забытые клятвы

      Щелчок ремня разорвал тишину. Этот звук — резкий, холодный, пронизывающий — застыл в ушах Драко, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Лоб бессильно упал на дубовую ледяную поверхность стола. Взгляд, наполненный огнём и горечью, метнулся на сову, которая с вызывающей наглостью щурилась, как будто наслаждалась каждой каплей его унижения. Если бы хоть на мгновение у него была сила, он бы схватил эту птицу и бросил её в Гарри — так же безжалостно, как сейчас он был пойман в ловушку.       Плечи горели от напряжения, мышцы сковывали каждое движение, а заломленные за спиной руки пульсировали жгучей болью. Вывихнутое запястье, хоть и вправленное Блейзом, предательски ныло. Боль была невыносимой, но ничто не сравнивалось с тем огнём, который жёг его изнутри — смесь гнева, унижения и страсти, словно раскалённая кочерга, пронзающая сердце. В этой позе он казался хрупким, но не слабым. Напротив, это скорее был вызов — он стоял, как будто не его ломали, а он сам позволял себя удерживать.       Гарри холодно, безжалостно стянул ремень с брюк, металлическая пряжка впилась в кожу, когда он сдавил руки Драко, лишая их последней надежды на свободу. Он чувствовал, как каждый мускул сдаётся, подчиняясь властной хватке.       — С какой-то слепой надеждой я думал, что ты просто хотел меня увидеть, — выдохнул Гарри, не отводя взгляда от линии позвоночника. Он мысленно следовал по ней зелеными глазами, — позволяя очкам скатиться на кончик носа, — от светловолосого затылка до поясницы, обрисовывая идеально выточенный силуэт стройной фигуры.       — Спасибо, насмотрелся, — сквозь зубы прошипел блондин. Гарри не двигался, но его тело говорило за него: он стоял вплотную, бедрами вдавливаясь в Драко. И Драко чувствовал всё: твёрдость, возбуждение, натянутость плотной ткани между ними. Каждый вдох мужчины — горячий, яростный, расплавляющий кожу, — обжигал его затылок, шею, лопатки. Брюнет был возбужден до боли, практически до бешенства. И никак не пытался этого скрыть. — Как только ты меня отпустишь, я сломаю тебе обе руки.       Поттер хрипло, но безрадостно рассмеялся. В голосе не было ни капли радушия — скорее злость, скомканная вместе с жаждой, голодом и болезненной привязанностью. Все в нем сейчас желало этого человека, так безжалостно прижатого к столу.       — Пожалуйста, — пробормотал мужчина, — буду благодарен.       Он скользнул ладонью вдоль спины, медленно, с нарастающим нажимом. Обводя пальцами каждый позвонок, оглаживая острые лопатки, напряжённые мышцы под тканью рубашки. Он нащупал поясницу — тонкую, чувствительную — и продавил её ладонями, заставляя Драко выгнуться сильнее. Так, чтобы он чувствовал каждый дюйм чужого тела за спиной.       Бедра в очередной раз встретились, но уже плотнее, — и в этом контакте не было ни мягкости, ни комфорта. Только жар и напряжённый пульс. Возбуждение охватило Гарри настолько, что его дыхание срывалось с перебоями. Он ощущал, как ткань натирает внизу живота, как пульсация отдаёт в пах. Он чувствовал, как тело под ним дрожит от сдержанности, а между ними только тончайшая, болезненная грань.       Поттер провёл пальцами по бокам Малфоя — медленно, лениво, словно не касался, а заново изучал. Подобно давно ослепшему человеку, что пытается вспомнить тело под собой одними лишь прикосновениями. Подушечки скользнули по тонкой ткани рубашки. Он чувствовал рёбра, бедренные кости, мышцы — и все это неимоверно сильно сводило его с ума.       Он хотел его. Прямо сейчас неистово желал сорвать одежду, уткнуться лбом в горячую ложбинку между сведенных лопаток, провести по ней языком, вдохнуть аромат влажной горячей кожи как можно глубже.       — Черт, — хрипло простонал Гарри, пульс бешено бился в паху, его бёдра невольно давили, требуя большего. Он сжал запястья Драко крепче, впиваясь в них пальцами, будто хотел раствориться в этом теле, в этой злости, в этом искушении.       — Что ты, Поттер, — голос Драко, ровный, с лёгкой усмешкой, лишь дразнил его. Он не пытался вырываться, скорее наоборот, будто провоцировал, приглашал, заигрывал. Он говорил спокойно, почти беззлобно, но в каждой фразе была ядовитая нота. И Гарри это чувствовал. — Трусишь? Жена не разрешает трахаться на стороне?       Гарри молчал, все так же крепко удерживая его за бедра, и Драко уже успел засомневаться в достаточной весомости своей провокации. Наступила тишина, в которой были слышны только их дыхания — рваные, горячие и быстрые.       Скрип ножек по полу разорвал это напряжение. Гарри резко поднял его со стола и почти небрежно усадил на стул. Тот самый, что был так яростно опрокинут некоторое время назад. Это движение было неожиданным для Малфоя — он представлял себе другой расклад событий, но виду не подал. Потому что в Поттере сейчас чувствовалась едва сдерживаемая буря. Упрямая решимость не идти на поводу у эмоций. Хотя бы у одного из них.       Палочка Малфоя мелькнула в руках брюнета — пальцы, покрытые шрамами, аккуратно скользнули по тонкой витиеватой древесине из ясеня с волосом единорога. Новая палочка Драко, что была солидной стоимости — они выбирали ее вместе с Ноттом, что совершенно не пожалел никаких денег ни на древесину, ни на сердцевину. Видимо Поттер в какой-то момент успел ее вынуть из заднего кармана штанов.       Теперь же они поменялись местами. Блондин ощутил как его мягко опоясывает связывающая магия, не позволяющая двинуться с места. Его тело напряглось, но не от страха — от раздражения и от бесстыдного желания продолжить начатое. Он вскинул взгляд, колкий, острый, и впил его в Поттера, который стоял перед ним, не торопясь, с едва уловимым спокойствием. Гарри оперся о стол, одну ногу чуть выставляя вперед, и рукой небрежно скользнув по ребру дубовой поверхности — словно пытаясь усмирить все свои чувства разом.       Он дышал чаще, чем пытался показать, грудь вздымалась. Его пальцы едва заметно подрагивали, как будто еле сдерживали желание коснуться, впиться и разорвать. Щеки залились алым румянцем. А брюки без зазрения совести выдавали всё — они натянулись на напряженных бедрах, сжимались в паху, рисуя под тканью силуэт возбужденного тела. Он был сильно возбуждён, и Драко это видел. И Гарри знал, что тот видит.       — Так и быть. Давай поговорим, — голос Гарри был глубоким, хрипловатым, он спешно прочистил горло, стараясь скрыть дрожь. Сосредоточенным взглядом он посмотрел прямо в глаза Малфоя — упрямо, отчаянно, с каким-то затаенным упреком и снисхождением.       Драко, наоборот, не выдерживал этого взора. Он смотрел на стену, на поганую сову, на пыльный пол — куда угодно, только не на того, кто сейчас стоял перед ним с таким выражением лица, словно оказывал самое что ни на есть великодушное одолжение.       — Какая благородная любезность, — хмыкнул блондин, поведя ноющим плечом. Вдобавок неприятно саднило бедро, легкой пульсацией отдавая в поясницу, и он заерзал на неудобном стуле, стараясь хоть ненамного снизить эту боль. — Ты упустил момент, Поттер. Я уже не горю желанием с тобой ни о чем говорить.       Гарри как-то слишком печально, с уставшей ноткой в голосе усмехнулся. Он выдохнул медленно и коротко, как будто сдерживал внутренние сильные эмоции, закипающие где-то под ребрами. Он спокойно, слишком спокойно, повернулся к своей сове и невесомо коснулся ее макушки, слегка оглаживая. Та любовно подставила свое оперение, от удовольствия приоткрыв клюв.       — Досадно, конечно, — кивнул Поттер, — но этот разговор нужен тебе так же сильно, как и мне.       Он с заметной ленцой в каждом своем движении взял с края стола коробку с медовыми ирисками. Немного помедлил, посмотрел прямо в глаза Драко и с показной невинностью протянул коробку, склонив голову набок. На его губах скользнула теплая улыбка:       — Угощайся.       Драко скривился. Его брови поползли вверх с выражением глубокой высокомерной насмешки, такой, что Гарри почти не сдержал очередную улыбку. Блондин на секунду замер, и затем, не раздумывая, резко поднял ногу и грубо, с отточенным презрением выбил коробку из рук Гарри. Та полетела, громко ударившись об пол, и рассыпая ириски по пыльной деревянной поверхности.       — Мог бы просто отказаться, — равнодушно заметил Гарри после небольшой заминки, и всё же в голосе что-то дрогнуло — будто за этой невозмутимостью скрывалось злое удовольствие. Как будто он только и ждал этого сопротивления. Он наклонился чуть вперед, подхватил с пола ближайшую ириску, медленно развернул обертку. Чуть прикусил сладкую карамель и, не отрывая взгляда от Драко, отправил конфету в рот. — Все хотел спросить у тебя насчет Нотта.       Он выдержал пару секунд, рассматривая раздраженное лицо Драко напротив. Вмиг, вся его яростная, возбужденная вспышка спала, и он нацепил на себя выверенную маску самообладания. Слишком быстро, в отличие от блондина, что продолжал гореть всеми эмоциями сразу.       — Как ты с ним справляешься? Он же невероятно зануден, — брюнет скрестил руки на груди. Рубашка плотно облегала мускулистые плечи и сильные предплечья, контуры которых просвечивали сквозь ткань. — Вчера выдал мне целую лекцию, почему не стоит появляться в твоем окружении. Хотя, по его виду, было заметно, что его подмывало объяснить мне эти вещи куда доходчивее.       