забытые клятвы

      Гарри всегда прекрасно понимал, что легко не будет никогда. Он знал это ещё с самого детства — тогда, когда маленьким, худым ребёнком получил от дяди Вернона тяжёлый, безжалостный подзатыльник лишь за то, что коснулся одной из бесчисленных игрушек Дадли. С тех пор, потирая ушибленное место и едва сдерживая слёзы обиды, Гарри понял: легких путей в этой жизни для него, вероятнее всего, не существует.       Мир будто с самого его рождения — или с гибели родителей — поклялся добивать его, раз за разом. Пока судьба в придачу выжимала из него всё хорошее, всё светлое и невинное, что в нём могло остаться. Пока не оставила лишь одну, глухую и непробиваемую тьму.       И вот сейчас ему тридцать лет. Ужасы войны, потеря близких, плен, — что вытряс из него остатки эмпатии и жалости, — всё это давно позади. Он сделал всё, что мог, всё, что было в его силах, чтобы заслужить хотя бы пару минут спокойствия. Но судьбе, видимо, до сих пор смешно. И в настоящий момент, когда он мог бы быть счастлив, когда появился грёбаный проблеск надежды, она находит способ снова обрушить на него всё, что может.       И сейчас, как и всегда, будет безобразно, нестерпимо больно. Невыносимо и до тошноты трудно. Придётся снова стискивать зубы до хруста, снова глотать собственную злость так глубоко, что она будет жечь под рёбрами. Придётся, от переизбытка неконтролируемых эмоций, разбить что-нибудь дома или на работе; до крови разодрать кулаки; сорваться на первого, кто попадётся под руку, чтобы хоть на минуту выдохнуть. Хоть на секунду почувствовать, что грудь перестала болеть.       Потому что то, что происходило сейчас — не укладывалось ни в какие чёртовы рамки. Конечно, он довольно отчётливо осознавал, что Нотт был небезразличен Драко. Он прекрасно знал из чужих уст о годах отношений, о доверии, о близости, о браке, о золотом кольце на пальце, которое оставило незаметный след от долгой носки. Гарри не был идиотом. Но он, черт возьми, не ожидал, что последствия окажутся такими тяжелыми, такими гниющими и невыносимыми. И не только для него.       С тех пор, как Гарри вытащил Драко из Малфой-мэнора — буквально вырвал его, забрал, занёс на руках в дом на Гриммо и оставил, чтобы они хотя бы постарались вернуться к тому, что было прежде, Драко ни разу не попытался уйти. Не было даже слабого намёка на побег. И он не искал возможности причинить себе вреда. Нет, это было бы слишком грубо, слишком жалко для него. Драко Малфой делал нечто хуже. Гораздо хуже.       Он просто не жил. Не существовал.       Минула вторая неделя, а Драко всё так же, с самого первого дня, лежал в постели, словно прикованный цепями к ней. Укутанный в одеяло так плотно, будто мир снаружи успел ему изрядно надоесть. Он почти не ел, не двигался, не отвечал на вопросы. И почти не дышал. На всё смотрел пустым, страшным взглядом — взглядом человека, у которого внутри не осталось ничего, даже злости.       Оказывается, такое его состояние Гарри ненавидел больше всего. Он мог бы справиться с криками, с истерикой — даже хотел бы. Но вот что делать с болью, с такой глубокой опустошённостью он не знал. Потому что когда Драко переставал жить — Гарри начинал ломаться сам.       И он не знал, что ему делать.       Каждый раз, когда он снова оказывался на полу перед постелью — на коленях, вдавленных в ковёр до боли, и вцеплялся пальцами в бледную, невесомую руку Малфоя, буквально боясь, что она рассыплется у него в ладонях, Гарри разламывало пополам. Он умолял — шёпотом, хрипом, уже почти воем, чтобы Драко сказал хоть что-нибудь. Чтобы взглянул на него, сделал любое движение, подтверждающее, что он всё ещё здесь, что он не растворился в себе. Что он не умер внутри.       