забытые клятвы

      Блейз лежал на диване так, будто был прибит к нему собственным изнеможенным телом. Он откинулся на спинку, подложив руку под голову, и лениво пытался вчитываться в строки книги. Слова уплывали, превращаясь в одну длинную слитную строчку. Слипавшиеся ресницы тяжело поднимались, а в висках пульсировало неудобной, тупой усталостью — последствия ночного дежурства, которое, казалось, высосало из него последние остатки бодрости.       Халат на теле был смят, ткань шероховато цеплялась за кожу; он несколько раз раздражённо перелистывал страницы громче, чем стоило бы. Книга пахла старыми крепкими чернилами и пылью, обложка неприятно скрипела под пальцами. Он почти уже сдался и собирался закрыть глаза, прикорнуть совсем немного, когда вдруг тихий, робкий звук проскользнул через тишину комнаты.       Стук.       Так тихо, что Блейзу в первую секунду показалось: ему, вероятнее всего, просто почудилось. Может, окно дрогнуло от ветра или мышь пробежала по кухне, или, что вероятнее, он уже начинает галлюцинировать от недосыпа. Нужно отдать дань Морфею.       Но стук повторился — чуть громче, чуть увереннее, но всё так же до странного нерешительно.       Блейз тяжело выдохнул, согнувшись вперёд, и неохотно поднялся, хрустя затёкшей спиной. Тело протестовало, мышцы ныли в странном болезненном спазме, в шее неприятно ломили позвонки. Он небрежно дёрнул халат, поправляя его, чуть разглаживая мятые места, и медленно побрёл вниз по лестнице.       Ступени скрипели под ногами. Он держался за деревянные перила — те были прохладные, гладкие, отполированные, ещё больше утомляющие одним своим существованием. Спустившись, он чуть не запнулся о подставку в форме ноги тролля, и дважды почти ухватился за край старой, пыльной портьеры с изображением Вальбурги Блэк, но в последний момент отдёргивал руку: если он случайно её потревожит, эта ведьма точно заорёт на весь дом.       На пороге он остановился, выдохнув чуть сильнее, чем нужно, и дёрнул дверь за ледяную ручку слишком настойчиво, почти утомлённо. Нервная ухмылка пробежалась по его губам: чем раньше он узнает, кто осмелился прийти к ним в такую рань, тем быстрее сможет вернуться обратно и снова притворяться занятым книгой, распластавшись на диване.       Но дверь он распахнул и сразу же замер. На пороге стоял домовик. Блейз приподнял бровь, медленно, лениво, будто его реакция вязла в сонном тумане. Он моргнул один раз, второй и наконец узнал эльфа. Узнал по нелепой, маленькой шляпе, которая безнадёжно съезжала на бок, по вязаному свитеру, слишком широкому в плечах и слишком длинному в рукавах, так что тонкие кисти рук едва торчали из-под ткани.       Домовик Теодора Нотта. Здесь. В доме на Гриммо. С корзинкой кексов, перевязанной кружевной атласной лентой. Лента была чуть помята, будто эльф прижимал корзинку к себе в дороге, боясь уронить. Он переминался с ноги на ногу, во второй дрожащей руке сжимая крошечный обрывок пергамента.       — Здраствуйте, Блейз Забини, сэр, — пробормотал домовой эльф, мнительно, мягко, будто боялся оскорбить его самим фактом своего присутствия. Его глаза заметно поблёскивали от волнения, уши слабо подрагивали. — Скитт хотел бы увидеть хозяина Драко, сэр. Он должен быть здесь.       Блейз продолжал бессмысленно заторможено моргать. Медленно, почти задумчиво, будто проверял, не сидит ли он всё ещё на диване и не видит это во сне. Что чёрт побери домовик Нотта делает у них на пороге? Как этот маленький преданный кошмар нашёл адрес Поттера? И что, Мерлин его раздери, там делает корзина с кексами?       