Он отпустил руки, обернулся к столу, медленно перебирая стопки пергаментов, как будто этот жест должен был вернуть ему контроль. Его движения были ленивыми, но каждое из них несло в себе то самое глубоко запрятанное напряжение.       — Не понимаю, что ты в нем нашёл. С ним же скучно, — добавил Гарри. Едва слышно, но все же заметно ощущалось, как сдавленная боль и ревность просачивались сквозь слова. — Все его веселье — вечерами сортировать рапорты? Перебирать запонки по цвету? Или чем там еще занимается возвышенная аристократия, сидя в своих пыльных особняках.       Забавно. Ведь именно по милости Поттера у Теодора нет времени даже на здоровый сон, что в целом сильно сказалось на его внешнем виде. Драко язвительно хмыкнул.       — А ты со своей рыжей как развлекаешься? Дай угадаю, — блондин с притворной задумчивостью вскинул серые глаза к потолку, словно перебирая в уме разные варианты ответа. — Плюй-камни? Или стой, как я мог забыть про твои любимые, божественно докучливые взрывающиеся карты. И третье, самое интересное — пытаться посчитать сколько же Уизли живет в одной конуре. Уверен, это самое захватывающее развлечение для тебя.       Гарри молчал, не поднимая взгляда, ладони сжали пергаменты так, что по ним пошли мелкие трещины. Его дыхание замерло, а в груди словно затеплилась вспышка злости — болезненная, тяжёлая и очень острая. Он боялся поднять глаза, потому что встреча с холодным, колким взглядом Драко могла разжечь настоящий огонь.       — Что такое, Потти? Неужто угадал? — Язвительно хмыкнул Малфой. Вмиг он поддался вперед настолько, насколько позволяла магия. Его тонкие губы искривились в едкой, колкой улыбке. — Ненавижу. Ненавижу всех Уизли. Жалкие предатели, лицемерные подонки.       Гарри вдруг поднял голову, и в его взгляде не было ни гнева, ни злобы — только холодное, ледяное непонимание. Брови чуть приподнялись, лицо оставалось бесстрастным.       Драко же гнал себя дальше, давясь собственной болью, что копилась весь день и отравляла каждое движение. Его тело дрожало от сдерживаемого гнева и обиды, бедро пульсировало, отдавая болезненной волной в поясницу, а пальцы нервно сжимались в кулаки — приплелась сюда и яркая вспышка дневной ярости на Блейза.       — Они отняли тебя у меня. Даже не сообщили что ты жив. — Руки Малфоя напряглись, и он до конца не мог понять от чего — от собравшейся в груди тоски и пустоты, либо от того бешенства, что, наконец, нашла момент, чтобы вылиться. — Рон смеет просить меня стать твоим помощником, прекрасно зная, как жестоко предал меня. Думает, я простил его? Да пусть он сдохнет. Мне плевать на него до невероятных масштабов.       Гарри сцепил руки на груди, уже со спокойным выражением лица наблюдая за льющимся потоком ругани Малфоя. Блондин поджал губы лишь на долю секунды, будто ждал одобрения его высказываниям, и, не дождавшись ответа, продолжил:       — А эта Уизли? Спокойно целует тебя на моих глазах. Зная, кем мы были друг для друга. Зная, что ты ко мне чувствовал. — Будь его руки сейчас свободны, он бы вцепился Гарри в воротник рубашки и силой потряс его, чтобы сказанные с такой глубокой горечью слова дошли до его него лучше. — Я никогда им обоим этого не прощу. Никогда. Ни за что. Я никогда не протяну им руку — только потому, что они утаили тебя от меня. От меня, Поттер. От того, кто был тебе ближе всех на свете.       Гарри, желая ответить на это обрушившееся обвинение, тихо, мягко и словно в оправдание произнёс:       — Я сам не хотел видеть тебя.       Драко замер. Дыхание давалось ему с трудом — горло судорожно сжалось от слез обиды, боли и презрения. Он старался вздохнуть поглубже, чувствуя, как противный мерзкий ком не дает ему этого сделать. Глаза мгновенно остекленели, и когда он моргнул, словно смывая с себя этот тяжёлый груз, голос прозвучал ровно и холодно:       — Сукин сын. — Слово сорвалось с губ с ядовитой горечью, будто выжигая память и надежду. — Подохни тогда вместе со своей женушкой и рыжим ублюдком.       Ярость внезапной искрой вспыхнула в нем — почти та, что прежде рвалась в сторону Нотта или отца. Ярость, что сжимала его грудь до хруста, срывала голос, рвала последние нити самообладания, не оставляя ни одного не выговоренного слова. Сейчас же эта участь постигла и Поттера.       — Два года, Поттер. Два проклятых года я искал тебя в этой бесконечной пустоте. Два года, за которые я перестал походить на человека, превратился в пустой призрак, затерянный в собственной боли. И три года после, в которых я тонул от жалости и скорби. — Он прищурился, стараясь вложить в свой взгляд всё отвращение и брезгливость, на которые был способен. Лишь бы только не показывать, какие страдания его прошивают сейчас. — Сколько обещаний ты мне дал. Ты ведь любил обещания, да? Обещал быть рядом, придурок? Где все твои слова, Поттер?       — Поэтому я и хотел поговорить. Чтобы все выяснить, — непоколебимо ответил Гарри, совершенно не обидевшись и не стушевавшись на сказанные слова. Очки сползли на кончик носа, открывая его сожалеющий и потерянный взгляд.       — Да пошел ты к Мордреду со своими выяснениями, — выплюнул Драко резким и колючим голосом. — Я ненавижу тебя, Поттер. Ненавижу за каждую слезу, за каждую ночь без сна, за пустоту, что ты оставил внутри меня. Ты разрушил меня. Часть меня умерла тогда, вместе с твоим исчезновением.       В этот момент Гарри медленно оторвался от стола и опустился перед ним. Его движения были почти нежными, но наполненными бесконечной серьезностью. Он бережно обнял колени Драко, словно пытаясь удержать хоть что-то в своих руках от этой разбитой души. Поттер смотрел на блондина снизу вверх, через линзы очков — и в его глазах горела щемящая нежность, такая тонкая и искренняя, что у Малфоя внутри всё сжалось, будто кто-то сдавил его сердце в железных ладонях.       Драко хотел бы оттолкнуть его — избавиться от этой мягкой ласки, которая только сильнее поднимала в нем боль, разрывая с каждым взглядом на части. Но даже если бы смог, то не сделал бы этого. Не из слабости, а из того, что этот взгляд пробивал броню его отчаяния, вскрывая самые хрупкие раны.       — Читал газеты, да? Гордишься тем, как они проехались по моему имени? Всё из-за тебя. — Его голос дрогнул, в нём зазвенела уязвимость, от которой хотелось спрятаться, но он не мог. Никак не мог спрятаться и от своей слабости. — А что говорят авроры — слышал? Надеюсь, всё — до последнего слова. Раз уж ты соизволил поверить в то, что я сплю с Ноттом из корыстных побуждений, то твое скудоумие в который раз меня поражает.       Неожиданно с ресницы сорвалась предательская злая слеза, медленно скатившись по коже, оставляя влажный след на щеке. Малфой не успел понять, когда именно начал плакать — словно барьер, долго сдерживаемый эмоции, наконец прорвался и потоком хлынул наружу. Он не сдерживал ни стыда, ни боли — только горькое признание собственной уязвимости.       Гарри неторопливо поднял руку. Его пальцы, горячие и шершавые, осторожно коснулись лица Драко, нежно вытирая слёзы, словно боясь навредить. Этот жест, полный тихой заботы, разрывал и обнажал внутренний разлом — одновременно исцеляя и нанося новую рану.       — И отец. Научиться бы у него так яро ненавидеть тебя, Поттер. Не иначе, как слепая ненависть к тебе подтолкнула его связать меня с Ноттом. — Прошептал Малфой, голос его превратился в слабый, хриплый шёпот, едва слышный в гулкой тишине. — С Ноттом, с этой безукоризненной святостью, этим идеалом, что душит дыхание. Ты даже не представляешь, как тяжело жить с ним и каждый раз в его чертах лица искать твои.       Поттер молчал. Он не отвечал словами, не осыпал утешающими фразами — просто молча держал его, вжимая пальцы в лицо Драко. Его ладонь — теплая, чуть влажная от напряжения и невыносимо бережная, с трещинами и шрамами, количество которых Драко помнил идеально — продолжала скользить по скуле, оглаживая, словно пытаясь стереть с кожи оставленную боль. В этом прикосновении не было страсти, только тяжёлая, сдержанная нежность.       Малфой дрожал. Но не от холода — его била лихорадка, вызванная усталостью, опустошением, долгими годами притворства. Всё в нём стучало, звенело, крошилось под тяжестью собственных слов. И он, как будто внезапно разучившись быть гордым и высокомерным, поддался этой руке. Позволил себе уткнуться в неё щекой. Прижался лбом, будто умоляя не говорить ничего, не нарушать это затишье. Только один раз пожалеть. Хоть кому-то.       Гарри обнял его за талию так, как никто давно не обнимал Драко. Обнял крепко, твёрдо, но с такой глубокой заботливостью, что у блондина перехватило дыхание. Брюнет прижался лбом к его животу, носом утыкаясь в скомканную рубашку. Он не гладил. Не пытался нащупать под одеждой кожу. Он просто держал его — намертво, как судно на воде, что невозможно ни сдвинуть, ни потопить.       