Он просил подняться, сделать хоть глоток воды, дотронуться до него. Сказать что-нибудь, выдохнуть, моргнуть, выронить всё, что осталось от его разбитого достоинства. И каждый раз, пока он держал эту ледяную ладонь, Гарри думал только об одном: что он сделал не так? Почему жизнь снова и снова выворачивает его наизнанку? Почему забирает всё, что он любит, каждый раз, когда он наконец‑то протягивает руку и имеет шанс получить ответную любовь?       Ведь он не просил многого. И всего лишь взял своё обратно. Забрал то, что всегда было его — Драко. В этом не было никаких сомнений, никогда. Драко принадлежал ему с той самой первой секунды, как десять лет назад появился в дверях Аврората: холодный, красивый, с надменным взглядом, который разом перевернул всю жизнь Гарри. И с того дня Драко стал его. Навсегда. Насмерть.       И это, безусловно, должны были понимать все вокруг — Нотт, Рон, и даже Джинни. И весь чёртов мир. И Драко тоже.       Но ведь и Гарри целиком и полностью принадлежал только Малфою. С этим он не спорил и никогда уже не собирался. Если бы он остался в браке с Джинни — всё равно, стоило Драко лишь коснуться его взглядом, дрогнуть ресницами, едва заметно приподнять уголок губ в крохотной ухмылке и повести пальцем в воздухе, то Гарри мгновенно бы бросился к нему со всех ног. Ползком, если бы пришлось. Радостно, добровольно, слишком унизительно.       Потому что Гарри был идиотом, который всё ещё верил, что имеет право на любовь, на счастье. На хоть какую‑то семью, которая не рассыплется в пыль, не надоест со временем, не растворится в тумане. И он видел всё это только в Драко. И ни в ком больше. Поттер не сможет быть счастлив с кем-то ещё, совершенно.              Даже если Драко ненавидел его, колол словами, причинял боль снова и снова — Гарри бы смиренно принимал каждую рану, каждый шрам. Потому что боль от Драко не была пыткой, даже рядом не стояла. Она была сладкой, острой, живой и до странного вызывающей зависимость.       Но когда Драко разбивался сам, когда лежал неподвижно, не глядя на него; когда глаза оставались серой, пустой, выжженной холодом массой; когда он смотрел сквозь Поттера на маггловский плакат с мотоциклами, который видел уже тысячу раз — Гарри сходил с ума. Ведь это был не тот язвительный, холодный, обжигающий блондин с вечной ухмылкой и презрительно поднятой бровью. Нет. Это был другой Драко Малфой. Его и не его одновременно.       Он едва подавил поднимающуюся из глубины ярость — ту дикую, жестокую ярость, которая обычно вырывалась только в самых тёмных его местах. Он сжал в пальцах тарелку с ужином, чувствуя, как фарфор трещит по краям от натиска. Вышел из спальни, тихо притворив дверь. Слишком тихо, будто боялся разбудить те крохотные остатки, что остались от Малфоя.       И только выйдя в коридор, Поттер дал злости вырваться. Тарелка разбилась о стену так сильно, что осколки отлетели в разные стороны. Один из них рассёк Гарри кожу на пальце — тонко, болезненно и мерзко, до крови. Он и не почувствовал.       Почему просто нельзя вернуть всё как было?       — Гарри? — Мягкий, но настойчивый голос Гермионы выдернул его из мрака собственных мыслей. Он прижался спиной к стене, сжав в руке истекающую кровью ладонь. Девушка качнула головой с видимым раздражением, словно молча говоря: опять всё запущено. Подняв палочку, тихо, почти шёпотом, она произнесла заклинание, и рана начала постепенно затягиваться, образовываясь в шрам, что терялся среди многочисленных таких же.       Гермиона жила здесь, с ними. В бывшей комнате Регулуса Блэка — устроила себе рабочий уголок, почти всё время погружаясь в дела. Совы прилетали к ней чуть ли не каждые полчаса — некоторые из Министерства, некоторые — самые наглые, взлохмаченные, были прямиком от американской дотошной бюрократии. Самых шумных Гарри кормил старым, безвкусным печеньем с привкусом пыли, едва сдерживая растущее недовольство.       — Ему хоть немного лучше? — Гермиона сжала его ладонь своими тонкими тёплыми пальчиками. Взгляд её пробежал по разбитой тарелке, лежавшей у стены. Губы сжались, глаза холодно искрились тревогой и возмущением одновременно.       — Сегодня, по крайней мере, он меня не послал, — Поттер попытался пошутить, неловко потирая шею. Но её обеспокоенный взгляд, полный непроизнесённого «я вижу всё», притушил внутренний ураган, который всё ещё бушевал в нём. — Завтра с чистой совестью отправлюсь на работу.       Последние слова были ложью. Он лгал подруге и уже давно, в частности о состоянии Драко. В самом деле, Гарри давно уже не знал ни спокойствия, ни уверенности, ни чистой совести. И теперь, глядя на Малфоя, который лишь безразлично дёргал уголком губ, словно впервые видел его и отворачивался в сторону, Гарри резко и неприятно осознал — не будет чёртового спокойствия у него никогда.       — Гарри, — голос Гермионы стал твёрже, тон резче, с оттенком неумолимой угрозы. Она сжала его руку сильнее, сдавливая кровь и затянутую царапину одновременно. Брови нахмурились, глаза сжались щелочкой, а губы скривились заметным огорчением. — Решай это как можно скорее. Иначе я вмешаюсь сама.       Слова выбили Поттера из равновесия.       Да, не хватало ему ещё чужого контроля. Конечно, она хотела вмешаться и уже очень давно порывалась. Гарри видел и читал в Гермионе нечто неприятное, старательно сокрытое под плотной оболочкой: осуждение, молчаливое подозрение в его вменяемости. Он видел стену, что она возвела в своём разуме, и прекрасно понимал что за ней — тот самый маленький, ядовитый червячок сомнения, что отравлял Поттера и заставлял его отчаянно ненавидеть его: Гермиона всерьёз задумывалась, что Гарри теряет рассудок.       Она исчезла за своей дверью так же быстро, как и появилась.

***

      Гарри бессмысленно листал спортивный квиддичный журнал — на ярких, почти ослепительных глянцевых страницах игроки парили по воздуху, мантии колыхались за спинами, а на лицах сияли торжественные, почти наивные улыбки. Свобода, которую он сам никогда больше не ощущал, играла в их глазах. Он не смел жаловаться на своё положение — Мерлин, даже мысли не допускал, — но чертовски хотелось хотя бы на мгновение взлететь, чтобы забыть всё. Вытряхнуть лишнее из головы.       Драко спал рядом. Постоянно спал. Сейчас же его ровное дыхание, мягкое и глубокое, казалось Поттеру почти внезапно спокойным и успокаивающим. Гарри даже не зажёг свечи— лишь устало откинулся на спинку кровати, держа журнал в руках. Глаза привыкли к темноте, и он различал лишь смутные оттенки, едва отличая синий от зелёного.       Ночь была густой, плотной, будто тянулась сама по себе. Сон не приходил — Гарри давно забыл, что это такое: что значит засыпать легко и надолго. Бессонница стала его постоянным спутником, одновременно знакомым и ненавистным. Ладонь Драко, подтащенная поближе и лежавшая на животе Поттера, внезапно слабо сжала ткань футболки.       Поттер опустил взгляд и наткнулся на серые глаза напротив, что слегка блестели в ночной темноте. Драко смотрел именно на него — не сквозь, не мимо, а прямо на него. Гарри почувствовал, как сердце съежилось от внезапной близости, и осторожно подвинулся ближе, пряча свою руку под голову блондина и прижимая его к себе. На удивление, Драко не сопротивлялся, лишь тихо уложил висок на крепкое плечо Поттера.       — Как Уизли пережила ваш развод? — Голос его был слабым, почти глухим, он медленно опустил глаза на страницы, на которых игроки летали по полю. Ресницы сонно моргали, будто готовясь вновь закрыться.       — Тяжело, — выдохнул Гарри, стараясь придать голосу уверенности. Он почти задержал дыхание, ведь впервые за две недели в этом доме Малфой задал хоть какой-то вопрос. Даже если этот вопрос касался темы его разрыва. — Миссис и мистер Уизли на стороне Джинни. Рон всё принял на себя. Считает себя виноватым во всём и избегает меня уже давно.       