Существо

      Марат и не понял, когда стало «можно». Когда глаза его коллеги перестали источать вселенскую тоску и вечное ощущение предшествующего раздора. Когда они оба успели так сильно измениться, успокоиться, когда он стал смотреть на мир глазами не болезненного оленя в свете приближающихся фар, а смешливыми глазами обыкновенного взрослого человека. Нет, не обыкновенного. Все еще необыкновенного, но нашедшего в себе силы примирить борющиеся внутри сомнения. Когда его шутки стали более колкими, хитрыми и дружественными. Когда он начал смотреть чужим людям в глаза и ничего не бояться, потому что понял, как много знает и почти понимает о мире. Достиг нирваны, что ли.       А теперь, спрашивается, на кой черт ему, человеку, всю жизнь стремящемуся привести себя к минимализму, упростить себя настолько, чтобы радоваться обыденным мелочам, сдались любовь и привязанность? Но Корчемный недавно решил: любому существу хочется быть нужным. Даже такому существу, для которого единственным желанием является притихшая умиленная радость всему, что его окружает.       Корчемному просто не хотелось насылать на своего друга лишние волнения и будоражить его впечатлительный внутренний мир. Это, может, было бы даже и жестоко — так врываться в его чувства дальше дозволенного, пересекать их общий Рубикон, будить в нем ненужные ему размышления и требовать ответа, отрицательного или положительного. Но, по отношению к себе жестоко было бы терпеть, молчать и умереть с этим большим чувством в груди, так и не сказав вслух о том, что гложет. И этот вечный разрыв между эгоизмом и эмпатией тревожил его даже больше, чем возможность безответности.       Он знал, что Шклярский не будет ругаться с ним. Он выслушает, примет во внимание слова по типу «если ты не согласен — забудем этот разговор» и забудет, если ему этого захочется. Он примет здравое, логическое решение, которое сохранит его спокойствие и не разорвет Пикник на части, сделает все, чтобы не потерять друга и будет жить с этим. А Корчемный найдет отвлечение. Пообещал себе, что найдет.       Ему не нравилось проводить несколько последних лет в желании. Ему хотелось разрешения своей моральной дилеммы и окончательного выбора, но он временил с этим, боясь перемен. Смирение и тишина достались ему как побочный эффект. Ярко-желтый диван медленно поглащал его, Марат Александрович вжимался в его спинку. По ощущениям он падал в черную дыру и его конечности разделяло на атомы в форме спагетти, вибрация где-то в подкорке мозга замедляла бег крови до чувства обморожения. В глазах темнело. Он не понимал, чего конкретно боится, и был ли это страх. Слова покидали его губы размеренно и запутанно одновременно. Он не помнил, что сказал секунду назад. «Выслушай меня», «Я больше не могу», «Это важно». «Ты мне нужен. Я не могу без тебя».       — Марат, нам по девяносто лет. Уже поздно таким заниматься, ни ты, ни я для себя в этом ничего полезного не найдем.       В ответ на честное чувство голос Шклярского был равнодушен и доносился откуда-то из бочки.       — И что, что девяносто! Ты даже ещё не знаешь, что я хочу сказа…       — Не нужно этого.       — Нужно! Эдмунд! Черт возьми. Я хочу, чтобы ты знал, что у меня в голове, я устал от самого себя, — Корчемный не мог позволить себе роскоши выбирать слова. Торопился. — Мне нужно какое-то завершение. Я понимаю, как это все глупо с моей стороны, но… Я не знаю. Может, я просто слишком сильно привязался к тебе. Я не понимаю, что мне делать с моими желаниями. Подскажи мне. Помоги.       Эдмунд, как ожидалось, был ошарашен излишней искренностью просьбы. Если бы это был кто-то другой — он бы гнал его взашей, но с Маратом так поступить не мог.       — Объясни мне, что я понять не в состоянии, — он согласился. Для Корчемного объяснить себя было даже тяжелее, чем услышать «пошел вон».       — Я… М. Мне вроде как… Не хватает тебя. Мне плохо, когда ты далеко, плохо, когда ты рядом, но потому, что в последнее время я не могу найти в себе сил лишний раз позвонить или… Постоять рядом. Я постоянно хочу сбежать. Мне здесь плохо.       — Я заметил, — Эдмунд отвернулся от него. — Ты ведешь себя так же, как когда только пришел в команду. Ходишь нервный и грустный. Это хорошо, что ты не заболел, если честно. Я почти начал переживать.       — Лучше бы заболел! — Марат в сердцах воскликнул и обхватил голову руками. — Я так с ума сойду!.. Я не хочу говорить тебе громких слов, но… Не знаю. Я тогда думал, что люблю тебя. Но ты даже не лучший мой друг, не пойми неправильно. Иногда я просто хочу, чтобы меня любили, как сторожевую собаку. Я не знаю, что это, нетерпение, или жадность, но мне вдруг стало мало того, что я имею.       