Магия, что удерживала Драко, исчезла. Почти незаметно, без вспышек или слов. За ней исчез и ремень — кожа отозвалась тупой болью, когда затекшие запястья оказались свободны. Ноющий дискомфорт в плечах прошелся неприятной пульсацией. Но это было неважно. Хоть тело и болело, но в груди начало расцветать что-то другое — тяжёлое, дрожащее и слишком живое.       Не дожидаясь разрешения, не давая себе времени подумать, Малфой поднял руки и, почти с отчаянием, вцепился в плечи Гарри. Его пальцы скользнули по ткани, удерживаясь на мускулах. Он сгорбился, прижался ближе, ниже, и уткнулся носом в плечо, вдохнул затхлый запах одежды, прикрывая глаза. Он позволил себе разбиться по-настоящему. Лишь ненадолго. А Гарри даже не шелохнулся, только обнял крепче.       Он был тем самым домом, который блондин потерял много лет назад. Теми самыми стенами, за которыми он мог спрятаться от любых невзгод. Его спина — мощная, широкая, укрывающая — оказалась настоящим щитом. Не просто телом, а обещанием. Обещанием, что он выдержит, защитит. Не даст больше ни одной ране добраться до него. Драко почти ощущал, как бьётся его сердце — глухо, уверенно, глубоко — будто всё вокруг уже не имело значения.       Молчание тяжёлое, гулкое, давящее молчание затягивалось. И когда Гарри заговорил, голос его был хриплым, будто посидевшим от долгого безмолвия:       — Мои воспоминания, — выдохнул он почти неслышно куда-то в живот, и это прозвучало так, словно он, наконец, нашел силы оправдать себя. — Они стерли всё. О тебе. Абсолютно всё хорошее, что было связано с тобой.       Поттер говорил ровно, почти бесцветно, но в этой ровности ощущалась щемящая боль — та, что давно прожгла дыру внутри и теперь просто тлела, не давая забыть. Ни эмоций, ни всхлипов, только обнажённая правда.       — Только с тобой, — повторил он с нажимом, будто пытаясь доказать это в первую очередь себе. — Всё остальное оставили — гнев, страх, боль, одиночество, даже воспоминания о проклятых бесконечных судах. Всё это осталось. Но ты нет. Как будто они поняли, что именно ты был единственным, что держало меня живым.       Малфой замер, дыхание застыло в груди, словно ледяная вода окатила каждую клетку тела. Его руки дрожали, но он не отнял их с плеч Гарри — наоборот, сжал крепче, как будто боялся отпустить ту малую часть тепла, что у них осталась.       — Я не поддавался пыткам. У них не получалось меня сломить, потому что я держался за тебя. Каждый день, каждую ночь ты был моим единственным светом. Но когда они поняли это… — Поттер за секунду запнулся. Его голос треснул — было слышно, что ему невероятно сложно даются сказанные слова. Шумно сглотнув, брюнет опустил голову, рассматривая домашние брюки блондина. — …они стерли все о тебе. Все, что могло хоть немного облегчить мои муки.       Драко не шевелился, его взгляд был прикован к вихрастым локонам Поттера, а внутри что-то натужно стягивалось, словно тонкие струны в груди пытались натянуться еще сильнее, но не могли — то ли от натиска, то ли от боли, он уже и сам не понимал.       Только представить себе было тяжело, что кто-то причинял Поттеру такую невыносимую боль — каждодневную и жестокую. Что единственным утешением, спасением, ниточкой света в этом мраке для него было думать о Драко. Каждый день, несмотря на всю мучительную тяжесть. Осознание этого медленно, но верно скручивало внутренности блондина в тугой узел.       — Но ведь они тебя не сломили? — Тихо, будто бы нехотя, выдавил он, и голос его тоже не дрожал, а был просто блеклым, без каких-либо чувств. Где-то в глубине он уже предчувствовал ответ. Просто хотел его услышать. Потому что правда — даже самая отвратительная — лучше догадок.       — Нет, они не смогли, — Гарри слегка кивнул, но сам этого не заметил. Он говорил всё медленнее, и слова тонули в воздухе. Он уткнулся носом в чужое колено, сжимая рубашку блондина в пальцах сильнее. — Я всё равно продолжал любить. Даже не зная, что это ты. Даже без воспоминаний. Пусто, бессмысленно, но сильное чувство осталось.       Он умолк на несколько секунд, собирая остатки воли в сжатые кулаки. Затем продолжил — ровно, почти спокойно, и от этого было только хуже:       — Когда я пришёл в себя в Мунго, я чувствовал, что чего-то не хватает. Что кто-то важный исчез. И это сводило меня с ума. Мне казалось, что если я не найду этого человека, я потеряюсь во мраке. И… — Он резко замолчал, будто сомневаясь, стоит ли продолжать говорить. — …я ошибочно принял Джинни за тебя. За ту, которую потерял.       Вот оно. Снова Джинни Уизли. Мало ей было забрать Поттера себе — она забрала его горячие руки, его хриплый голос по утрам, его влюбленный взгляд, в котором когда-то отражался только он. Забрала все ночи, в которые он должен был быть рядом. Забрала его имя в браке. Его место в постели. Полностью, она забрала его мужчину полностью.       И теперь — это ощущалось, словно после долгой, невыносимо тяжелой игры, наконец, ловишь снитч дрожащими пальцами, — забрала чувства, принадлежащие ему. Чувства, которые не просто были созданными, а были взращены сквозь непроходимые путы боли, страданий и многочисленных ссор. Забрала любовь, на которую не имела никакого права. Не заслуженная, не выстроенная вместе. Просто присвоенная. Потому что была рядом, потому что удобно вписалась. Какая подлая удача.       — Не злись на Джинни, — голос Гарри прозвучал неожиданно холодно, словно он сам пытался удержать равновесие на тонкой грани. Его тон отвердел, стал почти монотонным, будто он нашёл в себе последнюю опору, чтобы произнести эти слова. — Именно она мне и рассказала о тебе. О нас. О наших отношениях. Что до пропажи мы были вместе. И именно Джинни предлагала привести тебя, но я отказался. Сам. Потому что не видел в этом никакого смысла.       Поттер провел рукой по волосам, а затем медленно потер шрам на лбу, будто пытался собрать все осколки мыслей воедино.       Ну конечно, куда же без этого гриффиндорского благородства? Она нашла в себе смелость открыть правду о Малфое — словно это было что-то героическое. А потом, не смутившись ни на секунду, целовала его, спала с ним и даже выскочила замуж. Как великодушно.       — Я знал о тебе с самого начала. — Бормотал Гарри, срываясь на сухой, жесткий оттенок, как будто каждая фраза давалась с усилием. — Но это не пробуждало во мне ничего. Ни боли, ни радости, ни тоски. С каждым днем я все больше привязывался к Джинни, любил только её. Она была терпеливой, понимающей. Она была моей незыблемой опорой, той, что не позволяла потонуть окончательно. Она не боялась моих тёмных дней, моего бессилия, моих срывов. Она была рядом, и своей тишиной заглушила ту пустоту, что образовалась внутри меня.       Драко поджал губы и сжал пальцы на чужих плечах. Хотел заткнуть ему рот, закрыть свои уши — хоть как-то убежать от этой боли, что сжимала грудь так невыносимо, что казалось она просто разорвёт его на части. Потому что он знал: поступил бы точно так же. Быть рядом, несмотря ни на что — единственное, что он мог бы сделать. Но у него не было шанса. И с самого начала его не было.       — И когда я видел тебя… — Гарри запнулся, будто внезапно осознав всю тяжесть произнесённого. Его рука держала блондина, боясь, что тот сейчас рассыплется окончательно. — Я не чувствовал ничего. Абсолютно ничего. Ты был чужим. Я видел твою боль, но она не трогала меня. Ты стал таким, какими были для меня все остальные.       Гарри замолчал, его губы болезненно поджались, глаза не отрывались от Драко, как будто ждали ответа, но не собирались ждать долго. В его взгляде была тишина, нестерпимо холодная и резкая — словно он вновь проживал тяжелые дни своей жизни. Словно он проживал ту же самую пустоту, что жгла блондина постоянно.       — Я знал о нашей помолвке, о доме на Гриммо, — продолжил брюнет. — Но я избегал всего этого намеренно. Боялся столкнуться с воспоминаниями, с тобой. Отгонял, выкидывал из головы. Хотел стереть тебя из своей жизни. Просто потому что был уверен в своих чувствах к Джинни, и в ином уже не нуждался.       — Как трогательно, — прошептал Драко одними лишь губами. Он не был уверен, что вообще смог бы сказать сейчас что-то вразумительное. Его мысли путались, как жужжащие веретенницы у своих улей, бились друг об друга и падали в пустую бездну.       — Я не хотел так, — с трудом выдохнул Гарри, словно признавая своё эгоистическое поведение перед самим собой. — Каждый прием в Мунго помогал мне реабилитироваться, возвращая обрывки — маленькие кусочки тебя. Но они не всплывали и не рвали душу. Они будто были частью какого-то далёкого прошлого, которое я неправильно истолковал. Я приписывал Джинни твои слова, твои поступки. Всё, что я знал о тебе, я считал частью неё.       Малфой с какой-то злобной, почти циничной усмешкой выдохнул. Пока он искал отголоски Поттера в Нотте, Уизли и сама хлебнула из той же самой чаши — была жалкой тенью человека, которого пыталась заменить. Наивно предполагала, словно ей это удастся.       — И это произошло где-то с месяц назад, может больше, может меньше — время для меня потеряло свою форму. — Гарри жадно прижался мягкими губами к ладони Драко, словно только сейчас осознал, что может прикоснуться к нему. Его щетина жестко покалывала тонкую кожу на руке. — На фоне постоянных головных болей, бессонных ночей и кошмаров я словно вынырнул из бесконечного сна. Вдруг память стала резкой, жесткой и ясной, слишком ясной.       