Тихий слабый смешок Драко разрядил тишину. Его холодные, тонкие пальцы скользнули под футболку мужчины, ощущая дрожащие под кожей мышцы Поттера, будто проверяя, где именно сильнее всего он перед ним слаб и уязвим.       — Придурок, Поттер. Ты даже представить себе не можешь, как я мечтаю тебя задушить, — он прикрыл глаза, тяжело сглотнул, губы чуть приоткрылись, словно боролись с собственными словами. Горячее и липкое дыхание коснулось шеи брюнета. — Изгадил себе всю жизнь. Раз женился, так живи как положено. К чему было всё портить.       Гарри провёл рукой по его светлым, мягким волосам — спутанным, взъерошенным, отдалённо пахнущими чем-то травяным. Он сжимал пряди пальцами, с трудом пропуская их сквозь себя. Хмыкнул тихо, сквозь горькую улыбку, почти с издёвкой над самим собой:       — Потому что я люблю тебя.       Ногти Драко скользнули по животу Поттера с неожиданной силой, оставляя кровавые болезненные следы на коже. Гарри сжал губы, подавляя слабую боль, которая странно смешалась с волнением; и едва заметно улыбнулся, ощущая жжение от царапин.       Блондин медленно открыл рот, голос его прозвучал низким равнодушным тоном:       — Чего ты хочешь от меня?       Слова ударили Поттера холодом, своим пустым ледяным безразличием. В комнате будто внезапно потемнело ещё сильнее, воздух стал холодным и плотным, сдавливая грудь. Гарри медленно поправил очки, пальцы скользнули по тонкому запястью Драко, прижимая костяшки к ладони. Ладонь, бледная и хрупкая, дрожала под его пальцами, но он сжал её до хруста, будто боялся, что, отпустив, потеряет навсегда.       Действительно, чего он хочет? Чтобы Драко перестал смотреть на него этой отвратительной пустотой, которая сковывает всё внутри? Чтобы не исчезал, оставаясь рядом, лежа под боком, и вдруг обнимал его с настоящей теплотой, а не только механически и для того, чтобы согреть замёрзшую руку? Чего он хочет — любви? Заботы? Ах, как он посмел вообще хотеть что-то от человека, которого любил до боли, до изнеможения?       Он понимал, почему Малфой такой безучастный. Потому что в его мыслях, в его сердце, в его пустом взгляде на стену — везде присутствовал Нотт. Поттеру даже временами казалось, что Драко предпочёл бы быть с Ноттом — фантазировал, что лежит рядом с ним, что слышит его голос и притрагивается к нему. И, тогда, возможно, его эти редкие прикосновения не были бы механическими — наоборот, ласковыми, трепетными. И это скребло Поттера изнутри, почти раздирало до крови.       Потому что Нотт, сука, не имел права залезать в голову его Малфоя. И тем более оставаться там.       Ярость, долго сдерживаемая, тихая и сдавленная, прорвалась из глубины души Гарри. Она вскипела, рванула вверх по спине, в грудь, расползлась по венам. Сердце билось бешено, пальцы сжались в кулаки, дрожа, будто сами хотели разорвать вокруг пространство. Взгляд, полный неукротимого бешенства, пал на Драко. И казалось, что им можно прожечь кожу, разорвать ледяную маску, скрывающую его истинные чувства.       — Чтобы ты перестал убиваться по тому, — сквозь зубы с хрипом и прерывистым дыханием прошипел Поттер, голос его сам по себе срывался, — кто получил тебя в силу обстоятельств.       Он не стал ждать ответа. Швырнул журнал куда‑то в темноту, с силой сбросил с себя ладонь Драко и поднялся с постели. Малфой привстал на локте, равнодушным, ледяным взглядом, наблюдая за чужой безосновательной вспышкой. Впервые за ночь он сделал больше, чем за две недели — и каждая часть этого «больше» жгла Гарри покруче круциатуса.       Он вышел в коридор, хлопнув дверью с такой силой, что звук эхом разорвал комнату. Прислонив затылок к холодной поверхности, он чувствовал, как сердце глухо стучит, кровь бурлит в висках, давление поднимается на лоб. И не понимал, что именно мучает его сильнее — ревность? Боль? Или осознание, что он больше не нужен? Не любим?       