены и, решив не скидывать с других мест инструменты и одежду, сел на пол у подлокотника кресла Эдмунда. Очень тоскливая позиция, причем не из-за чего.       — Не мерзни, — Шклярский заботливо наклонился над подлокотником.       — Да ну…       Корчемный мог любить, мог служить, мог по просьбе проигнорировать и отойти в сторону. Мог, как верный пес, опуститься на колени рядом с серым креслом, положить голову на чужие ноги, веером рассыпая белые волосы по черной ткани брюк. Но не имел права просить. Студия для того арендована, чтобы обсуждать политику, последние мировые новости и тексты новых песен, тут точно не должно беспокоить то, что прячется обычно за закрытыми дверьми. Тут везде расставлены их музыкальные игрушки, здесь нет сентиментальных фотографий, в руки просится не бутылка, а струнный, звенящий нотами смысл жизни. Но всех их порой настигает тоска по неизведанному, запоздалое желание, душевная просьба о новом. И тогда они собираются все вместе и говорят, как будто они родные. Не кровь связывает людей, а время — двадцать два года, тридцать шесть лет, сорок лет. Все те, кто был до и после — маленькая семья, спорящая, громкая, робкая, внимательная по мере возможности, и все никак не желающая распасться, объединенная когда-то тихим перебором струн и злой, бурной кровью. Корчемный, как и все до него, нырнул с головой в эту работу, словно вдруг получил крылья, и больше не оборачивался. И до сих пор горел.       — Марат?..       Он понял, что на протяжении пяти минут только и делал, что тяжко вздыхал, полу-лежа на полу, и ему хватило задора отшутиться:       — Я вот походу не выспался.       — Так ты бы написал, остался лучше дома!       Эдмунд не любил, когда кто-то пропускал созываемые им репетиции, но бесполезное сидение на месте вызывало реакцию не лучше.       — Я вас без меня бренчать не пущу, — Корчемный почти упрекнул, запрокидывая голову, чтобы встретиться взглядом с таким же уставшим другом, который удобно навис над ним.       — Так никого и нет, как видишь…       Эти слова призвали стук кроссовок о бетон в парадной и щелчок замка студийной двери. Продолжения разговора Марат сегодня не дождется.       — Хорош, я думал все уже разошлись.       — Ага! Так и планировал, да? Быстро!       Два Шклярских перекинулись дружелюбными замечаниями и почти улыбнулись. Эдмунд снова оживился при виде сына.       — Да у вас все равно посиделки, видимо, а не прогоны.       — Потому что тебя одного ждем! — Марат тоже встряхнулся и поднялся со своего положения под боком лидера. Делать нечего — сидеть без занятия было бесполезно, особенно когда Эдмунд обратно подхватил гитару, значит надо было идти на место и еще раз попробовать аккомпанировать легкой мелодичности Шклярского своей тяжелой студийной бандурой. Они и так знают свои партии, а пока работается Эдмунду — надо дожимать то новое, что появляется. Завтра они наверняка вывезут на том, что сегодня удалось посидеть вместе и по-новому размять пальцы свежей музыкальной идеей, а гонять давно вызубренные переходы не хотелось никому. В руки — бас, сзади — ставящий чайник Стас, а перед глазами…       — Работаем! — смурной, но готовый к укрощению струн лидер.