Свободной ладонью блондин невесомо провел по лицу Поттера — кончиками костяшек проводя вдоль покрытой бородой скулы, чувствуя, что даже от такого короткого движения его пальцы начинают щекотливо чесаться.       Значит, его просто не помнили? Конечно, он незначительная тень в прошлом Гарри, пустота, которую предпочли игнорировать, как ненужную боль. Это осознание свалилось на него тяжёлым грузом, сдавливая грудь и заставляя сердце заходиться в редких толчках. Он был той самой забытой брешью, зияющей пропастью, через которую легко прошло всё, что когда-то связывало их. И среди всего этого вдруг удачно возникла Уизли — ловкая, чужая, но такая идеально вписавшаяся.       — Но я все равно женился на Джинни, — сказал Поттер тихо, почти безжизненно. В его тоне не было сожаления, скорее болезненная горечь. — Потому что она заслуживает счастья. Потому что она была рядом всегда, во все мои падения и слабости. А тебя я пытался отпустить. Оставить там, где ты был. Потому что Рон уверял меня, что ты счастлив с Ноттом.       В момент, когда Гарри произнёс имя «Нотт», его брови сдвинулись в раздражении, грудь вздохнула тяжелее, а пальцы задрожали — как будто он держал в руках собственное разбитое сердце. Он украдкой посмотрел на дрожащие руки, губы сжались, а выдох получился сухим и резким — словно выталкивал из себя невозможность принять реальность.       — Я чувствовал себя слабым, — пробормотал Гарри с трудом, потираясь щекой о чужую ладонь. — Бессильным и потерянным без тебя. Каждый день без твоего взгляда, без твоего голоса был как мгла, в которой я тонул. Эта мгла давила, сжирала меня изнутри, и я боялся признаться себе, что с каждым часом без тебя становлюсь всё меньше и меньше.       Мужчина сжал ладонь Драко так сильно, что пальцы побелели, губы дрогнули. Он смотрел куда угодно, но не в серые глаза напротив — потому что чувствовал, что если посмотрит, то сдастся. Окончательно.       — И вместе с этой слабостью приходила ревность. Я представлял, как он трогает тебя, как ты позволяешь ему прикасаться к себе. Как он шепчет тебе что-то ночью, когда ты засыпаешь. Как ты смеешься с ним и даже не вспоминаешь обо мне. Эти мысли разрывали меня. Я хотел стереть их, выбросить, проклясть, но вместо этого хранил. Как наказание.       Он вновь слишком резко выдохнул и прижал руку Малфоя к своей груди — туда, где сердце билось в бешеных импульсах, как будто стремилось вырваться наружу, к тому, кого оно узнало даже после забвения.       — Я прошу тебя, — голос Гарри сорвался почти на шепот, но в нём была такая отчаянная, надрывная мольба, что Драко невольно замер. Зеленые, подобно бескрайнему густому лесу глаза, смотрели с такой безысходностью, что на секунду в голове мелькнула колющая мысль — лучше бы Поттер не вспоминал о нем никогда. — Позволь мне видеть тебя каждый день. Если ты вернешься в Аврорат, то мне будет легче. Не правильно и не спокойно, а просто легче. Потому что ты будешь рядом. Хоть и не со мной.       Он не просил о втором шансе и не требовал любви. Только эту невыносимо жалкую крупицу — возможность быть рядом.       Драко почувствовал, как в его груди разрастается щемящая, почти удушающая тяжесть. Это даже не было жалостью — нет, куда хуже. Это было узнаванием. Узнаванием боли, от которой он сам бежал все это время. Боли, с которой каждый день вставал и ложился. Той, что не отпускала, какие бы позы ты не принимал. Как бы не подгибался под чужие условия.       Он видел это в Поттере. Абсолютно всё. Разбросанные осколки любви, тревожную усталость в глазах, ярость к собственной слабости, неистовую привязанность, и эту жгучую, звериную тоску, что рвалась наружу с каждым словом.       — Поттер, легче не будет, — глухо проговорил Драко, стараясь звучать твёрдо, хотя голос уже давно предавал его. — Это хуже, Гарри. Намного хуже, чем не видеть друг друга вовсе. Это больно.       На мгновение воцарилась такая тишина, что Драко слышал, как бешеными гулкими ударами заходится сердце у Поттера. Тот моргнул с какой-то невероятной тяжестью на дне глаз, и слабо хмыкнул.       — Плевать, — брюнет отрицательно покачал головой, отгоняя от себя посторонние мысли. — Пусть будет больно. Пусть разрывает меня на части. Я не боюсь боли.       Он резко притянул Драко к себе, ладонь сжалась на его шее, не жестко, но требовательно — с тем отчаянием, с каким держатся за единственную оставшуюся опору в рушащемся мире. Второй рукой он продолжал прижимать тонкую ладонь блондина к своей груди.       — Только от тебя эта боль будет правильной. — Гарри улыбнулся — мягко, тепло, но взгляд внезапно спрятался за тенью очков. — Самой сладкой, самой терпимой. Потому что она от тебя. А значит, я справлюсь. Драко, пожалуйста.       Малфой не ответил. Он в целом больше не хотел ничего говорить. Ему было достаточно. Он выговорился и он наслушался. И пусть легче не стало — Забини все-таки не обещал этого, — легче не могло быть по определению. Но в голове словно щёлкнуло: всё наконец сложилось в единую, цельную, пусть и жутко горькую картину. Не лучше, не спокойнее, но яснее.       Он склонился ближе, медленно, осторожно, будто боялся разрушить и без того хрупкое мгновение между ними, и поцеловал Поттера. Не жадно, не страстно, а легко, совсем невесомо. В этом поцелуе было всё: и усталость, и признание, и боль, которую невозможно стереть даже временем.       Он чувствовал, как губы Гарри не двигаются в ответ. Только лёгкое дыхание. Только руки, всё ещё прижимающие его к себе. Никакой страсти, только теплая, выматывающая обречённость. Словно Гарри не поцеловали, а напоминали о чем-то хорошо забытом, что как-то притаилось в груди и все ждало момента для выхода.       Конечно, Драко хотел, чтобы Гарри его защитил. От несправедливости, от грязных слов, от бесконечной тяжести, которую он таскал внутри, как невыносимый груз, что тянет на дно. Но сильнее этого желания было другое: самому защитить Гарри. Вытащить его самого из всего того, что тянулось за ним с самого рождения. Из боли, из вины, из проклятого чувства долга, что сковывало его год за годом. Драко хотел быть тем, кто снимет с него это бремя, а не добавит ещё одно.       А значит, самым правильным и безболезненным решением для них обоих было — отказаться друг от друга. Дать Поттеру прожить ту жизнь, что он заслуживал. Хоть и с опозданием.       На пыльном деревянном полу всё ещё лежали одиноко рассыпанные медовые ириски. Мантия блондина всё так же небрежно и сиротливо висела на спинке стула. Сова на столе сонно моргала, лениво щуря свои круглые, невыносимо большие глаза.       Сколько прошло времени, когда Драко наконец оторвался от губ Поттера, никто не знал. Их дыхание слилось в один тяжёлый ритм, пальцы все еще сжимали друг друга. Он смотрел на Гарри, не мигая, впитывая в себя каждую черту его лица. Не требовалось всматриваться, искать, пытаться откопать хоть что-то похожее — оригинал был прямо перед ним. И все в нем было прекрасно.       — Возвращайся к жене, Гарри, — произнёс Драко на удивление тихо и спокойно, хотя внутри все разрывалось на части. Даже с едва уловимой, почти печальной усмешкой в уголке губ. Поттер поднял свои зеленые глаза, в немом вопросе вскинув брови. Он хотел что-то спросить, даже успел нахмуриться, как блондин продолжил. — Поверь, с ней тебе всегда будет легче.       — Пожалуйста, только не уходи.       Малфой вновь усмехнулся и поднялся со стула, плавно, чуть медленнее, чем нужно. Тело поддалось с усилием — поясница затекла от неудобной позы, вывихнутое запястье нещадно ныло, осанку свело от напряжения. И заканчивала эту агонию нестерпимая боль в бедре, что глухими тупыми щелчками отдавалась под кожей.       Драко наклонился и коснулся крепкого плеча Поттера — медленно провёл руками, затем спустился ниже, на предплечья. Чувствовал, как под его пальцами напрягаются мышцы. Он скользнул ладонями по спине — по изгибу позвоночника, по чуть влажной от волнения рубашке. Гарри был плотным, мускулистым, тяжёлым — вес человека, который привык нести на себе весь мир. Его тело отзывалось жаром, упрямством, и в этой неподатливой силе было всё то, чего у самого Драко, казалось, никогда не было.       Он помог мужчине подняться, осторожно, при этом уверенно удерживая. Малфой чувствовал под пальцами сильную талию, согнутую спину. И когда Гарри встал, Драко всё ещё держал его за талию, пальцы задержались на чуть дольше, чем следовало. Он не отводил глаз.       — Доброй ночи, — неожиданно вырвалось у блондина, и он снова натянул на губы кривую усмешку. Проведя напоследок по чужим плечам ладонью, он неожиданно резко обернулся и собрался уходить. Под ногами неловко хрустнула медовая ириска, но Драко не обратил внимания. Желание уйти сейчас было сильнее всего, иначе страх остаться, раствориться в этой безмолвной боли, мог затопить его навсегда.       Поттер остался стоять на месте, не шелохнувшись, словно окаменев. Его глаза смотрели вслед уходящему — не выказывая ни упрёка, ни надежды, только глубокую, молчаливую тоску.