Он хотел вытянуть Драко из этого состояния силой, вырвать его из собственного тела, если нужно, насильно, но не мог даже шевельнуть пальцем, чтобы разорвать ту ледяную пустоту между ними. Он хотел бы отпустить его, пытался, но каждый раз тянуло к нему, тянуло так, что казалось, что если он не коснётся, не почувствует тепло, его сердце разорвётся на куски.       Дверь комнаты Гермионы тихо скрипнула, едва заметно приоткрылась, и она выскользнула оттуда. Лицо её было безмятежное, мягкое, как будто ничего вокруг не рушилось. Волосы были стянуты в безупречный пучок, ни одного выбившегося локона. Тёмная блузка с расстёгнутыми верхними пуговицами, строгая юбка — Гермиона всегда выглядела аккуратно, до правильного строго и собранно. Видимо, только вернулась из Министерства и ещё не успела как следует подготовиться ко сну.       Но стоило её взгляду упасть на Гарри — на его побледневшее лицо, на дрожащие пальцы, на сжатую челюсть и сощуренные глаза сквозь линзы очков, в которых бурлило что‑то тёмное — её улыбка мгновенно испарилась.       — Гарри? — Голос девушки был мягкий, но настороженный. Незаметным, почти автоматическим движением она подцепила резинку, и пучок распался, волосы тяжёлой волной упали ей на плечи. Она опустила руку, шагнула чуть ближе. — Я собиралась выпить чаю. Что-то произошло?       Поттер мотнул головой слишком резко, так, словно любое слово, едва сорвавшись с губ, разорвало бы его изнутри. Горло стянуло судорогой. Он не мог говорить. Не хотел. Боялся, что не выдержит этого натиска яростной вспышки, что уже давил на лоб.       Гермиона знала, что последнее время творится что-то неправильное. Видела, сравнивала, делала выводы. Особенно после того вечера, когда Гарри был на ночном дежурстве, а она тихо прошла через коридор и вошла в спальню Драко — просто поговорить. Просто посмотреть на него.       И увидела достаточно, чтобы её лицо надолго перекосила осуждающая, требовательная маска, когда она позже встретила Гарри взглядом. Она жгла им его каждый раз, когда проходила мимо. Её недовольство стало почти осязаемым — он чувствовал её, даже когда просто кидал быстрый взоры на её закрытую дверь.       Гермиона постояла пару секунд молча, словно оценивая его состояние, затем медленно, почти лениво, но с какой‑то пугающей решимостью начала расстёгивать пуговицы на блузке. Одну. Вторую. Пальцы двигались уверенно, точно, даже деловито.       — Я даю тебе три дня, Гарри, — сказала девушка спокойно, почти расслабленно, вкладывая в свой тон беспощадный непробиваемый холод. — Чтобы ты уже решил этот вопрос.       Волосы, упавшие вперёд, частично закрыли её лицо, тени легли под глазами, делая её моложе, и одновременно опаснее.       — Три дня, — повторила Грейнджер медленнее. — После этого я пишу Люциусу Малфою. Или Теодору Нотту.       Теодору Нотту. У Гарри в голове что-то громко щёлкнуло.       Она расстегнула последнюю пуговицу на рукаве блузки, выпрямилась, взгляд её стал острым, как у человека, который уже давно принял тяжёлое решение.       — Чтобы они забрали Драко обратно.       Гермиона, похоже, не совсем понимала, что Гарри сейчас был не просто растерян или погружён в мысли. Нет. И молчал он далеко не просто так. Он кипел — ярость поднималась из самых глубин, разливалась по всему телу, мерзко стягивала грудную клетку, словно пыталась разорвать её изнутри. Он прижался лопатками к двери, вскинул брови, ногти вцепились в дубовую поверхность, царапая её до боли, ощущая, как занозы проникают под ногтевую пластину. Ладони его были ледяные, холодные, но одновременно вспотевшие и мокрые. Пугающий озноб сковал плечи.       — Ты повёл себя отвратительно, Гарри, — выдохнула Гермиона, проводя пальцами по шее, будто пытаясь стереть с себя усталость. Поттер следил за каждым её движением медленным, тяжёлым взглядом, скользя глазами по тонким изгибам ключиц, нервно дергающимся плечам, по мягкой коже, трепещущей от вечерней прохлады в доме. Пытался зацепиться хоть за что-нибудь, чтобы вырвать себя из собственного котла мыслей, бушующих как огонь. — Драко только развёлся. А ты не дал ему времени прийти в себя.       Она развернулась и пошла обратно к своей комнате, но дверь за собой не закрыла. Продолжала говорить — голос понижался, становился усталым, утомлённым. Гарри сделал шаг за ней, словно притягиваемый невидимой силой, дыхание его было громкое, тяжёлое, почти ритмично разбивая бешеное биение в груди.       — Как бы ты этого ни отрицал, они всё-таки были вместе. Драко и Теодор Нотт. — Продолжала Гермиона, наклоняясь к свёрнутым пергаментам и бумагам на своей постели. Она заглянула в них, не поднимая взгляда. — И тебе давно нужно было отпустить его.       Гарри сжал челюсть так, что чувствовал хруст зубов; пальцы вгрызались в ладони до боли, кровь поднималась к вискам. Каждый вдох отдавался в груди как удар.       Гермиона устало присела на край кровати, перебирая документы, глазами скользнув по наручным часам и с удивлением вскинув брови, прежде чем вернуться к чтению.       — Ты вообще интересовался, как там Джинни? — Голос её был пропитан безжалостным осуждением. — Ей паршиво, Гарри. На тренировках она срывается, не может сосредоточиться. Ради Мерлина, вместо того чтобы снова и снова выяснять отношения с Драко, может, стоило бы хоть раз подумать, что чувствует Джинни?       — Так вот чего ты хочешь, — выдохнул Поттер медленно, почти по слогам, — чтобы мои отношения с Драко превратились в твою нескончаемую игру с Роном?       Гермиона резко вскинула голову, широко распахнула глаза, словно кто-то ошарашил её неожиданным ударом. Пальцы до бела сжали бумагу, которую она держала, ногти впились в тонкий пергамент. Губы чуть приоткрылись, но ответа не было — она просто не понимала, что за едкая ирония скользнула в словах друга.       — Ну, знаешь, — продолжил Поттер, плечи напряглись и дернулись в лёгком саркастическом вздохе, ладонь скользнула в воздухе, будто проводя невидимую линию между ними, — ненавидеть друг друга, избегать, а потом трахаться как в последний раз. И снова по кругу. Достойные отношения, Гермиона. Образцовые, просто идеальные.       Грейнджер смотрела на него долгие несколько секунд и вдруг подпрыгнула с постели так, будто не выдержала тяжести слов. Резко шагнув вперёд, она приблизилась и оставила на его щеке звонкую, рвущую тишину пощёчину. Красный отпечаток вспыхнул на лице быстрее, чем Гарри успел моргнуть. Он мотнул головой, брови лениво вскинулись, губы поджались, но зелёный взгляд горел — тёмный, плотный, едкий. Задетый до глубины души.       — Ты просто мерзавец, Гарри, — прошипела Гермиона, голос её громкий, дрожащий от обиды, резанул слух. Дверь хлопнула перед его лицом, ударяясь с глухим, шершавым звуком.       Но Гарри уже не был способен ни на тень сдержанности.       Ярость, копившаяся сутки, недели, месяца — вся эта гниющая под кожей смесь боли, ревности, бессилия и тоски взорвалась в его груди так резко, что он едва не застонал. Он вскинул руку и ударил по двери — не ладонью, а всем своим гневом, всей своей разрушенной душой. Деревянная поверхность вздрогнула, жалобно скрипнула и, казалось, прогнулась внутрь, легко поддаваясь его бешенству. Эхо раскатилось по коридору.       Дверь распахнулась, громко ударившись о стену, — врезалась так резко, что табличка: «не входить без ясно выраженного разрешения Регулуса Арктуруса Блэка» сорвалась с гвоздя и покатилась по полу, звеня и останавливаясь у ног. Гермиона замерла на месте, подбородок её вздрогнул, в глазах мелькнула тревога, которую она отчаянно пыталась скрыть.       