Эдмунд покивал. Марат снова забыл всё, что только что сказал. Для него самого эти слова не имели никакого смысла. Когда он только попал в Пикник, он чувствовал какой-то постоянный взрыв, что-то в его груди устойчиво формировалось, как умирает и возрождается далекая звезда. Сейчас он был не звездой, а комком нервов, каждый день, словно в бегах, постоянно думая о работе.       — Я тебя услышал. Ты не чужой мне человек, Марат. Мне хочется, чтобы ты был в добром уме и здравии. — На этих словах Корчемному показалось, что именно из-за Эдмунда он никак не может достичь ментального здоровья. — Что я могу для тебя сделать? Как мне ответить на твои слова?       — Ты просто… Мне нравишься, — это неуверенное признание — единственное, что пришло в уставшую голову Корчемного. Ему захотелось произнести эти слова, скорее из желания услышать их из своих уст, но он не подумал, как бесполезно это должно звучать для Эдмунда. Они оба скривились и отвернулись друг от друга. Такая глупая, детская фраза. Сейчас Марат пожелал себе провалиться под пол.       — За-а-абудь. Сейчас еще что-нибудь придумаю. — он попытался сменить ход разговора, резко ощущая самосознание и идиотизм ситуации.       — Ради Бога, Марат. Сначала подумай хорошо.       А вот это его басист принял как вызов.       — Я думаю, Эдик, я думал столько, что у меня голова уже квадратная от моего собственного бреда. И у тебя тоже, кстати, будет, потому что ты меня сразу не заткнул. Это ближе всего к любви. Переосмысли это слово. Оно, может, и слишком популяризированное на твой вкус, но тебе я такого точно еще никогда не говорил.       Шклярский улыбнулся. Марат, более робко, добавил:       — Скажи мне. Ты точно не хочешь позволить себе стать чьей-то последней любовью? Или ты опасаешься меня?       Эта фраза звучала почти заманчиво. Эдмунд бывал первой любовью, особенно раньше, миловидная юная мордашка с обложки виниловой пластинки. Бывал сторонним интересом, бывал увлеченностью, даже идолом, но он сомневался, станет ли он когда-то для кого-то последним.       — Такие эксперименты стоят дорого. Для меня, по крайней мере. Ты понимаешь, о чем я? Не о репутации.       Их разговор принимал форму дебатов. Корчемного это радовало.       — Ты боишься, да? Что тебе придется привязываться.       — Я и так к тебе привяза…       — Что надо будет думать о чем-то, кроме работы. Но я и так часть твоей работы. Я не смогу тебе помешать и не стану тебя останавливать. Мне просто нужно, чтобы ты знал, что мне с тобой хорошо. Мне отлично, даже. Я не знаю, чего я этим пытаюсь добиться, честно, нам не нужно, чтобы ты забивал себе голову…       — Ладно. Помолчи. Я понимаю, как ты мыслишь.       Эдмунд поднял руку и недовольно зажмурился. Корчемный закрыл рот.       — Тебе плохо от одиночества так же, как мне плохо от близости. Но я понимаю, что это другой случай… Ты уже придумал, чего именно тебе хочется добиться? Зачем это всё?       — Нет. Да. Наверное, я пока сам не уверен…       — Вот и торопишься. Нужно было сначала подумать.       — Эдик, — Корчемный мучительно откинул голову, пропуская руки сквозь пряди волос, вновь подвергаемый сухим упрекам товарища. — Я думаю уже четвертый год, я щас как тебе назову все то, чего мне хочется? Недельку хотя бы дай. А, в общем, забей.       Марат отвернулся, смотря в окно. Где-то там была Япония. Точно, там, за горизонтом. Шклярский в ответ тоже закрылся по рукам и ногам. Ему хотелось окончательно понять, что от него требуется, здесь и сейчас. Он мог допустить мир с идеей, что его хочет открыто любить человек, который находится с ним рядом практически 24/7, но нужно было еще и понять, что в себе несет это хотение. Эдмунд начал перечислять все вспомнившиеся хотелки привязанности:       — Давай от противного, выбирай. Эмоциональная близость. Физический контакт. Усиленное доверие. Свидания.       — Прекрати, ради Бога, перестань! Какие к черту свидания! — Марат воскликнул, но потом скромно, виновато посмотрел на друга, потому что не планировал повышать голос. — Это не то…       — Ну хотя бы обрисуй идею, что ты себе представлял, когда обдумывал последствия такого разговора? — музыкант выходил из себя.       