***

      Драко вывалился из камина, не спешно отряхивая свою рубашку от скопившейся золы на плечах и рукавах. Как-то слишком запоздало он осознал, что по нелепой случайности оставил свою мантию в архиве — маленькое напоминание для него, что он действительно побывал в том месте. С Поттером. Они были вдвоем наедине и вполне реально прикасались друг к другу. Это не было ни бредом, ни фантазией — пальцы до сих пор горели от тепла чужого тела.       Он прислонился плечом к стене, запуская руку в светлые волосы и стараясь собраться. Мыслей не было — неутихающая буря, что постоянно кипела в его голове, внезапно обрела ясный покой. Затишье. Будто кто-то внезапно отключил абсолютно все эмоции. И, впервые, Драко это совершенно не пугало. А скорее даже успокаивало — будто лечение «Поттером» и вправду на него подействовало. Хоть и возымело свой негативный отпечаток.       Вдруг, нащупав в заднем кармане свою волшебную палочку, он слабо усмехнулся. Совершенно не заметил, как Поттер подложил ее обратно.       Из зала едва просачивался проблеск света — мягкое, тёплое мерцание от живого огня в камине отбрасывало на стены танцующие тени. Воздух наполнялся приглушённым шлейфом огневиски, смешанный с ароматом трещащих поленьев. Ни пониженных до шепота голосов, ни тихих шагов домовиков — только абсолютная тишина, окутывающая комнату.       Драко вошёл не спеша и сразу заметил живую сцену перед собой. Блейз, небрежно устроившись в кресле, вытянул ноги и весьма вольготно устроил их на журнальном столике. Его свободная рука уверенно держала бокал с янтарным напитком, мерно покачивая от одного края к другому. Пальцами же второй руки он медленно перелистывал страницу спортивного вестника.       На диване, в почти забытом состоянии покоя, сидел Теодор. Или, скорее, спал. Его рабочий костюм казался слишком тяжёлым для усталого тела — рубашка была застегнута до самого горла, галстук туго сдавливал шею, как неумолимое давление, которое он вынужден был терпеть каждый день. В руке он сжимал бокал с огневиски, судя по всему, совершенно не тронутый.       Голова Нотта была слегка запрокинута на спинку дивана, обнажая тонкую, но крепкую шею, где отчётливо выделялся выпирающий кадык. Тени глубоко залегли под его глазами, подчеркивая долгие бессонные ночи. Лоб был привычно нахмурен, а сухие губы плотно поджаты. Даже во сне казалось, что его мучает нечто, что нельзя оставить без внимания.       — И часто он так? — Вдруг спросил Забини, не отрывая взгляда от желтоватых страниц журнала. Его голос звучал ровно и безразлично, будто это было просто очередное пустое наблюдение, но Малфой не обратил внимания на равнодушие друга. Его глаза остались прикованы к Теодору — усталому, почти безжизненному.       — Да, — тихо выдохнул Драко, на секунду дрогнув от собственного слабого тона. Он прошел к Тео и наклонился чуть ближе, тонкими пальцами осторожно касаясь затянутой петли галстука, медленно и бережно ослабляя его. Пальцы скользнули по ряду первых трех пуговиц, распуская их одну за другой, словно с каждым движением снимая с мужчины невидимую тяжесть, что давила на грудь и мешала дышать. После чего провёл ладонью по лбу Теодора — мягко, с трепетной заботой, как будто пытался стереть невидимые морщины боли и усталости.       — Как Поттер? — Блейз наконец отложил вестник в сторону, глаза блеснули живым интересом. Он удобно устроился в кресле, словно готов был слушать каждое слово. — Поговорили?       — Вполне. Почти полегчало, — вяло ответил Драко, хотя слова его звучали неискренне. Внутри всё ещё бушевало — смесь облегчения и глубокой тревоги, горького сожаления и обжигающей надежды. Он сел на подлокотник дивана, не сводя глаз с танцующих огоньков в камине.       — Ну что, приоткрыл для себя завесу прошлого? И как тебе оно, пленник воспоминаний? — Блейз хлестал вопросами один за другим, словно пытаясь выцарапать хоть каплю правды из упрямого Малфоя. Его голос был полон смеси ехидства и лукавого любопытства, словно он наслаждался процессом. Затем, с грациозной издёвкой и откровенной глумливой улыбкой добавил: — Переспали?       Малфой ощетинился, губы сжались в тонкую линию, а брови нахмурились, бросая на друга короткий, но колкий взгляд раздражения. Но сквозь эту холодную маску пробежала лёгкая усмешка — горькая, чуть насмешливая, будто признававшая всю абсурдность ситуации.       — Разве я смахиваю на хорошо отраханного? — Сухо выпалил он.       — Признаться, уже давно нет, — лениво отозвался Забини, хитро прищурившись. Его усмешка была на грани иронии. — О чём говорили с Поттером? Делились секретами безупречного брака и семейного счастья?       Драко отвернулся, тяжело выдыхая, словно пытаясь прогнать давящую усталость и злобу. Его пальцы аккуратно вытащили из рук Теодора бокал с огневиски. Он сделал резкий глоток, будто жаждал смыть горечь слов и беспомощность, которая плотно въелась в сознание.       — Отвали, — отмахнулся он с легким раздражением, но в голосе уже слышалась уязвимость после тяжелого дня. — Отправляйся спать. Нечего тебе сидеть и смаковать чужие подробности.       Блейз, будто не особо расстроенный таким ответом, согласно пожал плечами и лениво поднялся. Его движения были размеренными, будто он привык к подобным сценам. Оставил бокал на журнальном столике с едва заметным звоном и подмигнул.       — Так и быть, раз ты дал разрешение, — хмыкнул он, отводя глаза и потягиваясь с вздохом. С этими словами Забини уверенной походкой направился к лестнице, оставляя за собой тёплый, чуть горьковатый аромат огневиски. — Развлекайтесь, мальчишки.       Малфой не ответил. Он остался сидеть на своем месте, не спеша потягивая алкоголь из бокала. Медленно, почти с ленивой грацией, он поднёс его к губам и сделал глоток. Уже заранее осознавая, что еще долго не сможет видеть Поттера. Потому что, как он и сказал, не видеть его было легче, чем сталкиваться каждый день.