Он провёл по эльфу ленивым взглядом сверху-вниз, задержавшись на его дрожащих руках, и хмыкнул — сухо, грубовато, но не совсем недоброжелательно.       — Не получится, — отрезал он просто. — Дальше что?       На секунду маленькое тело домовика будто сжалось — тонкие плечи втянулись, шляпа опасно съехала на глаза, а подбородок задрожал, совсем чуть-чуть. Он выглядел так, словно Блейз только что выбил у него из рук единственную надежду.       Но всё же эльф аккуратно, почти благоговейно, откинул ажурную салфетку, и от движения поднялся слабый запах ванили и мускатного ореха. И просунул тонкую руку в корзинку, вытаскивая оттуда два письма. Свёрнутые. С пожелтевшими краями. И, кажется, пахнущие дорогими чернилами.       — Скитт принёс письма от хозяина Теодора для хозяина Драко, — тихо, болезненно выговорил он, и его голос тонко сорвался. Он втянул воздух, жалобно, почти захлёбываясь. — Хозяин Теодор писал их очень много, но никогда… никогда не отправлял.       Блейз медленно протянул руку — движение было ленивое, но достаточно требовательное, как будто он не просил, а распоряжался; палец раздражённо дёрнулся.       Скитт инстинктивно прижал письма к груди, как держат что-то слишком ценное, слишком личное, чтобы просто отдать первому встречному. Глаза домовика широко раскрылись, и в них вспыхнула почти щенячья мольба. Забини раздражённо щёлкнул языком, дернул плечом так резко, что халат чуть распахнулся.       — Я ему передам, — проговорил он с нетерпением, словно беседовал с рассеянным ребёнком.       — Скитт… хотел бы увидеть хозяина Драко лично… — Робко попытался эльф, прижимая письма к груди трепетно, практически взволнованно.       Но Забини качнул головой — коротко и без эмоций:       — Исключено.       — И передать его любимые кексы… — Домовик сжался сильнее, уши его поникли, но он всё же попытался зацепиться хоть за что-то.       — Кексы оставь себе.       И прежде чем Скитт успел пискнуть от протеста, Блейз уже аккуратно и слишком легко забрал письма из его рук. Конверты были тёплые от прикосновения эльфа, пахли чернилами и чем-то горьким — возможно, пеплом из камина Нотта, в котором Теодор не сжёг эти письма, хотя мог. Почерк его был узнаваемым: ровные, тонкие и мелкие строчки. Уголок губ Забини чуть дёрнулся, показывая едва заметную, нехорошую ухмылку.       Скитт задрожал сильнее. Уши опустились окончательно, маленькое лицо сморщилось, сжалось, будто от боли, и из горла вырвался рваный, удушающий всхлип.       — Сэр… сэр Блейз Забини точно передаст? Обещает? — Его голос сорвался, корзинка с кексами опасно качнулась — одно неверное движение, и они бы разлетелись по полу. Он трясся всем телом, утирая крупные слёзы тыльной стороной руки. Грудь его дрожала от рыданий. — Хозяину Теодору очень… очень плохо, постоянно… Хозяин Драко обещал, что он придёт, если станет плохо… хозяин Драко обещал…       Но Забини уже почти перестал его слушать. Он перевернул один из конвертов, изучая уголок — взгляд хищно цеплялся за каждую деталь. И вдруг его внимание зацепилось за маленький смятый клочок бумаги, который Скитт всё это время зажимал в кулаке, будто прятал последнюю тайну от него.       — То, что у тебя в кулаке. Отдай, — ладонь вновь вытянулась вперёд: требовательная, не терпящая возражений. Домовик дрожащими пальцами разжал кулак и протянул бумажку — на ней был аккуратный, чужой почерк. Драко, конечно, оставил адрес Гриммо. Скитт, конечно, не смел потерять этот адрес. Блейз, конечно, забрал, даже не глядя, и сунул в карман халата. — Всё, можешь уходить.       А потом дерзко, не дав ни секунды на прощание или новые волны слёз, захлопнул дверь перед его носом.       