Существо

      Шклярский обнял его так, как никогда раньше никого не обнимал, кроме, может, родителей, в глубоком детстве. Прижался к его боку, положив на него спокойные руки. Ему показалось бы неправильным заключать его в кольцо объятий, сцеплять пальцы за его спиной или класть их куда-то вне поля зрения. Поэтому он прильнул к нему, как к стене, и притих. Осторожный жест, не отнимающий рук от прикрепленного к ним уставшего тела.       Эдмунд ощущал такое тепло, словно его звало сердце мира, и его это пугало. От мягкой ткани футболки — почти болезненное, жгучее ощущение на кончиках пальцев, как в первый раз, когда он взял в руки гитару и струны с непривычки драли кожу.       Было страшно. Почти неприятно. Непривычно. После десяти минут молчания сердце перестало бешено ухать в груди и белый шум в голове затих. Они привыкли друг к другу, и все в комнате успокоилось.       Марат не мог больше думать. Он устал, словно снова отпахал целый тур по стране, но совершенно без перерывов. Болела голова. Он подозревал, что опоздал на самолет. За окном было темно. А под ногами был зеленый мягкий ковер.       Шклярский смотрел в потолок. Он чувствовал, как на медленном огне закипает в нем забытое, неприятное чувство романтической симпатии. Оно мешало ему. Еще сегодня он записал несколько фраз, таящих в себе кипяток новой идеи, для песен или для книги, услышал в голове новую мелодию, а сейчас, ночью, он не мог их вспомнить, его сбивало биение чужого пульса под виском. Это не тот ритм и не то электричество в крови. Но он не протестовал.       Его басист пока не знал, куда себя девать. Он оставил попытки думать о том, как ситуация сложится дальше. Ему было плохо. Он всё ещё не понимал, чего хочет. Но что-то внутри него говорило: «Это здесь. Всё тут.» Шклярский рядом с ним хмурился.       — Эдмунд?       — М?       — О чем ты думаешь?       — Пока не знаю. Я пытаюсь вспомнить, какую партию сегодня придумал.       Корчемного это успокоило. Шклярский думал сейчас о работе, и это было привычно. Сейчас ему меньше всего хотелось еще чего-то необычного. Его лидер сжался в струну. То ли тревожился, то ли созерцал. Марату хотелось держать его близко к сердцу, как когда Шклярский шел по левую его руку, и в груди от этого колотилось желание.       Страх быть обнаруженными придет потом, после страха просто-напросто не найти успокоение внутреннее. Сначала Эдмунду хотелось подумать о том, что нужно разложить переполошившиеся чувства по полкам. Потом войти обратно в рабочий ритм. А потом уже начать бояться, что если шторка закрыта не до конца — кто-то из дома напротив, стоящего в пятидесяти метрах, увидит, что его басист раз в две недели целует его в висок, когда приходит на чай.