забытые клятвы

      — Признаться, отвлек, — нехотя и почти беззаботно ответил Поттер, не размыкая объятий. Он с заметной ленцой оторвал взгляд от Нотта и устремил его — прямой, пронизывающий, — на Малфоя, словно пытаясь что-то вычитать в его молчаливом лице.       Драко словно вынырнул из оцепенения — ледяной холодок пробежал по позвоночнику, забирая с собой дыхание. Он медленно, с мучительной неуверенностью, отстранился от Гарри, словно пытаясь отодвинуть то, что горело и разрушало его изнутри. Запах пыльных бумаг и затхлого архива внезапно стал невыносимо давящим, сжимая грудь и вызывая подступающую тошноту. Он впился ногтями в свою ладонь, пытаясь не дать себе вывернуться наизнанку прямо тут.       — Что, не сильно нравится, когда обжимаются на работе? — Провокационно бросил Гарри, направив вопрос Теодору, чей ледяной взгляд был прикован к ним с непреклонной холодностью. Руки Нотта были глубоко засунуты в карманы, рубашка на пару пуговиц расстегнута — эта небрежность и спокойствие казались выверенной фальшивостью в такой момент. Вздохи мужчины были тяжелыми, грудь вздымалась под кожей — вся эта его натянутость била по нервам.       Драко отчаянно пытался не замечать этих взглядов, эту напряженность, что разрывали пространство. Ему хотелось как можно быстрее покинуть этот душный архив, вырваться на свежий воздух, где можно было бы хоть как-то дышать. Тошнота сжимала горло, заставляя судорожно глотать, а ногти продолжали царапать кожу ладони — единственное, что помогало ему держаться на ногах дальше.       Он не мог не чувствовать, как именно Поттер касался его спины — грубо, уверенно, так, будто у него было полное право на это тело. Не ласково, не осторожно, а с силой, с нажимом, словно хотел вдавить в него собственные эмоции. Взгляд Гарри был твердым, неумолимым. Никакой нежности, только тяжёлая, пугающе знакомая близость. И это было хуже нежности. Потому что Драко знал — от силы отворачиваться гораздо труднее, чем от ласки.       Но это только обостряло внутренний разрыв у Драко. Все рвалось на части — часть души жаждала возвращения к прошлому, воспоминаниям, к надеждам на примирение, а другая часть — сжималась ледяной хваткой ужаса и отчаяния от того, что он только позволил себе отпустить и начать не существовать, а жить рядом с Ноттом.       Малфой развернулся, собираясь покинуть архив. Он мазнул быстрым взглядом по Теодору — на это бесстрастное лицо, на его напряжённую фигуру, поджатые губы. Мужчина всегда умел держать лицо, в абсолютно любой ситуации, даже если вокруг рушатся все стены, что он так старательно возводил.       — Иди, — холодным тоном отозвался он, не сводя с него пристального взора, словно силясь понять, какие эмоции при этом испытывает блондин. Драко был уверен, что сейчас он сам испытывает лишь липкий ужас, тошноту, что застряла в горле и какое-то неотвратимое обреченное чувство. — А я проведу профилактическую беседу с Поттером.       — Мое любимое, — проговорил Гарри с легкой ухмылкой, от которой веяло вызовом. Неведомо, каким внутренним ресурсом Малфой располагал, чтобы не обернуться и не встретиться взглядом с этим наглым, расслабленным выражением лица. — Сейчас дядя в костюме будет мне читать морали — что можно, а что нельзя. И, Драко, тебе лучше не участвовать в этой скучной лекции.       Нотт, сжав челюсть, но не выпуская из карманов рук, в которых дрожали пальцы, вмешался, голос его прозвучал резко, пронзая воздух:       — Не сильно приятное удовольствие — застать тебя, прижавшегося к моему супругу, — слова срывались с губ, едва сдерживая ревущую внутри ярость. Вдохнув глубоко, он продолжил с ледяным тоном: — Но ты, конечно, умудряешься не только не извиниться перед Драко, но ещё и вести себя столь наглым образом. Может, мне теперь загладить неловкость и наведаться к твоей жене? Уравнять счёт. Сыграть по-честному. Ты ж вроде за справедливость, верно?       Счёт? Уравнять? Сыграть по-честному? Он что, лотерея, чтобы о нем так отзывались? Так эти двое видели его в своих глазах — кто сможет удержать его сильнее, вывести из себя больше, доломать эти едва живые остатки? Слова ударили Драко не хуже режущего заклинания, пробивая защиту, вспарывая раны, которые казались давно зажившими. Внезапно весь поток эмоций — раздражение, боль, обида и бессилие — выплеснулся наружу. Он резко обернулся к Гарри и Теодору, глаза блестели от подавленной злости, голос вышел резким и хриплым:       — Да пошли вы оба, — слова прозвучали не так грубо, как он хотел — скорее как мольба, чтобы оставили его в покое. И, прежде чем кто-то из них успеет вставить хоть слово, стремительно вылетел пулей из архива. Ворот рубашки неумолимо давил, как удавка на шее, руки разом похолодели и дрожали от слабости, от собственной ничтожности. Пульсирующая боль в бедре только нарастала, волнами отдавая в остальные части тела.       Драко было плевать, если эти двое сейчас поубивают друг друга. Пусть наконец добьют друг друга — морально, физически, до крови, до того состояния, когда уже нечем будет бросаться. Пусть выплеснут всю свою злость, свои уязвлённые эго, свои задетые мужские принципы. Внезапно ему стало плевать на всё: на их ревность, на чужую ярость, на собственную вину, на работу, на Министерство, на самого себя. Особенно на самого себя.       Плевать стало с той холодной, опустошающей бесповоротностью, когда ты доходишь до грани и вдруг понимаешь: если завтра не наступит, тебе будет даже легче.       Больше всего хотелось исчезнуть. Раствориться в дымке аппарации и не оказаться нигде, в пустоте, что живет в нем уже слишком давно. Или остаться, но только не собой.

***

      Драко не знал, сколько часов прошло с тех пор, как он очнулся. Он не вставал и не собирался этого делать. Не отвечал на вопросы Теодора и отказался выходить сегодня на работу. Не видел в этом абсолютно никакого смысла. Окутанный тяжёлым одеялом, он лежал на краю кровати, смотря пустым взглядом в серое небо, залитое холодным дождём. Мир за окном казался таким же разбитым и безжизненным, как и его собственное сердце. Безжалостным, несправедливым, с отсутствующим смыслом во всем. Очередная хандра, что накрыла его похлеще любых других эмоций.       С какой целью вообще подниматься с постели? Чтобы идти? Куда? В это паршивое Министерство, где большинство сотрудников либо вполне профессионально не обращает на него внимание, не пытается заговорить и весьма холодно отвечает на его вопросы; или всецело и с огромным энтузиазмом презирает его, брезгливо поджимая губы и насмехаясь за спиной. Никто его больше нигде не ждет и никто его больше не хочет видеть. Вот и вся истина его жизни на данный момент.       И снова Поттер. Этот неумолимый Поттер. Как он посмел? Как осмелился прижать его так, будто боится потерять, будто сам стоит на краю бездны? Его взгляд, состоящий из горькой боли и раздрая жег сильнее любого огня. А у Драко почти не осталось сил. Почти не осталось любви, только пепел, холодный и пущенный по ветру. Он пытался похоронить эти чувства, спрятать их в самые глубины, чтобы они больше не разрывали его изнутри. Он отпустил Гарри, отпустил ради того, чтобы тот мог быть счастлив — пусть даже с другой, с этой рыжей сукой. Тогда зачем этот придурок так неистово жаждет снова поговорить? Почему не может оставить всё так, как есть? Почему не может позволить ему дотлеть в одиночестве, без лишних ран и надежд?       Почему эти гриффиндорские ублюдки просто не оставят его в покое? Ему ничего не нужно — ни прощения, ни понимания, ни любви. И, хоть чувства к Гарри сильнее всего него — сильнее его сути, сильнее его растоптанной разбитой личности — он бы все равно не посмел что-то просить у Поттера. Только, чтобы тот не подох на очередном задании и не больше.       Скитт всё это время не отходил, будто боясь оставить хозяина одного с его дурным настроением. Он то вскакивал, то тихо уходил, принося завтрак, кофе, но всё тщетно, всё отвергнуто молчаливым отказом, стеклянным взглядом. Когда он осторожно осмеливался спросить, не хочет ли Драко поесть, то, не получив ответа, просто садился у ног и опускал голову. Даже уже не вязал, потому что проклятое настроение Малфоя заразно.       Теперь же, устроившись на тёплом ковре у кровати, домовик аккуратно перебирал цветы, нарванные ранним утром в саду. Его тонкие пальцы трепетно перебирали стебли, а нос то и дело, что принюхивался к слабому цветочному аромату. Цветы последние в этом году, потому что дождь неумолимо разрушал всё живое на своём пути.       — Хозяин Теодор просил оставить цветы для хозяина Драко, — тихо, почти с благоговением произнёс Скитт, вскидывая свои огромные глаза на лежащего под одеялом блондина. Тот даже не повернул головы. Его взгляд всё так же был прикован к затянутому облаками небу, в котором не было ни единого проблеска света. — Скитт надеется, что цветы поднимут настроение хозяину Драко.       Он осторожно, с трогательной неловкостью, водрузил на прикроватную тумбу небольшую вазу, явно сделанную его собственными руками. Внутри разместился аккуратно подобранный букет белых эустом: скромных, молчаливых, будто несущих на себе отпечаток самого Теодора.       Драко медленно скользнул по ним ленивым, отрешённым взглядом. Белые, округлые, без запаха — идеальные, как и всё, к чему прикасался Нотт. Чужая трепетная нежность, укрытая в самых простых жестах. Блондин с глухой досадой в груди накрылся одеялом с головой, чтобы не видеть больше эти чертовы цветы.       — Скитт думает, что даже в самый холодный пасмурный день можно найти что-то живое и светлое, — шепнул домовик, прижав ручки к груди, и опустил глаза. Малфой знал, что важна не ваза, и даже не цветы — а то, с какой щепетильностью Теодор выбирал их этим утром, стоя под дождём у самых дальних кустов, сам, с замёрзшими пальцами. Как подолгу перебирал лепестки, выбирая самые белые. Те, что по цвету напоминали руки Малфоя.       Драко хотел бы этого не знать, но Скитт, к огромному раздражению, проболтался.       — Какой у хозяина Драко любимый цвет? — Утешающим тоном поинтересовался домовик, невесомо проводя рукой по одеялу поверх блондина.       — Зеленый, — на автомате приглушенно выдохнул Малфой сквозь всю толщину одеяла. Он не хотел обижать Скитта своей резкостью или слишком пренебрежительным тоном. Он не хотел грубить. Скитт — не тот, на ком можно было срывать боль. Поттер научил его этому. Поттер, в принципе, многому его научил.       — У Скитта фиолетовый. Как у его любимого фартучка, — с искренней гордостью сообщил эльф совсем рядом с одеялом — видимо, вновь осел около его ног и терпеливым голосом пытался разговорить блондина. — А у хозяина Теодора серый. Как глаза хозяина Драко.       Удар пришёл без боли, без грома, без треска. Драко зажмурился, резко прижал ладони к ушам, стиснув зубы. Он больше не мог. Скитт будто бы специально надавливал на него этой темой. Но нет, конечно нет. Просто Малфою уже было невыносимо слышать о любви. Какой бы она ни была — ему тяжело, плохо и больно. Думать о собственной или в очередной раз переваривать любовь Нотта, что как ком под горлом, никак не уходила из мыслей.       Любовь — это и была его болезнь. Его мучительный шрам на коже, который невозможно было вылечить. Она сжирала его. С каждым днём всё глубже, всё безжалостнее. Она свела на нет в нём смысл работы, смысл слов, тела, прикосновений. Оставила только пустоту и отголоски Гарри в каждом движении. И тяжесть, что лежала поперёк груди, мешая дышать.       Любовь была тем, что прежде вырвала его из болота, а теперь втаскивала обратно. И хуже всего был Теодор, кто так неумолимо заботился о нем. Он приносил ему цветы, что нарывал рано утром — хотя и так совершенно не высыпался, почти валился с ног от усталости, но не смел жаловаться. Он помнил, как пахли волосы Драко после сна — мягко, с остатками травяного шампуня. По вечерам обмазывал его бедро лечебной мазью, чтобы оно не беспокоило в течение следующего дня. А Малфой, признаться, даже не знал его любимого цвета.       И, странным образом, это была самая неприятная мысль из всех.       Но, Малфой знал на каких пальцах у Поттера возникали мозоли от постоянного сжимания палочки, каким воском он любил натирать дерево метлы — и как долго и аккуратно это делал, забывая обо всём на свете. Знал, как Гарри с трепетом выбирал пироги с патокой на Рождество — его любимые, еще с детства. Малфой прямо сейчас мечтал безжалостно вырвать себе ногти, потому что прежде не знал, что слабость Теодора к десертам — по воле самого Драко. Он любил их, потому что сам блондин был небезразличен к сладкому.       Дверь в спальню не была закрыта — и тяжелые гулкие шаги в коридоре отдавались эхом в пустом, душном воздухе комнаты. Драко даже не пытался вынырнуть из-под одеяла, наоборот сжал подушку над головой, пытаясь заглушить шумы, будто это могло отогнать от него всю эту тяжесть и беспокойство. Никого не хотел видеть. Никого не хотел слышать. Достаточно было Скитта.       Вдруг рядом что-то легло, слишком легко и непринужденно, будто в этой комнате не было ни границ, ни правил приличия. Ноги беззастенчиво свисали с края кровати. Никакого стыда, никакой осторожности — только привычная наглость и уверенность, которые мог позволить себе лишь один человек.       — Скоро играет Паддлмир Юнайтед, — послышался приглушенный из-за одеяла голос Блейза. Он шелестел страницами журнала, словно это было самое естественное дело на свете. — Забыл только против кого. Ты помнишь?       — Зачем ты пришел? — Голос Малфоя звучал глухо, сдавлено, как будто в горле застрял комок ненависти и усталости. Он медленно убрал подушку, но не стал вылезать из собственного кокона.       — Нотт прислал сову, — хмыкнул Забини. Собственная сова Малфоя уже раза четыре прилетала за день, сидела у закрытого окна, под дождем, злобно сжимая в клюве письмо. Она почти испепеляла блондина ненавистным, полным обиды и презрения взглядом, и улетала. Ему не было стыдно. И так же не было стыдно не принимать сову Теодора. — Попросил навестить тебя. Сам он задержится до ночи.       — Навестил? — С презрением выплюнул Драко, чувствуя, как в груди разгорается тугая злоба. — Теперь можешь проваливать.       — Кто на этот раз? Поттер? Нотт? Или, может быть, отец? — С ехидной усмешкой в голосе поинтересовался Блейз, слишком громко перелистнув страницу журнала. Драко, не раздумывая, пнул его ногой. — Я, вообще-то, пришел помочь.       — Как? Выпить со мной? — С тонкой издевкой в ослабевшем голосе спросил Малфой, даже не пошевелившись. Выпить он бы сейчас не отказался — под алкоголем ему становится хоть ненамного, но легче.       — Выпить? Ты себя видел вообще? — Прыснул Забини, и, судя по движениям, корпусом повернулся в сторону друга. — Если ты выпьешь, то и вовсе растворишься в жалости.       — Тогда какого Мерлина тебе надо? Катись к черту, — почти со злобным укором выдохнул Малфой. Блейз некоторое время терпеливо молчал — доносилось лишь его мерное спокойное дыхание. Молчание от него — единственная радостная вещь для блондина за сегодня.       И вдруг, одним дерзким, почти насильственным движением, Забини сорвал с него одеяло. Плотный холодный воздух обрушился на кожу, заставляя тут же покрыться столпом мурашек. Не давая ни секунды опомниться или хотя бы возмутиться, мужчина сомкнул свои пальцы на локте Драко, принудительным рывком поднимая его с постели и ставя на ноги.       — Избалованный засранец, — злобно выдал Блейз, уволакивая Малфоя вниз по ступенькам на первый этаж. Ноги блондина коснулись ледяного пола, что пробирал до самых костей. Он ощутил, как каждое движение отдаёт болезненной пульсацией в бедре, а оттуда боль поднимается в поясницу. Холодная дрожь билась в висках, смешиваясь с горькой злостью и безысходностью. Хоть Малфой и пытался вырваться, хватка Забини была непреклонна — крепкая, словно стальной захват Поттера. — Ты думаешь, я как Нотт, буду жалеть тебя?       Малфой чувствовал себя бесполезной тряпичной куклой, что пытаются заставить испытать хоть одну паршивую эмоцию. Блейз, видимо, не имел ни малейшего представления, насколько глубоко он унижает блондина, будто безвольную марионетку, таская за собой по дому и заставляя идти, не давая ни шагу в сторону.       — Ненавижу тебя, — прошипел сквозь зубы Драко, хриплым, но сжимающимся от ярости голосом. В то же время холод дома прокрадывался под тонкую ткань пижамы, сковывая и душу и тело.       — Поверь, я от тебя тоже не в восторге, — с едкой усмешкой пробормотал Забини. Проходя мимо пустого зала, в котором не было ни света, ни звуков, он уверенно направился в прихожую. Домовики в углу обменялись встревоженными взглядами, но никто не осмелился вмешаться. — Но, так уж вышло, что ты мой друг.       Последние слова прозвучали как самый настоящий приговор.       Резким толчком Забини распахнул входную дверь и, не давая Малфою и шанса, силком вытащил его на промозглую веранду. Ветер тут же налетел с ледяной яростью, щипал кожу лица, заставляя блондина щуриться и морщиться от болезненного укола. Холодный, беспрерывный дождь падал как из ведра, капли жадно впивались в тонкую ткань пижамы.       Забини поставил Драко на каменистую кладку у террасы — мокрые плоские камни скользили под ногами, холодные и безжизненные, словно сама пустота. Эта мерзкая влажность отражала всё то же безысходное чувство, которое сжимало сердце блондина.       — О, Нотт попросил быть с тобой поделикатнее, — с ехидством произнёс Забини. Его хватка не ослабевала, удерживая Малфоя от падения. Обходя сад, застланный опавшими листьями и утопающий в бесконечном сыром унынии, они двинулись к пустому полю за домом.       Дождь вмиг залил Малфоя с головы до пят, струясь по светлым волосам, капая в уши и на лицо, затекая в рот. Пижама, что мгновенно промокла насвозь, липкая и холодная, прилипая к обнажённой коже, заставляя каждый дюйм тела зябко содрогаться от холода.       — Это удел тех, кто тебя трахает, Драко, — голос Блейза дрожал от злобы и напряжения, смешивая тяжесть и раздражение. — А я уж сейчас сразу тебе мозги на место поставлю.       Они остановились у небольшой хозяйственной пристройки — аккуратного деревянного строения с ровными досками и металлической ручкой в виде крошечной змеи. Место, которое всегда пахло мокрой тряпкой, старым деревом и какой-то прокисшей сыростью — один из уголков сада, куда забредали только домовики, когда копошились среди цветов или грядок.       Забини, не моргнув, оттолкнул Драко от себя. Тот споткнулся и рухнул в грязь, почти полностью уйдя ладонями в холодную, липкую жижу. Мокрая земля моментально впиталась в пижаму, оставив тёмные, промозглые пятна. Его дрожащие пальцы судорожно сжались в мокрой глине, а тело затряслось, как от лихорадки.       Он поднял голову, чтобы гневно отбросить что-нибудь едкое — привычное, острое, режущее, но осёкся.       Блейз уже открыл скрипящую дверь пристройки. Едва ли не выламывая ее с петель — со злостью, с рывком. Изнутри извлёк две метлы. Обе идеально полированные, без единой царапины. Глянцевое дерево, позолоченные гравировки, аккуратно перевязанные хвосты — будто и не принадлежали тому, кто сейчас валялся в грязи. Одна от отца. Вторая от Тео. Блейз бросил их к ногам Драко. Дерево упало на траву, вмиг испачкавшись в слякоти.       — Я тебе говорил, — процедил он сквозь зубы. Говорил хрипло, едва сдерживаясь. Он опустился на корточки, впиваясь пальцами в воротник пижамы. Его пальцы скользили по мокрой ткани, но хватка не слабела. — Я тебя, мать твою, умолял: не лезь к Поттеру. Он не для тебя. Он национальный герой, с ним, черт возьми, делают карточки на шоколадных лягушках. Ему на коленях будут приносить почести, а тебе только плевать в спину.       Он сделал короткую паузу, но не для того, чтобы успокоиться. Лишь вдохнуть поглубже, чтобы выдать всё с новой силой:       — Его всегда будут слепо боготворить, Драко. Его готовы вылизывать с утра до вечера, какими бы идиотскими ни были его решения. — Глаза Забини полыхали. — А тебя готовы растерзать только за то, что ты появился в одной с ним комнате. У него травмы, Драко, конкретные проблемы с головой. А у тебя клеймо на фамилии до конца жизни. И ты полез в это гниющее болото. Правда ведь полез.       Малфой не отвечал. Он тихо дышал, сидя в грязи и сжимаясь от холода и собственного бессилия. Руки дрожали, плечи тоже. Боль в бедре нервно нарастала, напоминая о себе с каждым движением. С каждым выдохом.       — А Нотт? — Голос Блейза стал ниже, опаснее. — Я тебя просил не трахаться с ним. Не связываться вообще с этим человеком. Он не тот, кто заделает в тебе брешь от Поттера, Драко. Он крючок, на который ты сам себя подвесил. С Поттером ты горел, а с Ноттом ты гниёшь.       Малфой вздохнул. Не саркастично, не жалобно, а просто тихо, как будто из него вырвали последнюю силы на то, чтобы жить дальше.       — У меня были варианты? — С надломом спросил он. Беззвучная, покорная усмешка дрогнула на губах. Ему тут же стало тошно от себя. От этого жалкого тона, от своей слабости, от унижения, что он испытывал в этот момент.       — В двадцать семь, — выплюнул Блейз после короткой заминки, — стать Главой Отдела Магического Правопорядка. Ты вообще своей черепушкой подумал, что это значит?       Малфой поднял глаза. Пустые, залитые бесконечным дождем. Брови напряглись в попытке сдержать то, что собиралось вылиться с болью.       — Амелии Боунс был полтинник, когда она заняла этот пост. Краучу сорок. И все всё равно называли его слишком молодым. А Нотт в двадцать семь лет. — Блейз резко ткнул пальцем ему в грудь. Голос его уже срывался, лицо было бледным, губы дрожали от ярости. Крупные капли дождя скатывались по его лицу, придавая еще более мрачный вид. — Ты не подумал, что это ещё один сумасшедший с неустойчивой головой? Да ты ни о чем не думал из-за своего Поттера.       Забини вновь поднялся, стряхнув с себя мокрый пиджак, что соскользнул с его плеч и шлёпнулся в вязкую грязь у ног. Тяжёлый от дождя, промокший до нитки, он тут же потемнел, впитав в себя серую жижу, в которой утопал весь этот день. Блейз закатал рукава — нервно, с порывистыми, грубыми движениями, словно даже одежда раздражала его своей беспомощностью. Он шагнул обратно в пристройку, не бросив на Драко ни взгляда.       Малфой всё ещё сидел в грязи, не пытаясь подняться. Он смотрел на метлу у своих ног — одну из тех, что когда-то стоила неимоверной кучи денег. Сейчас же она лежала, как ненужная доска, — дорогая, вылизанная, идеально отполированная, чужая.       Мозг путался в обрывках воспоминаний, и в пережёванных мыслях. В каждом слове Блейза чувствовалась ярость, которая не рождалась из злобы, а наоборот, из того самого чувства, которое уже нельзя назвать дружбой. Что-то глубже, тяжелее, почти родственное. И всё же никак не спасающее. Забини всегда бил метко — не по коже, а по чему-то глубокому, больному. Сдирал с него любые маски. Не оставляя ни дыхания, ни права на защиту. Только грязь под ногтями и дрожь в спине.       Блейз вышел из пристройки и бросил чемодан на землю так, будто за этот проклятый вечер успел разочароваться совершенно во всем, даже в воздухе. Он присел, открыл крышку и показал то, что можно было воспринять и как вызов, и как последнюю попытку вытащить Драко из бездны: биты, два зловеще замерших бладжера, квоффл и тихо вибрирующий снитч.       — Думаешь, ты всё ещё сможешь развернуться и вернуться к Поттеру, как ни в чём не бывало? — Голос его звучал тише, ровнее, но именно эта ровность пугала сильнее, чем если бы он продолжал кричать. — А Нотт просто молча кивнет и отпустит тебя восвояси?       Блейз поднял на него взгляд — тёмный, раздраженный, с почти горькой усталостью.       — Не подумал ли ты, что Нотт совсем не тот человек, который проигрывает? Что, если ты рванёшь, то у твоего чудесного папаши внезапно найдут дома парочку проклятых предметов? И все. Один приказ. И вся твоя «свобода» будет трещать по швам. А ты будешь стоять перед ним на коленях, умоляя, чтобы он передумал.       Драко смотрел на свои руки — грязные, мокрые, в трещинах и царапинах. Под ногтями забилась земля, словно даже само тело уже не хочет быть чистым. Он не отвечал. Потому что знал: Блейз не из тех, кто говорит ради слов. Он добивает, когда уверен, что ты сам уже почти рухнул. Чтобы не дать сделать это самому окончательно.       Хоть слабый проблеск надежды и был, но он никогда всерьез не думал, что сможет вернуться к Поттеру. В глубине души он перестал верить в это уже давно — когда почувствовал, как Гарри смотрит сквозь него, как будто в нём что-то треснуло и перестало быть настоящим. После всех этих месяцев, всех обрывков встреч, всех взглядов, поцелуев, ссор, обвинений с другими — как он мог вернуться к нему? В каком виде? Разбитым, сдавшимся, держащимся на одном мерлиновом благословении?       Блейз опустился на корточки, не дожидаясь его реакции. Молча начал натягивать защитные перчатки на его пальцы — с силой, без нежности. Драко не сопротивлялся. Ему не хватало сил даже дышать ровно.       — Нотт не отпустит тебя. Никогда, — тихо, с явным сдерживаемым негодованием произнёс Блейз. — Даже если ты будешь его ненавидеть, проклинать, рвать на части. Ему плевать. Он тебя проглотит полностью.       — Он никогда так не поступит, — тихо выдохнул Драко. Но голос звучал слишком хрупко, чтобы в него поверили. Даже он сам. Слишком много уже было за этими словами, чтобы они весили хоть что-то. Но разве может Нотт, что утром собирал для него цветы в нескончаемый дождь, быть настолько жестоким и деспотичным?       — Поступит, конечно. И Поттер ему в этом подсобит, обязательно. Потому что твоего папочку ненавидят, Драко, так же, как и тебя. — Почти с насмешкой бросил Блейз. — А газеты порвут в клочья твою великую фамилию. Наследник Малфоев, который, чтобы выжить, вынужден прокатиться на двух влиятельных мужчинах. На первом, чтобы отмазать папку от гарантированной смерти. На втором — чтобы хоть как-то затереть пятна грязи на своей репутации.       — Закрой свой рот, — выдохнул Драко, глядя в землю, будто в неё можно было прямо сейчас провалиться и закончить всё это раз и навсегда. Голос срывался на хрип — усталый, полный слез и чего-то тяжелого, почти мертвого. — Мне плевать. На все плевать.       Он не поднимал глаз. Не хотел видеть ни дождя, ни грязи, ни метлы, ни лица Блейза. Ни этого мира. Ему казалось, что если сейчас его сотрут в пыль или молния ударит прямо в грудь — он даже не вздрогнет. Всё в нём давно горело — но холодным, обжигающе пустым пламенем. Тело почти не ощущалось. Осталась только острая боль в бедре, что эхом отдавала уже в голову.       Забини вздрогнул и вскинул голову, доведённый, вымотанный, отчаянный. Его нервы лопнули, как натянутая струна. Он рванулся вперёд и с размаху ударил Драко по лицу. Не просто пощёчина, как накануне Драко влепил Гарри, а удар всей своей яростью, всей накопленной злобой, всей болью от того, как этот чертов идиот продолжал себя уничтожать у него на глазах.       Голова Малфоя дёрнулась вбок. Сквозь звон в ушах он почувствовал, как зубы клацнули о язык, а горечь крови тут же разлилась по рту. Он даже не охнул. Только вздрогнул, как будто внутри него что-то треснуло ещё глубже.       — Приди в себя, — прошипел Блейз. Драко чувствовал, как пульсирующий спазм расходится по всему лицу — удар отдает в челюсть, скула разгорается нестерпимой ноющей болью. — Плевать на все? Из-за чего? Из-за этих двоих? Ты не хочешь, чтобы твою фамилию очерняли, но сам ни черта ее не оправдываешь, тонешь в бесконечной жалости к себе. Может хоть так я отрезвлю твое состояние.       Драко молчал. Он не мог говорить. Не хотел. Глотал кровь и слёзы, стиснув зубы, чувствуя, как неумолимо горит лицо. А ещё, как жалко он выглядел со стороны. Жалко до тошноты. И в этом жалком теле, в этих дрожащих от холода руках, в грязной пижаме, что прилипла к телу, он всё ещё оставался Малфоем. Тем, кто должен был быть гордым. Непреклонным.       А он валялся в грязи, в собственном сломанном состоянии, с лицом, на котором остался отпечаток чьей-то проникновенной заботы.       Блейз резко развернулся, не желая больше смотреть на него, и запрыгнул на метлу, взмывая вверх почти с остервенением. Он был мокрый до нитки, пальцы дрожали на рукояти, но он держал равновесие, как всегда четко, контролируя каждое свое действие. Сила в нём всё ещё кипела и её нужно было куда-то деть. И он знал куда.       — Поиграй со мной, Малфой, — приглушенно крикнул он и подбросил бладжер в серое небо. — Раз уж ты так хочешь пострадать, то я тебе это устрою.       