***

      Выходные настигли довольно быстро. Но Драко это волновало мало — за всю неделю, после того тяжелого и искреннего разговора с Гарри, он более не выходил на работу. И, не потому что намеренно собирался избегать Поттера. А, скорее, потому что решил избегать самого себя. Ему было достаточно, что он постоянно думал о нем — о его глазах, трепетной улыбке, горячих и сильных руках. И имени, что застряло поперек горла. Он слишком хорошо знал себя — стоило оказаться в пределах досягаемости Поттера, и его хватка ослабнет. Он сорвётся. И он снова станет тем, кто тянется. Кто ждёт. Кто отдаёт всё, что у него есть.       Поэтому, полностью отрезав себя от Министерства, блондин с головой ушел в тихие домашние будни. Помогал Скитту распутывать пряжу и слушал его веселые причитания по поводу новой книги рецептов, которую он выторговал у знакомого домового эльфа — ради самого Драко, конечно. Нет большего удовольствия для него, чем преподносить свежеиспеченные кексы по секретным рецептам из старой пожухлой книжонки. Сам Драко лишь смеялся такой наивной и доверчивой любви эльфа.       И конечно Малфой читал, довольно много и безостановочно. Особенно книги по колдомедицине — правда, всё ещё изучая только теорию. Практика была далека, даже несмотря на то, что в прошлом он неоднократно вправлял выбитые плечи, останавливал кровотечения и накладывал защитные жгуты на заданиях, имея стандартные заклинания опытного аврора. Но до уровня Блейза, с его точностью и мастерством, Драко было далеко — и, по правде говоря, он и не стремился перегнать его.       Ко всему прочему, Поттер весьма умело сдержал свое обещание. В один из дней Нотт попросту не вернулся домой с работы — лишь к утру, выдохшийся, с уставшим взглядом, он бездумно просидел в столовой от силы минут десять, потирая лоб. Выпил два крепчайших кофе подряд, переоделся в новую рубашку и снова ушёл. А к вечеру внезапно захворал.       Жар охватил его тело целиком. Кости безжалостно ломили от боли, мышцы гудели от ноющего спазма, а голос внезапно сел — его тон понизился до полушепота. Он спал много, но бессмысленно. Ни один из этих часов не приносил облегчения. Но даже эта слабость и опустошенность не лишали Теодора его привычек — сидя целыми днями в постели, он полностью погружался в работу, шурша пергаментами и перьями, что ломались одна за другой.       Драко только вернулся с террасы — за последние пару дней он снова сильно пристрастился к полетам на метле. А после того, как ветер щедро потрепал его волосы и одежду, он еще часами засиживался на террасе, размеренно читая свои книги. Иногда рядом сновали домовики — ругались из-за пестрых перьев птиц, что бесстыдно раскидывали их по всей веранде. В последний раз они, кажется, спорили чье именно перо к ним попало — болтрушайки, фвупера или авгурея. В самом деле это был фазан, но блондин решил не расстраивать эльфов.       Заглянув в кабинет за очередным лекарственным отваром, Драко тихо поднялся в спальню. Вечер окончательно стемнел, и мягкий свет лампы, разлитый по комнате, окрашивал всё в тёплые янтарные тона. Теодор не спал — он полусидел на подушках и лениво перелистывал страницы недавно написанных отчетов. Бумаги были едва заметно помяты, будто пальцы с трудом удерживали их под своим весом.       В воздухе витал терпкий аромат чернил, чуть горький запах бадьяна и слабый шлейф цитрусового чая с лавандой, который Тео часто пил, чтоб хоть ненамного сбавить недомогание.       — Морозно на улице? — Тихо спросил Тео, не поднимая взгляда, но заметно сдвинувшись на постели, освобождая для Драко привычное место рядом. Его голос был хриплым, ровным и спокойным.       Блондин молча сел на край кровати и развернулся к нему, пальцам невесомо скользнув по его лбу. Холодная ладонь уверенно легла на раскалённую кожу. Можно было сказать, что Теодор по умолчанию стал его первым пациентом — немного невыносимым, но смиренно принимающим любые лекарства.       — Подержи дольше. — Выдохнул Нотт, чуть прикрывая глаза, словно на мгновение позволяя себе слабость. — Ты отлично охлаждаешь.       — Ничего, я сварил жаропонижающее, — с лёгкой улыбкой отозвался Малфой, хотя его взгляд оставался внимательным, почти тревожным. Он всё же убрал руку, оставляя на коже лёгкое холодное эхо, и потянулся к баночке с разогревающей мазью, стоявшей на прикроватной тумбе. — Потом стоит немного вздремнуть.       Он ловко расстегнул пуговицы на рубашке Тео — домашней, мягкой, из тонкого хлопка. Ткань распахнулась, открывая грудь, гладкую, тёплую, чуть подрагивающую от жара.       Малфой зачерпнул немного густой мази — она была прохладной, пахла полынью, бадьяном и каплей шалфея — и подушечками пальцев осторожно прикоснулся к груди мужчины. Он водил рукой медленно, растирая средство тонким, почти прозрачным слоем, втирая с особой щепетильностью.       Кожа под пальцами пылала. А сердце Тео билось быстро, глухо отдаваясь под кожей. Драко чувствовал это каждой косточкой ладони, позволяя себе на долю секунды улыбнуться.       — Твои прикосновения лечат лучше любых мазей, — с трудом пробормотал Нотт, наконец открывая глаза. Его взгляд был усталым, но ясным. Он сказал это спокойно, почти буднично, но дыхание у него на миг сбилось, когда Драко дотронулся до ключицы — чуть дольше задержавшись там, чем было нужно.       — Ты просто бредишь, у тебя жар, — с улыбкой отозвался Малфой, проводя тыльной стороной пальцев по груди, замирая над сердцем. Тео накрыл его руку своей ладонью, и на секунду Драко померещилась покрытая шрамами рука Поттера, что так же трепетно сжимала его пальцы в своих. Он едва ли не дернулся, но в последний момент заставил себя замереть. Улыбка вмиг спала с его лица.       Он не мог заставить себя отвести мысли от Гарри, даже когда Теодор лежал рядом, измученный и ослабленный от болезни. Разум продолжал жадно цепляться за образ Поттера в голове.       Наверняка он сейчас в Норе, ужинает со своей нескончаемой шайкой Уизли. Окружён заботой, горячими пирогами и домашним уютом. А сам натянуто улыбается, сжимает пальцы Джинни под столом и отвечает на дурацкие вопросы. Драко почти видел, как он — после — сидит у камина, отмалчиваясь, вечно сжав кулаки, подёргивая уголком губ в попытке скрыть раздражение, что не может объяснить даже самому себе.       Думает ли он о нём?       Драко не знал. Не мог знать. Но догадывался — слишком хорошо знал прошлого Гарри. И если Поттер заметил, что и он, и Нотт оба исчезли с рабочих позиций, словно сговорившись, — то это знание наверняка прожигало его изнутри.       И сейчас, наверняка, он сжимал чашку слишком крепко, как будто хотел раздавить её до состоянии порошка. Наверное, снова нацеплял на лицо холодное, отстраненное выражение лица, говорил, что чувствует себя хорошо, а сам пялился в одну точку, представляя, как Драко касается Нотта. Как прикладывает холодную ладонь ко лбу. Как держит его за руку. Как засыпает рядом.       А Драко замер от одной только этой мысли. От ощущения, что Гарри может чувствовать себя забытым, брошенным, отодвинутым. Ведь Драко весьма неоднозначно ушел, давая ему понять о уровне их отношений на данный момент. Ничего нет и не будет.       Он не хотел причинять ему боль. Ни тогда, ни сейчас. Ни одной новой царапины, ни одного слова, которое могло бы ранить. Малфой отчетливо осознавал, что Гарри заслуживает человека чище, проще. Кто не будет вечно нести на себе груз осуждений. Кто не будет заставлять его переживать каждое прикосновение, каждый взгляд. Кто не станет устраивать дуэль из каждой эмоции. Но это были лишь мысли. Жалкие, обречённые, потому что Драко не верил, что кто-то, кроме него, может так любить Гарри. Так больно. Так слепо. Так отчаянно.       Но, конечно же, такой человек был — Джинни Уизли. Потому что Драко, в принципе, был легко заменяемым человеком.       За тяжёлыми, вязкими раздумьями блондин не заметил, как его пальцы поднялись выше, нежно очерчивая ровные контуры шеи Теодора — кожа под ними была разгорячённой от жара. Он двигался медленно, с почти неосознанной заботой, растирая мазь тонким слоем, и задерживаясь на кадыке — на его привычной, уверенной чёткости, что теперь подрагивала с каждым слабым вдохом.       Тео не двигался. Всё так же держал перед собой пергаменты, будто продолжал их читать, но строки давно расплывались перед глазами. Лицо сохраняло спокойствие — отрешённое, чуть задумчивое. Но тонкий румянец, покрывший скулы и уши, и чуть подрагивающие ресницы выдавали его с головой. Он отчетливо ощущал каждое прикосновение.       Пальцы Драко скользнули ниже, медленно, лениво — по линии ключицы, к плечам под тканью рубашки. Они не просто втирали мазь, а скорее уже ласкали. Тепло, мягко, почти интимно, как будто всё происходящее было незатейливым ритуалом. Каждое движение длилось на секунду дольше, чем следовало. Пальцы задерживались в изгибах, вдавливались в горячую кожу с тёплой настойчивостью.       — Увлёкся? — Раздался вдруг тихий голос. Тео говорил легко, с улыбкой, но уголок губ все же дрогнул. Он делал вдохи реже, глубже, будто боялся спугнуть этот момент. Его пальцы сжались на пергаменте так сильно, что листы слегка смялись.       