Он поднимался обратно на второй этаж уже совсем другим человеком — сон, казалось, отступил от него с концами. Ступни почти бесшумно скользили по ковру, но пальцы нервно, неторопливо, с ледяным интересом ощупывали плотные конверты.       В полутьме лестничного пролёта он сорвал сургуч на одном из писем — точно так, как делает человек, которому всё равно, но вообще-то очень не всё равно. Сургуч слегка треснул, врываясь в воздух тонким смоляным, со слабой терпкостью запахом. Даже неотправленные письма Нотт умудрялся делать такими, будто собирался вручать их лично Министру — плотная дорогая бумага, дотошная педантичность и идеально выведенное имя адресата. Драко Малфою.       Уголок губ Блейза снова дёрнулся. Профессиональное упрямство Нотта забавляло его до неприличия.       Когда он вернулся в гостиную, на секунду подняв голову, взгляд его зацепился за Драко. Тот уже успел привести себя в порядок после дежурства: новая чистая рубашка, слегка взъерошенные влажные волосы, под глазами слабые тени недосыпа. Он сидел в кресле, развалившись почти точно так же, как до этого сам Забини, и читал ту же книгу — лениво размыкая страницы длинными тонкими пальцами.       Он поднял взгляд на конверты, но совершенно незаинтересованно:       — Письма? — Его голос был мягким, лениво-ироничным. Чёлка аккуратно спадала на глаза, ресницы моргнули почти сонно. — Кто вообще пишет письма в такую рань?       Блейз коротко кивнул, без объяснений, и улёгся на диван рядом, вытянув ноги так свободно, будто это был его личный дом и личное ложе. Он подложил одну руку под голову, другой развернул письмо, и именно в этот момент на лестнице зашаркали шаги.       Кикимер появился с подносом: две чашки крепкого кофе с тягучим плотным паром, утренняя газета, и его фирменное презрительное выражение «мерзкие неблагодарные гости хозяев». Он смерил Забини злым прищуренным взглядом, но с поклоном повернулся к Малфою и подал ему чашку почти почтительно.       Забини лишь фыркнул.       Пергамент в пальцах приятно шелестел. Почерк Теодора в письме дрожал — едва заметно, но достаточно, чтобы Блейз ощутил сладкое удовлетворение. Слова кое-где уходили в сторону, строчки становились неравномерными, как будто писавший давил чернильное перо, боясь сорваться.       Он едва успел прочесть начало, как взгляд его прилип к громкому заголовку на утренней газете:       «Неожиданная отставка Теодора Нотта: шёпот заговоров в коридорах Министерства! Читайте на 1 стр.» Рита Скитер, эксклюзив для «Ежедневного пророка».       — Какая удивительная череда совпадений, — протянул он тягучим шёпотом, почти мурлыча, и поднял глаза на Малфоя. Забини медленно, почти лениво приподнял бровь. — Кстати, Драко, ты слышал? У Нотта отец отдал концы.       Драко не дрогнул ни единым мускулом. Даже взгляд его не дёрнулся ни на секунду — просто перехватил чашку кофе аккуратнее, как будто сейчас им доводилось обсуждать прогноз погоды или цены на новые мётлы. Он сделал глоток, шумно выдохнул аромат пара. И лишь сухо, почти вяло, пожал плечами:       — Да, отец говорил, — произнёс он бесстрастно, почти лениво и сделал ещё один глоток. Саркастическая полуулыбка легла на его губы — лёгкая, холодная, чуть рассеянная. — Я отправил Теодору утешительную открытку. Правда, не подписал.       Блейз моргнул, пытаясь сдержать смех. Злорадный отвратительный смех.       Конечно, Драко знал о браке с Теодором Ноттом.       Точнее знал так, как рассказывают посторонние: сухие факты, обрезанные края, чужие версии событий. Его собственная память была ровной, гладкой, без единой зацепки; слишком чистой, почти девственной. Гарри вытащил из неё всё, что могло причинить боль — чувства, привязанности, имя. Он смёл целую жизнь из головы Малфоя, оставив вместо неё пустой холодный свет.       