Медный мяч, тяжёлый, зловещий, на секунду замер, будто тоже решил недолго понаблюдать за блондином. А потом крутанулся в воздухе, и с воем, с ревущим свистом полетел прямо в сторону Драко.       Тот не успел встать. Он даже не подумал встать. Отозвались только слабые, затоптанные инстинкты. Он резко откатился вбок, и бладжер пронёсся в считанном расстоянии от его головы. Земля вздрогнула, когда мяч вгрызся в грязь, поднимая комья травы и слизи.       Драко поднял метлу и с силой встряхнул её, счищая влажную налипшую грязь. Его пальцы, даже сквозь перчатки, ощущали родную гладкость древесины — хранившей чужую любовь, чьё-то внимание, заботу, которой он давно не достоин. Он не летал на ней ни разу. Но домовики её вычищали, полировали, берегли, как будто верили, что он однажды поднимется на ней в воздух. И вот он, стоящий посреди лужи, в вымокшей пижаме, с грязью на лице, смотрел на неё, как на последнюю надежду, что встряхнет его.       Он взлетел — почти механически, как по команде, но тело отозвалось дергано, неуклюже. Ветер с размаху ударил по щеке, холодный и режущий, оставляя ощущение, будто его били кулаками. Вода стекала по волосам, заливала глаза, щипала и мешала видеть. Всё вокруг казалось размытым и давящим. Небо висело слишком низко, земля утопала в сырости, воздух был густым и тяжелым, как обычно бывает во время непрерывного дождя.       Малфой заметил снитч — проблеск серебра где-то вдалеке, среди нескончаемой пелены дождя. Его сердце дернулось, но не от желания поймать, а от тупой, едкой, изматывающей боли. Потому что с этим маленьким блестящим шариком было связано всё, чего он больше не имел права хотеть: азарт, цель, ощущение силы. Он не хотел играть. Не сейчас и не с Блейзом, который рвёт его на части. И не с собой, в ком больше не осталось ни гордости, ни страсти. Но тело, кажется, вспоминало. Мышцы работали по памяти. И, как только он чуть отпустил хватку над собой, как только позволил метле подстроиться под поток, в его сторону прилетел бладжер.       Глухой удар пришёлся в правое плечо. Сначала был резкий хлопок, потом тупая боль, будто вывихнулся сустав. Драко качнуло, дерево метлы заскользило под влажными руками. Он едва удержался на ней, на секунду выронив дыхание, но грудь сдавливало так, что хотелось кричать. Боль разошлась по телу, как парализующее заклятие, от плеча вниз к локтю, в спину и шею. Но он не упал. Он вцепился, сжал зубы, выплюнул стон, и развернулся в воздухе. Сжал пальцы до побелевших костяшек. Почувствовал, как в нём поднимается не что-то живое — нет, скорее что-то злое, кипящее, будто яд, долго копившийся под кожей.       Ярость, усталость, презрение. К себе, к Поттеру, к Тео, к этим долгим, пустым дням, где он больше не знал, зачем дышит с какой целью живет. В груди закипало липкое глухое чувство, как плохо сваренное зелье в котле.       И тогда он, с глухим бешенством взвился выше, не обращая внимания на сдавливающее бедро и жжение в плече. Он искал бладжер. Не снитч. Он искал, чем можно так же сильно ударить в ответ.       Он тут же заметил Блейза. Тот двигался слишком уверенно, слишком резко, чувствуя себя слишком хорошо. Их взгляды пересеклись — взгляд Забини был твёрдым, почти хищным, с вызовом и ледяной решимостью, будто он снова готов сказать всё, что Драко не сможет вынести. Но сам Драко уже был на пределе.       Он подлетел к одному из зависших бладжеров, и поудобнее перехватил биту, которую даже не помнил, как схватил с земли. Двигаясь почти вслепую, с грязью на лице и пульсом в ушах, он стиснул зубы и, с яростью врубил по бладжеру с такой силой, будто хотел вышибить с его помощью не мяч, а всё — всю злость, всё прошлое, всю эту гниющую бесцельную жизнь.       Бладжер пересёк небо с гулким свистом, словно сам воздух качнулся от его полёта. Мяч ударил в Блейза с такой силой, что тот, не успев уклониться, закачался на метле, отлетел назад и, потеряв равновесие, с глухим коротким криком рухнул вниз.       Однако высота была небольшой. Забини с грохотом приземлился на жёсткую, мокрую землю. Он перекатился на бок, ударился о неровный камень, но вскоре замер, стиснув зубы, вскинув лицо к небу. Сжался в приступе боли, выдохнул — хрипло, злостно — и уже через секунду засмеялся. Низко, с каким-то мрачным, едким одобрением. Так смеются только те, кто не раз падал и каждый раз вставал, сжимая кулаки крепче прежнего.       — Ну, вот теперь мы, кажется, начали говорить на одном языке, — прохрипел он сквозь сжатую челюсть, опираясь на локоть, медленно поднимаясь.       Капли дождя стекали по его лицу, ладони были в земле и грязи. Он пошатывался, когда поднимался, хромая на левую ногу, но не выругался ни разу. Только щёлкнул шеей, отряхнулся резким движением, схватил метлу и одним рывком вновь оттолкнулся от земли.       Воздух подхватил его, взвыл, но он будто только этого и ждал, желая как можно скорее вернуться. Вернуться, чтобы дать сдачи. Чтобы встретиться в небе с тем, кого давно считал близким, но кто сейчас смотрел на него, как на старого врага.       И когда Блейз поднялся, зависнув напротив, на расстоянии пары десятков шагов, лицо его было спокойным, слишком спокойным. В этом молчании не было ни упрёка, ни гнева. Только жажда вывести из потерянного состояния. Как у зверя, которому дали отпор. Как у мужчины, которому наконец перестали врать.       И Драко тоже не отводил взгляда. Он больше не хотел быть тем, кого валяют в грязи. Он снова был в воздухе. Пусть тело дрожало, плечо ныло, а внутри всё стягивалось в ледяной спазм — сейчас это уже не имело значения. Всё растворилось в этом напряжении между ними, как перед магической дуэлью, как перед чем-то таким, что может закончиться только дракой или освобождением.

***

      — На основе гноя бубонтюбера. Опасно, но временно блокирует болевые импульсы, — лениво бросил Блейз, вытягивая ноги к камину и откидываясь назад. — Боль от ожогов гноем адская, зато я доволен совершенствованием. Работает. И даже без побочных галлюцинаций.       Они играли больше двух часов — а, может, и дольше. Драко уже не различал времени: с первой минуты полёта оно распалось в череду столкновений, рывков, боли и какой-то яростной одержимости. Он не смотрел на часы, когда его подняли с теплой постели, не оглядывался, когда брал метлу. Только после, когда вялое, свинцовое небо полностью сменилось вязкой, чернильной тьмой, то понял, сколько прошло. Тучи всё ещё нависали, тяжелые и хмурые, в воздухе висела влага, пахло мокрой древесиной и дымом из камина, и всё тело ноющим спазмом отзывалось на каждый неосторожный шаг.       Драко дрожал. Не от страха, не от холода, а от изнеможения. Пижама, в которой он так и остался после всего произошедшего, была мокрой до последней нитки, ткань прилипала к коже, нещадно охлаждая. Мышцы сводило, суставы ныли, и каждый ушиб напоминал о себе тупой болью. Пряди волос, тяжёлые от дождя, слиплись у висков и липли ко лбу, а правая скула саднила с обидной, ломящей остротой — след от удара Блейза. Малфой, впрочем, не злился. Ни на себя, ни на того.       Бладжер не раз попадал по нему — не так жестко, как в настоящем квиддиче, но достаточно, чтобы сбить с курса, отбросить назад, а иногда и врезаться пронзительной болью под кожу. Один раз удар пришёлся в бок, заставив потерять дыхание на добрую минуту, а потом ещё долго кашлять и сдерживать стон. Он терпел. Без намерения сдаваться. Потому что злость, рвущаяся изнутри, выжигала всё: обиду на Блейза, боль из-за Тео, непереносимую тоску по Гарри. Он отбивался от бладжеров, будто от проклятий, будто в них было всё, что он не мог себе позволить сказать. Он больше не играл — он сражался, одержимо. До судорог. До пустоты.       Блейз, хоть и выносливый ублюдок, тоже пострадал: один раз неудачно приземлился, хрустнул лодыжкой, разбил локоть до крови и прикусил язык так сильно, что Драко даже порадовался. Но остался на метле.       И, конечно он целитель до мозга костей — мазь, бинты, заклинания, — всё достал, всё наложил, всё сделал. И даже умудрился потом усмехнуться, когда увидел, как Драко пытался согнуть руку с вывихнутым запястьем, не подавая вида, что вот-вот отключится от боли.       Теперь, спустя несколько часов, они сидели у камина прямо на полу, в домашней одежде Малфоя. Оба вымотанные, с разбитыми костяшками, ободранными локтями и лёгким запахом мази на коже. Перед ними стояла открытая бутылка огневиски.       Чувство голода проснулось в Драко в тот самый момент, как он едва ли успел отогреться. Скитт, взволнованно прижимая руки к бокам, заламывая их, и, почти с детской радостью на дне глаз, притаскивал едва ли не целый буфет эклеров к ногам блондина.       И Малфой ел. Не ложкой и уж точно не вилкой, а пальцами — прямо так, жадно и немного неловко, как ребёнок. Крем вытекал на пальцы, пудра сыпалась на внутреннюю сторону ладоней. Он даже не вытирал, а просто подносил следующий кусок ко рту. Вкусы были яркими, настоящими — ванильный, шоколадный, лимонный, — и каждый резал по притуплённым рецепторам. Впервые за долгое время ему довелось испытать такое удовольствие от еды.       — С тебя хватит побочных эффектов, — пробурчал Драко, лениво слизывая с ладони остатки крема, словно этот сладкий привкус хоть немного смягчил бы горечь разговора. Его голос звучал почти ровно, но в глазах блеснула искорка шутливости. Блейз бросил на него быстрый взгляд, приподняв бровь с явным недоумением, будто ожидая какого-то подвоха. — Если помнишь, когда ты варил зелья из крови саламандры и корня мандрагоры. Ну, для потенции.       