Блондин медленно моргнул, будто вынырнул из сна, и опустил взгляд на свои руки. Мазь, о которой он давно уже позабыл, совсем погрузившись в свои мысли, уже давно была нанесена на весь участок груди. Тут же он убрал свои пальцы, не спеша закупоривая баночку обратно.       Но Тео поднял на него взгляд — спокойный, мягкий, с почти ироничной тоской:       — Нет, продолжай. Это успокаивает. И ненамного унимает боль.       Драко ничего не ответил, лишь коротко выдохнул и потянулся к краям рубашки. Он медленно запахнул ткань, касаясь ею ещё горячей кожи. Его пальцы двигались так же мягко, с трепетом, застегивая пуговицы медленно, одну за другой.       Рубашка сразу прилипла к коже — ткань слегка намокла от мази, и впитала в себя пряный травяной аромат. Драко задержал пальцы на воротнике, поправляя его у горла Тео, и чуть коснувшись пульса, почти неуловимо.       — Боюсь, ты будешь соблазнен, — с тонкой ухмылкой пробормотал Малфой. Он отстранился и не спеша потянулся к прикроватной тумбе и, как ни странно, наткнулся на аккуратно сложенные свои же отчёты, исписанные плотным почерком. — Ты изучил мои отчёты до конца? Теперь могу их отослать?       Тео не ответил сразу. Только аккуратно поднял один из пергаментов, скользя по нему взглядом. Лицо его тут же приобрело задумчивую сосредоточенность, губы недовольно поджались. И Драко понял, тут же сразу осознал — сейчас его снова жестко отчитают, совсем как на работе.       — Не торопись, — наконец проговорил Нотт ровно, почти отстранённо, не оставив ни капли от того ласкового тона, что звучал недавно. — Куча воды. Используй сухие формулировки, когда будешь снова переписывать.       Снова переписывать? Блондин чуть наклонил голову, резко выдохнув носом. Но не в раздражении, а в какой-то ядовитой насмешке — внутренней, медленно закипающей. Он взял один из листов, быстро просмотрел текст, будто напоминал себе, о чем именно там написал.       — Сухие формулировки? — Передразнил он, глядя на него с подчёркнутым недоумением. — Вчера ты говорил обратное. Как удовлетворить твое бюрократическое возбуждение? Писать отчеты сразу в стихах?       В комнату в это время бесшумно вошёл Скитт, неся в руках грелку, а за ним плавно левитировал поднос с травяным чаем. Драко, почти не обернувшись, молча взял грелку — и на секунду задержал взгляд на чашке, в которой парил аромат его собственного сбора. Мелисса, крапива, горькая полынь. Пожалуй, слишком символично.       — Ты не можешь найти баланс, — отчеканил Тео, взгляд его не дрогнул. Он всё ещё сидел с прямой спиной, будто не лежал здесь только что, разогретый под руками Драко, с расстегнутой рубашкой и пересохшими губами. Сейчас он был снова тем, кто вёл — холодный, бесстрастный, непоколебимо властный. — Либо перегибаешь с сухостью, либо превращаешь отчет в эссе.       Драко понимал, что Теодор привык быть в образе начальника. И сейчас, даже лёжа в постели, с подкашивающимся от жара телом и горящей кожей, он по-прежнему держал эту ледяную планку, выискивая несостыковки в отчётах и осуждающе щёлкая языком, будто мог этим заставить Драко исправиться.       Блондин ничего не ответил. Он лишь откинул край одеяла, позволив прохладному воздуху проникнуть под ткань, и поднял край рубашки Тео — медленно, аккуратно, но с легким оттенком раздражения. И вложил грелку ему на грудь, прямо поверх вымазанной мази.       — Конечно, сэр, — с ухмылкой пробормотал блондин. Тонкие, прохладные подушечки пальцев легли на горячую кожу, нежно оглаживая, будто проводя невидимую линию — от ключиц к солнечному сплетению, оттуда ниже, к животу. Кожа под пальцами была влажной от жара. — Как ты там утверждал — «моя проблема в том, что я не знаю где начинаются факты и заканчивается моя самоирония»?       Он прижал пальцы к нижней границе живота — чуть сильнее, сдавливая чувствительную кожу там, где была резинка штанов. И только тогда Теодор выдохнул — резко, чуть сдавленно, и поднял глаза:       — Я твой начальник, Драко, если ты не забыл. Ты можешь продолжать упражняться в иронии, но в следующий раз сдай отчёт с первого раза. Или пиши его при мне.       «Он же невероятно зануден. С ним же скучно».       Слова Поттера неожиданным ворохом всплыли в его памяти. И Малфой на секунду задумался, вновь вскидывая взгляд на Нотта — на идеальную осанку, даже когда все его тело ломило от высокой температуры, на чуть подрагивающие пальцы, что сосредоточенно сжимали перо. На слегка прищуренные глаза, что дотошно выискивали очередные ошибки в протоколе.       Скучен? Ни за что. Он отлично шутит — остро, тонко, почти цинично. Его смех заразителен — низкий, бархатистый, с тем особенным оттенком, от которого по спине пробегает дрожь. Он умеет быть обольстительным, умеет читать эмоции, отлично умеет поддерживать разговор, и, кажется, разбирается абсолютно во всех темах.       Зануден? Может быть. Но это не совсем справедливо. На ужинах они обычно обсуждают политические вопросы — Драко в основном слушает. После — какие-то рабочие, незначительные нюансы. А перед сном — статьи в газете. Все эти темы весьма живо менялись местами, но всегда оставались одними и теми же. А если чудесным образом выходило, что они не говорили ни о чем — то значит занимались сексом.       С Гарри все было иначе. Они могли часами спорить из-за выбора новой метлы, непременно каждый раз переругивались в лавке Зонко, покупали шоколадные котелки и помадки из алихоций в Сладком Королевстве. Они летали, соревновались, спорили, ругались, мирились — всё бурно, ярко, неуправляемо.       Они любили разные квиддичные команды — и на фоне этого постоянно сталкивались во мнениях. Спорили жарко, до хрипоты, со злостью в голосе и блеском в глазах. Гарри защищал своих до последнего, как будто это имело значение, а Драко нарочно подначивал, зная, что вызовет новые волны ругани. И оба одинаково не переваривали «Пушки Педдл», и почему-то именно на этом, как бы смешно это ни звучало, сходились.       Энергия Поттера разносилась по комнате задолго до того, как он заходил. Его голос, вечно низкий, упрямый и раздражённый — преследовал в голове постоянно. Он был невозможен, невыносим, иногда откровенно глуп, неосторожен, вспыльчив, но именно это заставляло сердце биться быстрее. И на фоне него Нотт действительно казался скучным.       На фоне Гарри весь мир казался скучным.       Но это было в прошлом. После всего того, через что прошел Поттер, он не обязан был быть живым, радостным и ярким. Достаточно было того, что он хотя бы существовал.       Драко в очередной раз отнял свои руки от чужих штанов, поправляя одеяло. Тео поймал его за ладонь, вопросительно приподняв бровь.       — Я не сплю с начальством, — поразительно глумливым тоном выдал блондин, стараясь нацепить на губы максимально кривую ухмылку. От мыслей о Поттере его сердце гулко забилось в груди, но как таковой тоски не было. Больше не было. И, прежде чем Нотт успел что-то сказать, Драко потянулся к подносу с чаем, вдыхая тонкий легкий аромат трав, что приятным шлейфом разлился в воздухе. — Мелисса отлично помогает уснуть. Так что, полагаю, тебя в скором времени сморит.       Теодор неотрывно следил за его взглядом, но согласно принял кружку. Скитт рядом шумно копошился, что-то перебирая в своей корзинке с пряжей, что всегда находилась тут, в спальне — по обыкновению он много времени проводил тут либо с Драко, либо в последние дни из-за болезни Нотта.       Вмиг за окном зашуршала чья-то сова. Тео обратил внимание первым, отложил чашку и повернул голову. Если бы Драко заметил её чуть раньше, он бы без раздумий хлопнул створки окна с такой силой, что рама бы обязательно треснула. Но было уже поздно. Не иначе, потому что это была поганая, нахальная сова Поттера.       Она уверенно впорхнула в комнату, почти как к себе домой, через небольшое приоткрытое окошко — в ее клюве, плотно обмотанная бечевкой, висела уродливых оттенков коробка. Мерно покружив под потолком, словно размышляя, куда именно ей скинуть свой груз, она размеренно приземлилась на колени Нотту, неряшливо и явно не случайно мазнув блондина по плечу своими идиотскими крыльями.       — Чья сова? — Поинтересовался Тео, принимая её с лёгким удивлением. Он спокойно протянул ладонь, дотронулся до её головы — и, внезапно, сова не дернулась, а напротив — радостно щелкнула клювом, словно глубоко и довольно, и наклонилась навстречу. Даже попыталась потереться оперением о его пальцы. Драко едва не закатил глаза, слишком быстро забирая коробку.       — Понятия не имею, — соврал он под испепеляющий взгляд совы — слишком похожий на поттеровский. Наверняка, она уже раздумывала как в очередной раз укусит его больнее, но слабо сдалась под теплыми поглаживания Нотта.       Коробка была пестрая, с нелепыми рисунками и абсолютно не сочетающимися цветами. Все, как во вкусе Поттера. Малфой спешно развязал бечевку и скинул ее, слегка приоткрывая крышку и с легким прищуром заглядывая внутрь. Увиденное его поразило. Сначала он на долю секунды замер, но в следующее мгновение рассмеялся.       По-настоящему — с искоркой, со знакомым, почти мальчишеским блеском в глазах, от которого Тео мгновенно почувствовал, как у него начинает медленно, но неотвратимо стягиваться ком под грудью.       — Это чья-то шутка? — Ровным тоном задался вопросом Теодор, рассматривая содержимое. Его бровь недоверчиво приподнялась и он даже перестал поглаживать сову, что уже сама гладилась о его теплые ладони.       