И Драко больше не помнил ни собственного отчаянного, надрывного поиска Поттера, ни бессонных ночей, ни того, как ломался, рвался, падал на колени, терял голос от выкриков заклинаний.       Не помнил, как Люциус стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на его ломающееся сердце с мерзкой, нескрываемой насмешкой. Как будто это была маленькая семейная победа: Поттер наконец-то исчез, а его сын наконец-то вернулся к приличию.       И уж тем более Драко не помнил, как однажды ночью от усталости, сдавленности и обречённости он позволил себе упасть в чужие руки — в руки бывшего однокурсника. Не помнил, как из этой плохой, выгоревшей попытки спрятаться родился брак — изначально отчаянный, жалкий, а потом ставший чем-то похожим на спокойствие. На опору.       Гарри рассказывал об этом спокойно — в общих чертах, будто пересказывал биографию какого-то знакомого, а не жизнь человека, который лежал рядом с ним в одной постели. Драко слушал неподвижно, с застывшей челюстью, так сильно сжав пальцами край одеяла, что костяшки на его тонких пальцах заметно побелели.       А потом рассмеялся. Глухо, сухо, почти неприлично громко. В нём слышалось не облегчение, а чопорное неверие, защищающий рывок, почти примитивный рефлекс: нет, нет, это не про меня, это невозможно, прекрати, прекрати сейчас же нести этот бред.       Но когда смех прошёл, осталась только усталость. И раздражение. Он вытер глаза тыльной стороной ладони, будто отмахиваясь от всей этой истории, и с выражением лица человека, которого внезапно стошнило, произнёс:       «Давай никогда больше это не обсуждать».       Губы его тогда исказились от отвращения. Даже не к Теодору, а скорее к тому факту, что он когда-то смог быть с кем-то, кто не был Гарри Поттером.       Гермиона пыталась возразить в своём неизменном стиле: правдиво, честно, слишком эмоционально. Она сказала, что Теодор был огромной частью его жизни, что он любил, что он страдал, что он был рядом. И чуть не проговорилась о принудительном стирании памяти.       Но Драко тогда взорвался моментально — отрезал ледяным голосом, махнул рукой и мгновенно прошипел: «не смейте, ни слова больше, никогда». Тон, который заставил Поттера удивлённо отшатнуться, а Гермиону замолкнуть на полуслове. Он пресёк любые обсуждения этой темы в дальнейшем — грубо, жёстко, с ненавистью. Напомнив, что кроме Гарри, в его жизни не существует более никто.       И с тех пор имя Нотта стало для него чем-то склизким. Неприятным, ненужным. Обычный бывший однокурсник. Ничем не больше. И когда в разговорах всплывало чужое «Теодор», Драко просто равнодушно и пусто моргал и иногда даже спрашивал:       — Вы про этого нудного заучку? — И тон его был всегда пропитан искренним безразличием.       И время шло. Поттер и Малфой, наконец, вернулись к своей стабильности, спокойствию, пришли к тому, что давно висело между ними: они дали клятвы. Магические. Те самые, что не рушатся от человеческой слабости. Связали себя браком — браком, который пережил пять лет мучительной смертельной разлуки, и два стёртых чужих брака. И воспользовались тем самым тонким кольцом с гравировкой, которое хранил Гарри. Хвала Мерлину.       — От кого письма? — Голос Драко прорезал комнату, низкий, почти ленивый, но с той лёгкой едкостью, что всегда предвещала раздражение. Он откинул голову на спинку кресла, плечи расправились, пальцы поигрывали с краем чашки. — Судя по твоему упоению, мне тоже любопытно.       