Малфой не смог сдержать мелкого смешка, который тут же попытался прикрыть куском эклера, но плечи предательски выдали его истинное настроение. Забини, в свою очередь, с холодной проницательностью смотрел на друга, словно сканируя каждую эмоцию на его лице.       — Это когда у тебя еще два месяца не стояло, — небрежно добил Драко, откидывая голову назад с заливистым смехом. В уголках губ играла узнаваемая усмешка — тонкая, почти мальчишеская, с еле заметными ямочками на бледной коже. Он выглядел сейчас почти беззаботно. — Обратный эффект, получается.       Блейз не отреагировал сразу. Он молча наблюдал, как Малфой смеётся — чуть слишком громко, чуть слишком долго. Его тёмные глаза прищурились, в них мелькнула насмешливая тень, но губы остались прямыми.       — Но это лучше, чем не кончать, — резко выдал Забини, и Малфой чуть не выплюнул весь эклер обратно. Он спешно отложил тарелку с десертом и развернулся к Блейзу, нахмурившись.       — Откуда ты знаешь? — Он говорил спокойно, но каждое слово отдавалось в теле сухим, неловким эхом. Скулы, на которых красовался болезненный, красный отпечаток от удара, вспыхнули новым румянцем от стыда. Или раздражения. Или и того и другого. Блейз неспешно сделал глоток и, не мигая, произнёс:       — Нотт поделился, — хмыкнул он и отвернулся, делая еще один долгий глоток. Яркие языки пламени отбрасывали на его лицо тени, от чего оно выглядело хитрым и чуть пугающим. — После того, как я достаточно долго хохотал, он, видимо, решил, что хуже уже не будет. И попросил у меня помощь.       Драко не ответил. Он опёрся локтями о колени, провёл ладонями по лицу, как будто пытаясь стереть сам факт существования этого разговора. Несколько прядей снова упали на глаза, скрывая выражение, но Блейз, конечно, уже всё увидел и все прочел.       — Я обсудил это с целителем Сметвиком, — хотел продолжить мужчина. Но Малфой резко вскинул голову, светлые брови удивлённо поднялись и он поспешил перебить:       — Ты обсуждал это с целителем Сметвиком? — Блейз непринужденно кивнул, как будто это было что-то естественное и в норме вещей. Драко некоторое время смотрел на него с выраженным потрясением, изогнув брови чуть ли не в ужасе. — Скромно, очень скромно с твоей стороны. Надо было дать интервью в Пророк, с моей колдографией под заголовком.       — Не воспринимай это так близко к сердцу. Стандартный процесс. Так бывает, когда годами душишь себя чувством вины, занимаясь сексом из саморазрушения, и абсолютно не получая от этого удовольствия. — Протянул Забини, безразлично уставившись на языки пламени. Лицо его стало строгим, почти серьезным. — Так что, будь добр. Обсуди со мной эту тему не как с другом, а как с целителем.       Малфой вновь обернулся в его сторону с раздражением на губах, но на секунду замер. Блейз и вправду не выказывал ни капли насмешки или ехидства на губах — даже его взгляд был ровным, полным сосредоточенного подхода к разговору. Так и не дождавшись ответа, мужчина начал сам:       — Что в вашем сексе изменилось за последнее время? — Спросил он ровно, без давления или тени ухмылки в уголках губ.       Драко медленно нахмурился, встречаясь с ним взглядом. Сбитый с толку, усталый, с чуть приоткрытым ртом — словно он вот-вот произнесёт что-то. Но слова сами по себе застряли где-то в горле. Между ними повисло густое, вязкое молчание, будто комната сама задержала дыхание. Он хотел сорвать эту тяжесть сарказмом, сделать всё своим привычным колким замечанием, но не смог подобрать нужных слов. Не в этот раз.       Вместо ответа он провёл пальцем по бокалу, скользя по ободку стекла, будто хотел стереть с него и вопрос, и саму тему. Плечи чуть ссутулились. Он наконец выдохнул — не раздражённо, не показательно, а как человек, которого поймали на чем-то, о чём он предпочитал бы молчать до смерти.       — Он причиняет тебе боль? — Голос Блейза не менялся, но в нём чувствовалась профессиональная осторожность, как у доктора, который не смеет смеяться над чужими болезнями. — Может, он стал вести себя как-то по-другому?       Малфой на секунду вздрогнул. Образ Теодора тут же пронзил его: мягкий, чуть растерянный, с едва заметной дрожью в руках и взглядом, который он редко позволял видеть кому-либо кроме него. Этот Теодор, который всё чаще забывал о своей привычной строгости, поддаваясь чувственности и слабости, словно тая в объятиях Драко. Он забывал, что хотел сказать, терял нить разговора и смотрел на него слишком долго и слишком тепло — и именно это разрушало уверенность блондина.       — Нет, — коротко ответил Драко, делая глоток огневиски. Алкоголь прокатился по его горлу медленно, крепким вкусом выжигая на своем пути послевкусие десертов.       — Он тебя принуждает спать с ним каждый день? — Продолжал Блейз, которому, видимо, было известно чуть больше деталей, чем блондин ожидал изначально. Голос его стал чуть жёстче, словно он требовал не просто правды, а полной отдачи. Он тяжело выдохнул, проводя рукой по короткостриженым волосам. — Будь со мной откровенен. Во всем.       — Еще чего, — раздраженно выдохнул блондин, но сдался. — Нет, не принуждает. Я сам этого хочу. Каждый день.       — В связи с чем?       — С тем, что я просто люблю заниматься сексом. — Выпалил Малфой, почти с вызовом, но в его глазах мелькнула тень уязвимости. Обычно, подобные обсуждения его ни капли не смущали, но сейчас была совершенно другая ситуация. Он отложил бокал и отвернулся, словно спасаясь от собственного признания. — Бесполезный разговор.       Блейз внимательно наблюдал за ним взглядом, в котором не было ни насмешки, ни мягкости. Только аналитическая сосредоточенность, с которой целитель обычно осматривает вывихнутую кость: не чтобы пожалеть и посочувствовать, а чтобы безжалостно вправить.       Он подался вперёд, локтем опершись на колено. Глаза его чуть сузились.       — Целитель Сметвик объяснил мне один интересный феномен, — медленно начал он, будто не желая сразу вонзать правду в больное место. — При котором человек вроде бы хочет секса. И даже занимается им. Но не может завершить процесс — организм не позволяет.       Малфой молчал, вдруг найдя содержимое бокала намного более интересной вещью, чем эта беседа.       — Это психогенная форма, — пояснил Блейз, словно был вынужден объяснять очевидные вещи. — Чаще всего возникает, когда сознание не хочет совпадать с телом. Или наоборот. Когда ты так долго не прислушиваешься к себе, вытесняешь из собственной жизни, что тело перестаёт тебе верить.       Он замолчал, позволяя Драко всматриваться в пустоту перед собой, будто он мог именно в ней отыскать ответ.       — Ты не переживай. Скоро у тебя вообще перестанет вставать, — со смешком пробормотал Забини, рассматривая янтарную жидкость на дне бокала. — Если ты не скажешь мне правду, Драко. Тогда секс станет для тебя хорошим воспоминанием.       Драко сжал губы, уставившись на свои пальцы. Они были тонкие, с косточками, почти нежные, но с легкими потертостями и царапинами. Он разглядывал их, как будто в складках кожи, в изгибах костей можно было найти оправдание. Или хоть какое-то решение.       — Я опасаюсь, — проговорил он после долгой паузы, — что если мы не будем спать регулярно, Тео перестанет видеть во мне смысл и вовсе перестанет нуждаться. Найдёт кого-то, кто будет удобнее. Кто не будет ломаться, как я. И я снова останусь нужен только отцу.       Драко не договорил. Не потому что его голос сорвался или ему стало до предательской дрожи обидно — скорее от какого-то злобного внутреннего смеха. Ведь только отцу по силу перетерпеть характер своего сына.       — Ты опасаешься? Как трогательно, — с тонкой издевкой на губах уточнил Блейз. — Ты, который изначально видел в Нотте только инструмент для секса и сходу дал ему об этом понять. Ты, который ни черта не знает о нем, но он о тебе знает все? Не тебе переживать об одиночестве, Драко. И я вижу, что истинная причина совершенно не в этом.       Забини медленно подался вперёд, опираясь рукой о холодный пол, его пальцы легонько коснулись виска Малфоя. Запах спиртного, еле заметный, витал в воздухе — горький, крепкий и чуть ошеломляющий. Этот простой жест, казалось, призван был не только удержать Драко сейчас, но и проникнуть внутрь, туда, куда не доходят слова.       — Причина тут, в твоей голове. — Сказал он, словно держа за тонкую ниточку, которая могла связать все разбросанные мысли и чувства. — И я уверен, в этом снова замешан Поттер.       Драко опустил взгляд, и внутри него взорвался шторм из переживаний, стыда и ненависти к самому себе. Все действительно сводилось к одному — к Гарри Поттеру. К тому имени, которое он бесчисленное количество раз пытался вычеркнуть из своей жизни, но которое неизменно навязывалось в самые сокровенные моменты.       Он всегда думал о Гарри, представлял его в своих фантазиях, когда ему было нужно забыться, убежать от реальности. Гарри не просто лицо из прошлого, а символ той невозможной близости, которую он так и не смог построить с Теодором. Именно в образе Поттера пряталась вся его тайная страсть, вся та часть его души, которую он боялся открыть даже самому себе.       Когда они с Теодором были вместе, Драко зачастую закрывал глаза, мысленно возвращаясь к тому, кто умел пробуждать в нём самые искренние и пылкие чувства. В эти моменты реальность стиралась, и только Гарри оставался живым, желанным, воплощением того, что было когда-то и что теперь казалось выдуманным.       