Шуткой это быть не могло. Уж точно не для Драко.       В коробке, обернутой в тонкий слой пищевого пергамента, были маринованные сливы-цеппелины. Они влажно поблескивали от янтарного света ламп — оранжевые плоды, смахивающие на редиску. Сочные, едва пряные, с тонкой кислинкой, они лежали в сиропе, сладком и густом, будто мед. Блюдо, которое прежде подавали в Хогвартсе лишь на Рождество — и то редко. Блюдо, которое ненавидели многие, но Драко обожал всей душой.       Гарри, конечно, знал эти сливы. Даже больше — он сам их мариновал для Малфоя. Прежде Лавгуд выращивали их у себя на веранде, и Полумна всегда стремилась прислать им коробку — она была уверена, что эти сливы обостряли восприимчивость ко всему новому. И Поттер, разузнав подробный рецепт, научился готовить их для блондина. Рецептом он, конечно же из вредности, не поделился.       — Записку не приложили, — с оттенком облегчения в голосе сказал Малфой, осматривая обратную сторону крышки от коробки. Недолго думая, он прямо пальцами нырнул в тягучий сироп и достал одну сливу, уже чувствуя на языке знакомый вкус.       На последнюю реплику Малфоя, эта вредная сова, в очередной раз презрительно прищурившись, приподняла лапу, показывая свернутую в трубочку небольшую записку. Драко не успел сказать и слова, как Тео сам протянул руку и аккуратно распутал ленту на когтистой лапе, после чего забрал записку.       Быстро, чётко, слишком сдержанно. Его движения были резкими, несмотря на слабость — плечи опущены, но пальцы цепкие, сжимающие бумагу точно и нервно. Он развернул её, взглянул и на секунду задержал дыхание.       Он и так уже был бледен, с пересохшими губами и тяжёлым мучительным дыханием, что больше напоминал сдавленный выдох через боль. Но теперь лицо его изменилось. В глазах заскользило что-то острое — не открытая ярость, нет, куда хуже — глухая, рвущая изнутри ревность. Совсем как раньше. Он почти перестал выглядеть так в последнее время, перестал сверлить взглядом, — но сейчас этот несчастный клочок бумаги так резко и быстро вернул его к прежним эмоциям.       Он прочёл строчку еще раз. Потом ещё. И еще. И, наконец, смял лист.       Пальцы, ослабленные болезнью, сжались с неожиданной, судорожной силой. Бумага захрустела так громко, что Драко вздрогнул.       — Скитт, — сказал Теодор. Его голос был тихим, хриплым от жара, но слова звучали жестко, заставив бедного домовика взволнованно вскинуться. — Выкинь это.       И в этот момент, почти машинально, он выхватил коробку из рук Драко. Сделал это резко, небрежно, и от усилия тут же сгорбился, прижав руку к животу, словно волна боли неожиданно захлестнула его. Рука, что удерживала коробку, дрожала, а брови сжались в болезненной гримасе — мгновение, когда мышцы непроизвольно сжались от мучительного спазма. Но он выпрямился, передавая записку с коробкой сразу в тонкие ручки Скитта.       Сова, явно удовлетворённая произведённым эффектом, махнула крыльями, заложила круг по комнате и с едва слышным трепетом вылетела в окно, оставив за собой шлейф ветра и затянувшегося напряжения.       — Знаешь ли, это очень вкусно, — заметил блондин, стараясь сгладить дурной настрой супруга и тепло улыбнувшись. Неторопливо он откусил кусочек — сироп тут же брызнул и потек по его губам, капля скатилась по костяшке, оставляя липкий след на одежде. А на языке разлился знакомый липко-пряный вкус.       Он провёл языком по нижней губе, с ловкостью слизывая след, потом по пальцам, с тем самым замедленным вниманием, которое Теодор знал. И узнавал. Он видел этот жест в других обстоятельствах, в постели, когда Драко облизывал кончики пальцев, покрытые вовсе не сиропом, а чем-то куда более личным.       — Скитт, не выкидывай, — бросил Драко, забирая коробку обратно.       — Не выкидывать? — Глухим тоном спросил Нотт, плечи его напряглись. Он продолжал прижимать руку к животу, дыша практически через раз. Кожа под тонкой тканью рубашки лоснилась от пота, а каждое движение отдавалось болью в рёбрах. Но он даже не пытался лечь.       Он видел настроение Драко — и больше ничего не ощущал, кроме жгучего, плохо спрятанного бешенства.       Малфой кинул на него быстрый взгляд и поднял записку с коробки.       — Скитт, не забывай, кого в первую очередь ты должен слушать. — Прохрипел Нотт, не повышая голоса, но делая его таким холодным, что домовик поёжился.       Маленькие ручки дрогнули, ушки прижались к вискам — он метался между двумя хозяевами, не зная, кого слушаться, не зная, как поступить. Но блондин утешающе взглянул на него, разворачивая смятый кусочек пергамента. Быстро прочитав содержимое, он прикусил щеку изнутри, стараясь подавить улыбку. Хотя бы потому что Теодор не сводил с него пристального раздраженного взгляда.       «Липкие, сладкие, плотные сливы. Прямо как твои стоны. Я отлично их помню»       Бумага на секунду дрогнула в его пальцах. Конечно, манера подачи и почерк Поттера.       — Не переживай, Скитт, хозяин Теодор перебьется, если его хоть один раз не послушают, — успокоил эльфа блондин, складывая записку. Он старался говорить как можно спокойнее и ровнее, но голос его дрожал от смеха и легкого возбуждения.       — Для тебя это смешно? — Еще тише спросил Нотт. Его побелевшие пальцы почти сжались на животе, стараясь заглушить боль. Волосы на висках и лбу моментально прилипли к влажной горячей коже, и с каждого вздоха грудная клетка подрагивала — неровно, судорожно, так, как дышит человек, терпящий нестерпимую боль. — Тебя, значит, веселит эта бестактность? От наглого, бесцеремонного человека, считающего, что имеет право писать тебе такое?       Под конец фразы голос у него сорвался — хриплый, глухой, будто вырванный сквозь боль. И даже сам Драко ощутил, как что-то осуждающе кольнуло внутри.       Он молча посмотрел на супруга. Всё ненадолго померкло, стоило увидеть как на виске Тео пульсирует синяя венка, как он всё глубже оседает на подушки, даже не замечая этого, будто тело сдается быстрее, чем сознание.       — Мерлина ради, это просто десерт, — тихо проговорил Драко. Уже без издёвки. Он снова залез в коробку и достал одну сливу. Чуть помедлил, а потом аккуратно протянул её, поднеся к губам Нотта.       Тот даже не посмотрел. Лицо оставалось неподвижным, он всё крепче стискивал живот, уже почти не дыша из-за окутывающей его боли. Взгляд потемневших глаз скользил по серым напротив — неподвижным и спокойным, вцепляясь в них с отчаянием, жаждой хоть какого-то облегчения. Если бы он не дрожал, то разорвал бы эту сливу, как проклятую.       Не дождавшись ни движения, ни ответа, Драко опустил руку. Пожал плечами и сдержал лёгкий вздох. Затем спокойно откусил сливу сам, и, пока сироп стекал по запястью, краем взгляда заметил, как Тео тяжело прикрыл глаза от изнеможения. От ревности, которая съедала его в тот момент, когда у него даже не оставалось сил дышать ровно.       — Сначала он намеревается забрать тебя обратно в штаб, — голос Теодора вырвался из горла едва слышно, словно каждая фраза стоила ему невероятных усилий. — Потом бесстыдно прижимает тебя к себе в архивах. А ты даже не пытаешься вырваться. Ни разу.       Малфой, с ноткой упрека, на секунду задумался — что если бы тогда ночью в архиве Поттер взял его — он бы ни за что его не остановил.       — И после всего этого ты даже не хочешь это обсудить. Как будто это не стоит никакого внимания. А сейчас он присылает записку с подобным содержанием. И твоя реакция… — Тео запнулся — то ли от того, что говорить тоже стало больно, то ли никак не находился с продолжением. — Вся эта ситуация совершенно не пугает тебя. Не выводит из равновесия. Нет. Она лишь распаляет тебя, не так ли?       Драко медленно поднялся с постели, осторожно отложив коробку в сторону и небрежно вытерев пальцы о рубашку.       — Ложись, — мягко, почти шёпотом сказал он.       Он аккуратно уложил его обратно, подхватив под спину, вдруг осознав, как сильно тот горел, даже сквозь ткань рубашки. Провёл пальцами по влажным прядям на лбу, тихо убирая их в сторону. Блондин молча выцепил взглядом с прикроватной тумбы два пузырька — жаропонижающее и обезболивающее. Открыл их одной рукой, пока другой поддерживал Теодора за затылок.       — Что я делаю не так? — Вдруг прошептал Теодор.       Голос был слишком тихим, слишком искренним, слишком беззащитным. Не обвиняющим, не жалующимся — скорее просящим. Он не ждал ответа. Он и сам знал, что никакие слова сейчас не спасут его от ощущения, что он проигрывает. Что он не удерживает.       И Драко не ответил.       Он поднёс зелье к губам, осторожно просунул руку под шею Нотта, чуть приподнимая её, чтобы тот смог принять лекарство. Тео не сопротивлялся, лишь слабо вцепился пальцами в ткань рубашки на спине Драко — не сильно, но с той дрожью, что выдает страх потерять эту опору, что выступает единственной надеждой.       — Скоро станет легче, — тихо произнёс Драко, присаживаясь на край кровати. Он осторожно обвёл ладонью то место на животе, где Нотт сжал себя в мучительной судороге; словно стараясь таким образом унять боль, ощущая каждое напряжение и вздрагивание мышц под кожей.       Определенно, с Поттером никогда не было скучно. И уж точно он никогда не давал скучать всем остальным.