Блейз медленно поднял бровь, едва заметно, сосредоточившись на первом письме. До второго он ещё не дошёл — слишком захватило его это письмо. Дата на конверте была недавняя. Прошло всего полгода после разрыва Малфоя и Нотта, а строки внутри уже были на грани отчаяния: надрыв, чужая боль, ломка. С каждым словом будто кусок души вырывался, оставляя пустоту и бездонную яму.       Блейз провёл языком по зубам, слегка улыбаясь, будто раздумывая: показывать или нет? Если покажет, то Малфой сорвётся на него в раздражении и злобе, будет кричать, выливать презрение к Нотту, к ситуации, к опять же, Забини. Если нет — никто не пострадает. Кроме одного: того, кто написал эти письма. Но он, судя по всему, уже лежал в собственной бездне. И падать ниже ему было некуда.       — Мусор, — произнёс Блейз спокойно. Он смял оба письма в кулаке, затем, не раздумывая, с силой сдавил их и бросил в камин. Бумага мгновенно вспыхнула, треща под ударами пламени. Ядовитая, едкая улыбка растянулась по его губам, глаза блеснули хищной искрой. Он медленно повернулся к Малфою:       — Не думал сходить на похороны Нотта-старшего?       Серые глаза Малфоя мгновенно сузились, нос чуть дернулся от лёгкой сморщенной гримасы. Он раздражённо выдохнул, будто одно только упоминание фамилии уже резало слух. Чашка с кофе тяжело опустилась на журнальный столик, и Драко, не глядя на Блейза, коротко бросил:       — Блейз, мне плевать.       Продолжить им, разумеется, не дали. На лестнице воздух пронзил шум голосов — женский, напряжённый, нетерпеливый, и второй — мужской, холодный до ледяного отстранения, будто всё обсуждение уже давно превратилось для него в фоновой бесформенный гул.       Гарри появился первым. Он спускался быстро, деловито, на ходу застёгивал аврорскую рубашку, пальцы уверенно скользили по пуговицам; голова чуть наклонена вниз, выражение лица сосредоточенное. Брюки сидели идеально, ремень был затянут почти до скрипа кожи — и Драко, секунду назад выглядевший сонно-усталым, внезапно встрепенулся. Его взгляд, неожиданно острый, живой, с лёгкой искрой, замкнулся на Поттере так молниеносно, будто всё вокруг перестало существовать.       Следом спускалась Гермиона — с охапкой папок, пергаментов, свитков, что грозились выскользнуть прямо из рук. Она размахивала свободной рукой, пытаясь аккомпанировать собственной же тираде:       — Как ты вообще можешь задумываться о повышении, — её голос был насыщен откровенным ядом, каждая нота звенела почти издёвкой, — если ты ещё не разобрался с внутренней бюрократией?! Я говорила Кингсли, что тебе занимать пост Главы Аврората рано, но он меня, естественно, проигнорировал! А теперь ты замахнулся на Главу Департамента?!       — Гермиона, — Поттер резко обернулся. Сделал это так внезапно, что она почти врезалась лицом в его плечо. Он ловко, почти рефлекторно, перехватил её за плечи, удержал, поставил ровно на ступеньку. — Работа остаётся на работе. Дом остаётся дома. Не смешиваем. Мы договорились?       Гермиона вздрогнула, поправила выбившуюся прядь нервным, слишком резким движением. Её взгляд на секунду проскользнул на Блейза — и тот, разумеется, поймал его, не упустив ни малейшего шанса обнажить свою фирменную саркастичную ухмылку. Скулы Гермионы тут же вспыхнули предательским румянцем, как будто кто-то приложил к ним горячие ладони.       — Я не могу застать тебя на работе, Гарри! — Почти простонала она. — И завтра я возвращаюсь обратно в Америку. Меня не будет два месяца, ты понял? Два!       — Какая досада, — сладко протянул Блейз, — я, пожалуй, помру со скуки по тебе.       