Но после травмы на бедре что-то сломалось. Он пообещал себе больше не фантазировать о Поттере, не прятаться в этих иллюзиях. Он хотел быть честным с Теодором, хотел построить что-то настоящее, без теней и призраков прошлого. И именно это обещание стало его проклятьем.       Сознание больше не находило в сексе с Теодором того волнения и страсти, что прежде дарил образ Гарри. Все стало механическим, холодным и пресным. Пустота внутри росла, и с ней росло чувство вины и стыда за то, что он не может ответить на нежность Теодора тем же.       Драко ощущал себя предателем — не только для себя, но и для того, кто дарил ему любовь без остатка. Ему было стыдно признаться, что в глубине души он продолжает жить прошлым, что, несмотря на всю любовь Теодора, его сердце ещё не освободилось от Гарри.       Он ловил себя на мысли, что если сможет снова фантазировать, если хоть на мгновение позволит мыслям вернуться туда, к Поттеру — тогда, может быть, сможет почувствовать себя живым. Но это означало предать Теодора, признать свою слабость и неспособность отпустить.       — Поттер хотел поговорить, — внезапно решил поделиться Драко, наконец подняв взгляд на Блейза. Тот, не проявляя особого интереса, пожал плечами, с выражением лица, будто приходится выслушивать о погоде. Словно говоря: Ну и что? В чём тут проблема? — О наших взаимоотношениях. Кажется, он что-то вспоминает.       — Он проходит реабилитацию до сих пор, — хмыкнул Забини, слегка взбалтывая алкоголь в бокале и рассматривая, как он бьется об граненные стенки. — Поттеру, видимо, нужно было проверить, что осталось между вами или, как минимум, попытаться это закрепить в памяти.       — Не думаю, что мне это нужно.       — Думаешь ты всегда плохо, — прыснул Блейз, оборачиваясь к другу. — Ты не можешь достичь оргазма из-за Поттера. И вовсе не потому что хочешь только его. А из-за невидимой преграды в твоей голове, которая и не дает этого сделать. И, поверь, единственное, что тебе действительно нужно сейчас — это поговорить с ним.       Драко замер. Доля правды в словах Блейза была — как бы он не избегал этого разговора, как бы не опасался его, чтобы наивно продолжать сохранять шаткое равновесие в своей душе — без него он не сможет двигаться дальше. Хотя бы без того, чтобы понять, какие чувства к нему испытывает сам Поттер. Ненависть? Любовь? Отвращения? Чтобы из этого не было, ничего даже мысленно не приносило облегчения.       — Я тебе не обещаю, что после ты будешь снова кончать с Ноттом, как по маслу. Возможно, он просто тебе приелся, — сказал Забини, ловя в глазах Драко задумчивость, и насмешливо прищурившись. — И не жди, что от этого станет легче, но, по крайней мере, в своей голове ты наконец наведёшь хоть какой-то порядок.       Малфой молчал, отстранённо наблюдая за языками пламени, которые играли в камине, отбрасывая танцующие тени на стены. В комнате стоял полумрак, уютно разбавленный мерцающим светом огня. Скитт шумно возился с эклерами, время от времени бормоча себе что-то под нос, будто пытался утешить хозяина своей беззаботной суетой.       Внутри Драко боролось что-то тяжёлое — непокорная смесь сомнений и решимости, что давно грызла его изнутри. Внезапно он резко поднялся, громко поставив бокал с огневиски на столик так, что стекло слегка дрогнуло.       — Я попробую застать Поттера в Министерстве, — сказал он, голос казался ровным, но в глазах мелькнул стальной блеск. Он запустил ладонь в волосы, небрежно проводя пальцами сквозь светлые пряди, словно пытаясь собрать мысли воедино. — Сейчас.       Блейз, не скрывая удивления, медленно вскинул бровь, пристально глядя на друга, как будто пытаясь прочесть между строк.       — Если Нотт вернётся раньше, что мне сказать? — Спросил он, слегка нахмурившись.       Драко ненадолго замолчал, собрав в кулак всю усталость и внутреннюю борьбу. Затем, выдыхая с явной горечью, он тихо ответил:       — Соври.       С этими словами он схватил сиротливо лежавшую на диване мантию и, не оглядываясь, направился к незажженному камину. Его шаги звучали решительно, но внутри сердце стучало быстро, словно предупреждая о неизбежных последствиях.

***

      В этот час Министерство погружалось в глубокий сон. Огромный Атриум зиял тишиной и пустотой — всё, что оставалось в этом пространстве, это тусклый свет люстр, далекий шорох бумаги и еле заметное потрескивание зачарованных факелов. Дежурный волшебник скучающе перелистывал Пророк, даже не стараясь скрыть своё равнодушие к редким ночным посетителям. Когда он заметил фигуру, стремительно вошедшую через камин, его брови взметнулись в немом удивлении, но он предпочел промолчать.       Червячок сомнения ковырялся где-то по ребрами — Драко не был уверен в том, что Поттер будет так поздно на работе. Как и не был уверен, что не встретит сейчас Теодора в таком виде — с алым синяком на скуле, в небрежно накинутой лёгкой рубашке без воротника, расстёгнутой до третьей пуговицы. Рубашка цеплялась за выступающие ключицы, подчёркивала острые линии плеч и впадину между шеей и основанием горла. Из-под мантии виднелись мягкие брюки из тёмно-серого материала, немного помятые — настолько, насколько это возможно в одиннадцать вечера, когда ты сбежал из дома в том, что успел накинуть на себя, теряя терпение.       Когда лифт остановился на нужном этаже, Драко ощутил как его пальцы едва заметно подрагивают от волнения, а дыхание становится неровным, сбитым, будто воздуха невероятно сильно не хватает. Коридор полностью пустовал, не было ни шагов, ни разговоров, ни одного присутствия хоть какого-нибудь человека в такой час. Тишина здесь не приносила покоя, а наоборот, она давила на уши. И Малфой не знал, радоваться ему этому или же еще больше засомневаться в задуманном.       Мимо Отдела он проходил почти бегом — его шаги отдавали жутким эхом по стенам, не разбавляемые ничем. Путь к архивам лежал в самом конце коридора — там, где от звука шагов становилось не по себе, а тени сгущались и казались живыми. Дверь справа вела вниз, в самое забытое, пыльное и пустующее место Департамента Магического Правопорядка.       Драко почти был уверен в том, что Поттера тут не будет. Наверняка, он как и все, вернулся домой в строго установленное время — к своей любимой Джинни, что ждала его весь вечер с ужином и заранее подготовленными бессмысленными разговорами. Наверняка, там были бы и другие Уизли — их семья резиновая, огромная, с неимоверным количеством детей. Гарри бы точно не заскучал.       И, если его там не окажется, Малфой вернется домой, к Забини, допьет бутылку огневиски в одиночку и ляжет спать. Без разговоров или нотаций — просто спать. А на утро, как ни в чем не бывало, отправится на работу.       И всё же где-то внутри блондин колебался. Он остановился перед тяжёлой дубовой дверью, ощущая, как ладонь покрывается холодным потом. Пыльная, выцветшая табличка с тонкими, вычурными буквами гласила: «Доступ разрешён только уполномоченным лицам».       Драко, не отводя взгляда от вывески, почти физически ощущал, как в груди сжимается комок, состоящий из тревоги, надежды и страха. В этот момент время замедлилось, а вокруг всё будто растворилось. Неуверенно дрожа, рука прикоснулась к холодной бронзе ручки, будто пытаясь выдавить из себя последнее мужество. Ведь если он толкнет дверь и Поттера не окажется внутри, значит это не судьба. И Мерлин не подстроил их встречу. И в целом, все что было связано с Поттером уже станет неважным. Во второй раз он точно не решится на такой отчаянный шаг. Ни под воздействием алкоголя, ни просто так.       Протяжный скрип раздался почти оглушительным ударом в этой мертвой тишине. В нос, по обыкновению, ударил спертый запах пыли, старых пергаментов и чернил. За своим столом, с едва горящей масляной лампой, сидел Гарри.       Кажется, он не просто сидел, а спал. Уложив голову на руки на столе и отложив очки к пергаментам, его веки были плотно закрыты, линия лба расслабленно разглажена, губы слабо сомкнуты. Под глазами лег отпечаток усталости, волосы в своей привычной манере были растрепаны. Он был в синей аврорской рубашке и плотных брюках для тренировок. Рядом, на бумагах, с важным видом восседала его сова.       Драко, остановившись рядом, протянул руку в беспомощном желании пригладить волосы — как всегда это делал прежде. Но сова, завидев как к хозяину тянется кто-то чужой, вспорхнула крыльями и весьма щедро клюнула блондина в руку.       — Да брось, — выдохнул Малфой, потирая пострадавшую тыльную сторону ладони.       Но пернатая защитница не успокоилась. Она нахохлилась, подняла свой хвост и, не обращая внимания на попытки Драко унять её, клюнула его еще пару раз — то в локоть, то в больное запястье, то схватив клювом палец, словно проверяя, не слишком ли близко он подобрался к её хозяину.       Драко уже собирался схватить птицу основательно, чтобы прекратить её атаки, когда услышал приглушённую, чуть усмехающуюся интонацию Гарри. Он уже сел ровно, натянул очки на нос и теперь внимательно, с каким-то мягким трепетом и игривой насмешкой, смотрел на него.       — Ты ей не нравишься, — спокойно сказал Поттер, протягивая руку и пальцами оглаживая пернатую голову совы. Та, вмиг успокоившись, с важным и весьма раздраженным видом прошествовала к своему месту у собранных в кучу пергаментов. — Хотя, если честно, ей абсолютно все не нравятся.       Драко молча снял с плеч мантию, оставшись в своей домашней одежде. Он аккуратно отложил ее на спинку ближайшего стула, едва касаясь ткани пальцами, которая всё еще носила легкое тепло его тела. Его движения были плавными, как будто он старался не нарушить то хрупкое равновесие между ними.       