Шклярский понял, что не добьётся четкости, и это один из факторов, который отталкивал его от идеи какой бы то ни было любви. Ему нужна была личная свобода и он ставил жесткие рамки: он всегда в движении, всегда с головой в работе, не любит излишних контактов, а от коллеги намерен требовать еще и профессионализма. Поэтому он, как с ребенком, начал упрощать задачу. Марат уже совершенно выбился из сил.       — С тобой же нельзя, как с человеком, блин. — басист опустил голову в холодные руки. — Поэтому я даже не начинал фантазировать на счет свиданий, или типа того. Я просто хочу… быть рядом. Как всегда. Но чтобы ты знал.       Шклярский уступил. Он сам не понимал, зачем сейчас требовал от Марата ясности. Просто ему было страшно. Как же он его успокоит, если сам неспокойный. Поэтому в первую очередь он начал думать о себе.       «Мне не хочется тратить эмоциональные силы на отношения, но он — спокойный и не обязывающий, с этим я справиться смогу. Наверное. Ему просто хочется, чтобы кто-то был рядом, и выбор пал на меня. Он никогда меня ни к чему не склонял и не лез в мою жизнь. Только сам в ней поселился. Но это моя вина.»       Все, кого Эдмунд не осмеливался душевно ценить до него, все упущенные часы глубокой привязанности избежали его жалости. Но в эти последние годы, в свете рутинных туров, рисования, писательства, пятнадцатиминутных перерывов в гримерке, не хватало чего-то еще. Любовь у него вызывала те же симптомы, что и психоз, и в добавок к этому не хотелось бы, чтобы она была невзаимной — снова придется пережидать, думать о чем-то кроме работы, терпеть самого себя… Поэтому, открыв глаза и душу этой возможности, где он будет по-странному, тихо, любим, воскрешая юношескую симпатию к экспериментам, он тихо ответил:       — Ладно.       И сжал неуверенную, слегка трясущуюся руку на плече Корчемного в почти нежном жесте.       — Я тебя не понимаю. Я тебя совсем не понимаю, — Марат возмутился в полсилы.       Шклярский со смешливым упреком во взгляде отодвинулся.       — Значит не судьба. Или так, или никак. Я тебе могу предложить другие варианты, я еще человек пять знаю в твоем вкусе.       — Заканчивай. Обратно-обратно, — Марат поманил Эдмунда к себе. — Я только понять не могу, зачем ты меня допрашиваешь, если у тебя все должно быть просто. Впрочем, не отвечай. Я понимаю.       Он не хотел услышать что-то сродни «я делаю из тебя научный опыт» или «мне нужен хоть кто-то». Хотя, и это значило бы возможность… Нет, все равно не хотел. Но пусть Шклярский сам решает, как обращаться с его сердцем, он взрослый человек. Эдмунд снова наклонился ближе.       — Ты ведь понимаешь, что я не люблю таких экспериментов?       — Это был бы эксперимент, если бы я подумал о тебе неделю и сказал это все. Я пока не совсем сумасшедший.       Эдмунд, удовлетворенный его уверенностью, кивнул:       — Хорошо. Посмотрим.       — Сумасшедший ли я? — Марат улыбнулся ему и получил слабую улыбку в ответ.       — В том числе. Как долго ты способен меня терпеть.       — Эдмунд, ничего не поменяется. Мы все еще просто работаем вместе. Я терплю тебя уже больше двадцати лет.       Шклярского успокоила эта мысль. Они научились жить друг с другом, со всеми минусами и плюсами, и он не планировал менять свое отношение к Марату как к коллеге и своему усердному работнику. Это раньше ему приходилось искать общий язык с людьми, которые находились вне его рабочей зоны, которые были обязаны мириться с тем, что он не может позволить себе привязаться к человеку-домоседу или месту. Но Корчемный — не просто человек. Эдмунд скитался по свету, иногда ощущал себя отшельником, ищущим и не находящим, бегущим, но не останавливающимся, а Марат шел с ним рядом, рука об руку, не сбавляя шаг и подталкивая его дальше, в путь за заходящим солнцем. Их несла одна земля и путь освещали одни и те же всполохи северного сияния. И со всеми, кроме него, приходилось делать исключения, искать время, чтобы потратить его на бессмысленное времяпровождение, ограничивать себя и свои потоки сознания… Дикость, как, впрочем, и любой компромисс. Но сейчас было по-другому. Удобнее.       Если скитальчество — его призвание, то он не станет заниматься им в одиночестве, он не Святой Антоний и не Диоген, ему нужен дом. И этот дом, давно потерянный чужестранцем, Эдмунд Шклярский находил в людях. Забросив панцирь из бетонных стен, он выбрал окружение самых близких, понимающих его, и за баррикады обособленности пускал только свои команду и семью. Это больше, чем имеет большинство людей, это много — иметь самых дорогих и оберегаемых, и он знал, что это дорогого стоит — быть настолько любимым. Так пусть он и дальше идет в путь, закрываемый любовью. Он может себе это позволить.