Гермиона взвилась, но лишь шумно выдохнула, подавив желание кинуть в него папкой. Поттер поднял глаза к потолку, будто молясь о милосердии у Мерлина. Драко, до сих пор сидевший в кресле, криво усмехнулся и ядовито поджал губы:       — Какая мерзость, Забини. Тебе лучше помалкивать.       — Замечательно, значит ещё успеем поужинать с Роном, — Гарри хлопнул в ладоши с излишним, почти заразительным энтузиазмом. Его шаги стали мягче, замедленнее, как будто весь остальной мир перестал существовать за несколько секунд до того, как он приблизился.       Взгляд Поттера скользнул по Гермионе и Блейзу поверхностно, почти автоматически и зацепился только за Драко. Так, как будто это был единственный силуэт, имеющий для него смысл в комнате. Губы Гарри дрогнули в короткой, почти домашней, слишком тёплой улыбке. Той, которая у него появлялась только для Малфоя, и которую сам он, кажется, даже не замечал.       — Как дежурство? — Голос опустился чуть ниже обычного, стал мягким, обволакивающим. И, не дожидаясь ответа, Гарри наклонился, оставляя мягкий поцелуй на лбу. — Не слишком скучно?       — Конечно, Поттер, — протянул Драко сдержанно, но уголок его губ поднялся в тонкой усмешке. — Когда тебя нет на ночной службе в Аврорате, Мунго превращается в образец скуки и порядка.       Его пальцы, тонкие и сильные, неожиданно резко сжали руку Поттера — крепко, требовательно, присваивающе, не отпуская от себя ни на секунду. Он быстро бросил ему взгляд, потом повернул голову вбок, глянув на Гермиону:       — Кстати, у Уизли завелась подружка.       Грейнджер только равнодушно взмахнула рукой и, насупившись, пошла обратно наверх по лестнице, словно пытаясь отыграть великое безразличие. Блейз пару секунд смотрел ей вслед, поджимая губы и хмыкая, а потом лениво поднялся с дивана и тихо скользнул за ней, оставляя Гарри и Драко наедине.       Малфой чуть приподнялся в кресле, сократив дистанцию между ними. Пальцы его медленно скользнули к воротнику Поттера. Они поддели ткань кончиками, поправляя её, но делали это столь тонко и умело, словно проверяли, сколько тот ещё выдержит.       — Значит, метишь в Главы Департамента? — Хмыкнул он, скользя большим пальцем по линии челюсти Гарри, едва задевая шрам. Он прищурился, чуть наклонив голову вбок, взгляд его смешался с едва заметной издёвкой. — И меня не спросил? А вдруг я, знаешь ли, категорически против, а?       Брюнет упёрся ладонью в подлокотник кресла, чтобы не свалиться прямо на Малфоя, и сам почувствовал, как кресло чуть скрипнуло под их общей тяжестью. Его улыбка стала шире, теплее, словно блондин одним прикосновением размягчил всё его утро. Изумрудные глаза блеснули.       — Против? — Переспросил он, стараясь держаться в шутливом тоне, хотя голос всё же слегка дрогнул. — Думаешь, я недостаточно хорош для этой должности, Малфой?       — Не подумай плохого, — усмехнулся Драко уголком губ, останавливаясь в дюйме от Гарри, скользя по нему взглядом снизу-верх, — я наивно полагаю, что мой мужчина, ну, скажем так: способен на всё, умеет всё и делает это лучше всех. И единственный, кто достойно справится с этой работой.       Без лишнего промедления он провёл рукой по взъерошенным волосам Поттера, с силой, но нежно притянул его к себе и поцеловал. Поцелуй был длинным, напористым. Руки Драко легко скользнули вниз, обвивая спину Гарри, ощущая напряжение мышц и силу.       Малфой буквально оторвался на долю секунды и, сквозь сбитое горячее дыхание, прошептал:       — Так что не смей сомневаться в себе, Поттер. Это моя привилегия, а не твоя.       И пока их поцелуй продолжился с новой силой, огонь в камине, тихо шипя и потрескивая, медленно поглощал письма.