Быстрым взглядом он окинул Гарри, который откинулся на стуле, скрестив руки на груди. По губам Поттера скользнула короткая, чуть игривая ухмылка, словно он читал не только слова, но и скрытые за ними смыслы, недосказанности и трепетные сомнения за маской спокойствия.       — Не собирался тебя будить, — негромко признался Малфой и сел на край стола Поттера — аккурат напротив него. Тот медленно провёл взглядом по фигуре блондина — зелёные глаза скользнули по тонкой линии шеи, откуда выглядывали ключицы, слегка обнажённые расстёгнутой рубашкой.       — Я и не спал. Бессонница, — произнес Гарри, поднимая глаза выше. Тут же тихая усмешка исчезла, уступив место сосредоточенному взгляду. Тело его напряглось, мышцы рук чуть подтянулись. — Кто это сделал с твоим лицом? Нотт?       Нотт? Ударить его? Драко чуть саркастично не усмехнулся, но остановился в последний момент. Как бы сильно он не желал временами почувствовать эту боль — чуть крепче сжатые пальцы на шее, ощутить укусы на плечах или получить синяки — реальность была куда прозаичнее.       — Упал с метлы, — весьма неправдоподобно соврал Драко и постарался как можно скорее перевести тему. — Почему ты тут? Давно мог быть дома.       Гарри слегка прищурился, осматривая его синяк на лице. По глазам было видно, что едва ли он поверил в сказанное блондином, но допытывать не стал. Пальцы его лениво скользнули по пергаменту, как если бы он пытался хоть куда-нибудь деть свои руки, а не схватить Драко прямо сейчас.       — В Норе Билл со своими детьми. — Голос его вышел чуть тише. — Я решил задержаться, дождаться пока все улягутся.       Напряжение между ними повисло, как полотно. Поттер отвечал на вопросы непринужденно и таким тоном, будто подобные темы им приходилось обсуждать каждый день. Драко задумался — зачем он вообще сюда пришёл? Чего ждал? О чём собирался говорить? Прибыл в это безумное время, не подготовив ни одного плана, не сформулировав ни одной мысли. Сидя напротив Гарри, он чувствовал, как растёт его собственная неуверенность. Какая ирония.       — Ты пил? — Вдруг ровным, но холодным и чуть угрюмым тоном поинтересовался Гарри. Его взгляд был пронзительным, слишком внимательным. Он наклонился вперёд, локтем невзначай задевая колено Драко, и это прикосновение, столь случайное на вид, вдруг заставило воздух между ними вспыхнуть тонкой искрой.       Драко мгновенно уловил оттенок вопроса. Наверняка от него веяло крепким огневиски, смешанным с едва уловимым сладким запахом эклеров.       В голове мелькнула насмешка: Гарри, насколько он помнил — вечный трезвенник, позволяющий себе редко бокал сливочного пива по выходным и в компании близких друзей. Сейчас от него тянуло тонким приятным ароматом медовых ирисок, без какого-либо женского удушливого парфюма.              — Ты хотел поговорить. — Избежав ответа на вопрос, ответил Драко с легкой усмешкой, бросая взгляд на свои ладони, словно пытаясь спрятаться от пристального внимания. — Я весь во внимании.       — Не когда ты выпивший. — Гарри не улыбнулся. Его глаза сжались до тонкой щели, в них блеснула стальная решимость, и голос стал ещё более жестким — будто он собирался выстроить непроходимую стену. — Я хочу, чтобы ты был трезвым — в прямом и переносном смысле. Чтобы каждое мое слово ты пропустил через себя, и ответил честно на все мои вопросы, которые я задам.       Драко усмехнулся, чуть дернув уголком губ — эта попытка строгого тона казалась ему одновременно забавной и трогательной. Он уперся руками в стол, чувствуя, как ноги слегка подкашиваются и, если не держаться достаточно крепко сейчас, то он просто рухнет на этого мужчину, и кто знает, чем это может закончиться.       — Если ты собирался устраивать допрос, то тогда я пойду, — с легкой, почти беззаботной улыбкой сказал Драко. В его движениях сквозила решимость — как будто он в очередной раз собрался убежать от темы, которая давила на него, как тяжёлая броня. Уходить от серьёзных разговоров было его естественным рефлексом, способом выживания. Так было проще.       Но прежде чем он успел подняться со стола, на его колено легла твёрдая, непреклонная ладонь.       — Куда ты собрался? — Голос Гарри прозвучал ровно и немного холодно, с оттенком упрёка. — Нотт опять сидит допоздна на работе. Будешь и дальше топить одиночество в алкоголе?       Странная догадка прострелила мысли Драко. Впервые, именно сейчас, глядя на Гарри, он почувствовал, как в голове вдруг щёлкнуло — что-то, о чем он раньше и не думал задумываться, но теперь обрело неожиданную ясность. На секунду он вопросительно уставился на брюнета, словно пытаясь поймать мельчайший нюанс в выражении его лица, в оттенке взгляда.       Потом вдруг склонился ниже, почти вплотную к Поттеру, и нацепил на губы короткую, слегка игривую, но тонко пронизывающую ухмылку — ту, что умела сказать больше, чем слова. Его голос приобрёл лёгкую насмешку:       — Так это по твоей инициативе он постоянно на работе? — Гарри на мгновение застыл, будто оценивая дерзость, затем улыбка, тёплая и одновременно колкая, скользнула по его губам.       — Допустим. — Его ладонь, не спускаясь с колена Драко, начала мягко, но уверенно поглаживать его через ткань домашних брюк. — Я лишь напомнил Кингсли, что Отделом Магправопрядка управляет сынок Пожирателя.       — Его оправдали, — чуть приглушенным тоном напомнил Драко, имея в виду Нотта-старшего. — И он неплохой человек.       — Тебе лучше знать. Вы сталкиваетесь в одних кругах. — Усмехнулся Поттер, пожав плечами с легкой фальшивой безразличностью. Вдруг он наклонился чуть ближе, голос его стал тихим: — К тому же, мне до остервенения не нравится сам Теодор Нотт.       — По какой причине?       — Потому что он возглавляет интересующий меня Отдел, — непринужденным тоном продолжал Поттер, снова останавливая свой взгляд на расстегнутых пуговицах рубашки. — Или свободными вечерами слишком много времени может уделять тебе. К чему мне такие сложности?        Гарри почти пожирал его глазами — взгляд, такой глубокий и пронзительный, что Драко словно таял под этим взглядом. Каждая клеточка его тела отзывалась на близость брюнета — на напряжение в его руках, на едва уловимое дрожание дыхания, на приглушённый тон голоса, словно шёпот, исходящий прямо к нему. Всё это — прикосновения, глаза, дыхание — слилось в одну бесконечную, томительную агонию, в которой каждое мгновение растягивалось до бесконечности.       В животе скручивался сладкий, тянущийся узел, волны которого разливались по всему телу. Сердце бешено колотилось, желая вырваться наружу, а в горле пересохло от тяжелого частого дыхания. Румянец покрыл шею, уши и скулы, как пламя, что растёт и разгорается без возможности потушить.       — Тебя это никак не касается, — спокойно проговорил Малфой, но голос его предательски дрогнул на последнем слове. Поттер мгновенно уловил эту дрожь и нацепил довольную, почти хищную ухмылку, которая заставила Драко закипеть. И, прежде чем Гарри успел выдать что-нибудь саркастичное, он резко схватил его за ворот рубашки, сжимая ткань так крепко, что побелели пальцы, и притянул к себе.       Поцелуй ворвался внезапно и яростно — зубы столкнулись с резкостью, губы соприкоснулись с такой силой, что от этого стало даже больно, вдобавок борода Гарри неприятно царапала и щекотала бледную кожу, оставляя незаметные следы. Драко не отпускал, держал крепко, почти хватая, не давая ни единого шанса отступить. Гарри, напротив, только приблизился ещё ближе, руки его тут же легли на талию блондина, пальцы впились в рубашку, боясь хоть на секунду разомкнуть их странные объятия.       Малфой ни раз прокручивал в своей голове этот поцелуй. В те дни, когда отчаяние почти сводило его с ума, когда он уже не понимал, где начинается его боль и где она заканчивается, когда Поттер казался вымученной болезненной фантазией — он представлял, как они целуются. Он повторял этот поцелуй в голове тысячу раз — нежный, грубый, страстный, безнадежный, наполненный тоской и нуждой. Мечтал о том, как Гарри будет держать его так, будто не отпустит никогда, как дыхание сольётся с дыханием, как время остановится.       Язык Драко скользнул глубже, влажный и настойчивый, обводя мягкие губы мужчины. Его рука сжалась в жестких волосах на затылке, крепко оттягивая голову назад, заставляя Поттера открыть рот шире и не давая шанса отстраниться хоть ненамного.       Сердце бешено колотилось, кровь пульсировала в висках, разум сбился с толку от этого штурма чувств. Каждая клетка требовала продолжения, хотела прожить каждое прикосновение, каждое движение заново и заново. Поцелуй был не просто страстью — это была жажда, которой он ждал слишком долго, чтобы отпустить хоть на секунду. Или, хоть на секунду, поверить, что это все не правда.       Драко ловил дыхание Гарри, чувствуя, как тот так же срывается с цепей сдержанности. Его руки сжимали рубашку, губы грызли, борода царапала, и всё это — смесь боли и желания, которая взрывалась внутри, освобождая Малфоя от внутреннего напряжения, заставляя чувствовать себя живым и настоящим.       Блондин первый разорвал их губы, оставляя между ними цепочку слюны. Небрежно вытерев ее тыльной стороной ладони — той, где красовался укус от совы, он неотрывно следил за выражением лица брюнета.       Поттер, покрасневший и разгоряченный, убрал свои руки с талии Драко, откидываясь на стуле и чуть съезжая вниз, устраиваясь поудобнее. Он расставил свои ноги, ладонь его уверенно упала на бедро, приглашающе похлопывая.       — Садись, — выдохнул он хрипло и ровно, с тонкой жесткой ноткой, что прежде, никогда не терпела никакого возражения в ответ.       Малфой медленно скользнул взглядом вниз — от грудной клетки Гарри, по животу, к бедрам, и, чуть прищурившись, намеренно задержал внимание на ширинке. Сделал это лениво, почти развратно, точно дразнил. На губах у него заиграла едва заметная, наглая полуулыбка. Гарри это уловил. Мгновенно. Пальцы на его бёдрах сжались, суставы побелели от усилия. Он тяжело вдохнул, будто от жара внутри обожгло горло.       — Нет, — уверенно выдал Драко, вновь упираясь руками в стол. Хоть и напряжение, что держало его в тисках последние пару месяцев — с момента возвращения Поттера, — спало. Легче ему от этого едва ли стало — вновь ощутив на вкус этого мужчину, то, на какие чувства он способен — блондин не был уверен, сможет ли он вновь от него отказаться. Даже если постарается. — Я пришел поговорить. И если ты отказываешься, то я уйду. Но тогда, Поттер, ты не посмеешь приблизиться ко мне снова.       Гарри не отреагировал сразу. Его губы ещё хранили тепло долгого поцелуя, которое не спешило угасать. Взгляд был рассеянным, глаза словно тонули в каких-то внутренних мыслях. Его дыхание оставалось прерывистым, грудь вздымалась чуть чаще обычного, но внешне он казался неподвижным.       — Готов оставить между нами все, как есть? — Уточнил он, проводя рукой по губам и стирая остатки слюны. Тон его прозвучал неожиданно глухо, без эмоций, как будто он сдерживал себя от чего-то более глубокого. — И даже не хочешь попытаться что-то исправить?       — Не хочу, — отрывисто признался блондин с безжалостной решимостью. Он точно пожалел бы о своем решении, но если и предпринимать действия, то лучше уж сейчас и сразу. — Это ничего не изменит, в любом случае.       На секунду Гарри откинул голову, будто что-то внутри его резко оборвалось. Потом хмыкнул. Тихо, резко, с презрительной, злой усмешкой, которую он берег для него, судя по всему, все это время. Вся возбужденная лихорадка в его глазах моментально спала.       — Конечно, с Ноттом проще, — выплюнул Гарри. Он даже не пытался смягчить язвительность, наоборот, вгрызался в каждое слово с ядовитой готовностью. — Спать с Главой Департамента куда интереснее, м? Стабильно, выгодно, так?       Малфой молча впился взглядом в Гарри, дыхание сбилось в короткие резкие толчки. В груди, вместо сладкого, полного напряжения и страсти, сжался уже холодный, стальной узел, сжимавший сердце до невозможности. Щёки пылали, но не от стыда или возбуждения, а от ярости, жгучей и горькой, той самой, что не раз рвала его изнутри. Каждый раз, когда кто-то даже намекал на его отношения с Ноттом в таком ключе.       Блондин резко подался вперёд, рука, будто сама по себе, сорвалась со стола, чтобы вцепиться в лицо Гарри. Пальцы впились в скулы, крепко сжимая кожу и кость, заставляя Поттера поднять глаза и посмотреть на него. Ногти впивались больно, остро — Малфой не щадил себя и не щадил мужчину. Тот хрипло рассмеялся, насколько позволяла сдавленная челюсть, но в этом смехе звучала не радость, а болезненная усмешка, смешанная с отвращением.       — Что, задел тебя? — Поттер не отводил глаз от серого взгляда Драко, и в них не было ничего, кроме ярости, разбитого достоинства и отчаянной боли, которую он пытался замазать насмешкой. — Не волнуйся. Ты меня задел гораздо глубже. Мы в расчете.       Драко почувствовал, как в груди раскалывается ледяной ком — горький, колющий, разрывающий на части. Желчь поднималась к горлу, тошнота сводила живот, а сердце, казалось, уже не могло выдержать этого раскола. От одного взора, от слов, что эти губы произносили с такой дерзкой смелостью, оттого, что он слышал их в свой адрес — все это было словно удар по живому.       Любовь к Гарри — это была не просто привязанность. Это была ярость, страх и бессилие, обжигающее до самого дна души. И он знал: он не может позволить этому человеку думать, что он продажный, что он просто сынок богатого папочки, готового спать хоть с кем за высокий пост.       — Что ты думаешь, Поттер, — с трудом, через сжатые зубы выдохнул Малфой, почти шепотом, — что я, отказываясь от наследства отца и живя с тобой в том убогом доме, потом упаду к чужим ногам ради чьей-то хорошей подачки?       Брюнет молчал, и именно это склизкое долгое молчание вывело из себя Драко окончательно. Он оттолкнул от себя мужчину, с раздражением впиваясь ногтями в свою ладонь. Резким движением поднялся со стола, чувствуя, как бедро отдает болезненными импульсами в поясницу и выпрямился, поправляя собственную рубашку. Едва сдерживаясь от яростной обиды, он выплюнул:       — Возвращайся домой к своей жене, Поттер. К этой божественной скромности, что явно выбрала тебя, не потому что ты Избранный, — голос его сочился неприкрытым ядом. Он хотел задеть Гарри в той же степени, в какой тот унизил его. — Трахай её до потери сознаниях. А обо мне забудь.       Боль сдавливала грудь плотным, острым и невыносимым кольцом. От ощущения предательства, от разбитых надежд, от той дикой раны в душе, которая горела сильнее любого заклинания. Вся его жизнь сейчас казалась рухнувшей башней.       — Не говори о ней в таком тоне, — тихо, почти спокойно сказал Гарри, но его глаза, холодные и бесстрастные, пронзали до костей. Он скрестил руки на груди, не отводя взгляда, наблюдая, как лицо Драко мгновенно покраснело, а тело напряглось от напряжения и обиды.       Драко наклонился к нему, тяжелое дыхание дышало в лицо, сердце колотилось, словно хотело поскорее вырваться наружу, но он держал себя в руках, играя на нервах:       — А ты смеешь говорить обо мне в таком тоне? — Но брюнет все так же оставался неподвижен. Маска привычного равнодушия легла на его лицо, и ни один мускул не дрогнул под ней.       Тогда Драко понял, в каком направлении нужно двигаться, чтобы вывести мужчину из себя. Он знал: сейчас он может ударить туда, где Гарри сильнее всего слаб. Именно чтобы вывести его из себя, чтобы тот потерял контроль. Блондин выпрямился и, как можно небрежнее, насколько позволяла злость, клокочущая под кожей, выдал:       — Хотя, впрочем, плевать. Лучше я вернусь домой, где меня заждался Нотт. Он будет втрахивать меня в постель, пока ты будешь сидеть тут и сдувать пылинки с архивных дел.       Гарри уже не выглядел столь ровно и сдержанно — уголок его губ нервно дернулся. Вся его поза — напряженная, разъяренная, — кричала о том, что Драко вот-вот пересечет ту самую границу. Пальцы впились в подлокотник стула, демонстрируя вздутые вены на руках.       — О, замечательно. — Прошипел он, повысив тон. Голос его прорывался сквозь зубы, становясь низким, грубым, пропитанным злостью. — Тогда знай: в следующий раз он попросту не вернется домой. Я сделаю так, что Нотт будет ночевать в Отделе, а каждый его отчет проходить через семь рук. И каждый раз возвращаться обратно, с пометкой переделать.       — Да? Тогда я буду трахаться с ним прямо на работе. Каждый день, — насмешливо выдал Малфой, чувствуя за своей спиной стол. Не будь его рядом, он бы наверняка уже повалился на пол. — Впрочем, могу начать прямо сейчас. Бывай, Поттер.       Блондин не успел сделать и шагу, как Гарри не выдержал. С диким рычанием он вскочил со стула, с яростью отшвыривая его от себя. Стул с глухим стуком повалился где-то за их спинами, поднимая небольшой столп пыли. От этого звука его сова, что мирно посапывала на столе, встрепенулась и принялась озираться по сторонам, лениво моргая.       — Ты думаешь, я не понимаю, что ты делаешь? — Гарри глубоко вдохнул, но выдох был резким, как удар наотмашь, и вся его грудь вздымалась от сдерживаемого гнева и боли. Его глаза сузились, губы сжались в тонкую линию. — Специально провоцируешь меня, чтобы довести до кипения.       — Да, Поттер, а что ты еще ожидал от Малфоя? — Вторил ему Драко таким же тоном. Он дышал с трудом — каждый вздох проходил через грудь с невыносимой яростью. — Что ты там думаешь обо мне, а? Что я грязная шлюха, умело отсасываю за репутацию, так? Так вот знай: все это чистейшей воды правда.       В помещение, где воздух и так был спертым и тяжелым, восстановить дыхание было невозможно. С каким-то странным облегчением Драко подумал, что если Поттер сейчас его задушит, то он даже обрадуется. Не придется объясняться перед Ноттом за синяк на лице и в очередной раз отправляться на ненавистную работу.       Но планы Гарри были куда жестче.       Без предупреждения он грубо схватил Драко за талию, резко развернул и прижал к столу, сверху придавив своей грудью так плотно, что казалось, воздух выдавливают из лёгких. Его ладони железным захватом заломили чужие руки за спиной, не оставляя ни малейшего шанса вырваться. Малфой пытался, но хватка была безжалостной и безупречно крепкой.       Гарри наклонился к уху, горячим и низким голосом, в котором дрожала бесконечная злость:       — Нотт тебя избаловал, я смотрю, — прошептал он, так близко, что его дыхание обожгло кожу. — Сейчас я научу тебя манерам.       Сердце Драко бешено стучало, словно пытаясь вырваться из груди. Ярость и возбуждение переплетались в пылающую смесь, сжимая горло и вызывая огонь в каждой клетке. Он пытался повернуть голову, бросить вызов горящему взгляду Поттера, но холодные пальцы мужчины крепко сжались на шее, не позволяя даже шевельнуться.       — Ты думаешь, ты вправе меня учить? — шипел Драко, губы изогнулись в злобной усмешке, а в глазах вспыхивал огонь.       Но вместо ответа в воздухе раздался резкий, приглушённый щелчок — звук расстегивающейся пряжки ремня.