Гарри стоял в дверях, вцепившись пальцами в проём так сильно, что кожа побелела, а вены на тыльной стороне руки вздулись, словно вот-вот лопнут. Скулы его напряглись с такой силой, что отдавали мерзкой тянущей болью.       — Значит, я должен слушать твои нравоучения, — голос Поттера был низким, хриплым, почти звериным, — а стоит мне хоть раз коснуться темы, которая тебе неудобна — ты захлопываешь передо мной дверь?       Гермиона сглотнула и замерла, растерявшись. Глаза её неуверенно забегали по мужчине.       — Гарри, — прошептала она, тон дрогнул, почти сорвался. — Ты сейчас не в себе.       — Не в себе? — Гарри тихо рассмеялся. Но смех был пустым, ледяным, обречённым — от которого мурашки бежали по позвоночнику. — Говори честно, Гермиона. Скажи же о чём ты думаешь.       Она поджала губы — так резко, что нижняя дрогнула. Пальцы её судорожно дёрнулись к юбке, в поисках палочки, но не находили её. Ресницы нервно затрепетали, дыхание стало неровным.       — Ты думаешь, что я теряю голову, да? Что я уже наполовину безумен. — Гарри пошатывающейся походкой вошёл в комнату, останавливаясь напротив подруги. Пальцы вцепились в виски так сильно, что казалось, он пытается удержать голову, чтобы она не раскололась пополам. — Что превращаюсь в какого-то озверевшего ублюдка, которому плевать на всё. Ну же, скажи это вслух, Гермиона.       — Гарри, тебе нужно бороться с этим, — пробормотала сквозь пелену страха побледневшая Грейнджер, медленно пятясь к столу, словно приближалась к спасительному оплоту. — Пока ярость не поглотила тебя окончательно. Прошу, Гарри.       Но Поттер уже был на той грани, откуда люди не возвращаются спокойными.       — Какого чёрта ты вообще смеешь меня учить? — Выкрикнул он, его дрожащий голос разорвал пространство между ними. В одно движение Гарри вскинул голову и схватил с комода зачарованные песочные часы — изящные, тонкие, с золотистыми песчинками, — и с силой запустил их в стену. Стекло взорвалось хрупким звоном, песок рассыпался по полу, пылью поднимаясь в воздух. Гермиона вздрогнула всем телом, не сводя распахнутых глаз с мужчины.       Гарри шагнул вперёд, дыхание жгло слизистую, грудь рвалась от боли, от злобы, от эмоций.       — Тебе пальцев двух рук мало, чтобы пересчитать, сколько людей я похоронил, Гермиона. Сколько я потерял. Сколько у меня забрали. — Голос скакнул, дрогнул, стал почти срывающимся рыком. — И сейчас ты говоришь мне отдать Драко? Просто отдать?       И слова — болезненные, рваные, выскочившие против воли — будто полоснули Гарри по горлу изнутри. Он ощутил, как руки покрываются холодным липким потом в одно мгновение; как мурашки поднимаются по предплечьям к спине, вызывая ледяной озноб. Хребтом прошла мучительная дрожь, похожая на режущее заклинание, и он, не выдержав этого накатывающего изнутри жара, одним резким, почти неосознанным движением рук вцепился в комод и швырнул его на пол вместе с вещами.       Грохот был такой, будто рухнула целая стена. Тяжёлый деревянный корпус ударился о пол, разлетаясь на куски, пергаменты и одежда вспорхнули в пыльном вихре, столпом поднимая и золотые песчинки. Зелья, плотно замотанные в пергаменты, лопнули, разливаясь в воздухе резкими запахами. Стекло звенело, катилось по полу; каминная эмблема Слизерина сорвалась со стены и с глухим ударом упала на каминную полку.       Гермиона взвизгнула — едва слышно, почти приглушённо, и тут же припала спиной к стене, словно надеясь раствориться в ней. Пальцы её дрожали у губ, лицо стремительно превращалось в бледное полотно, плечи скрючились. Волосы упали на лицо, прикрывая испуганные глаза. Дышать стало почти нечем — пыль, песок и спёртый аромат зелий забивались в нос. Палочка лежала слишком далеко, почти на другом конце комнаты.       — У тебя… — Её голос сорвался, стал хриплым, дрожащим. — У тебя на нём уже больная одержимость, Гарри… тебе нельзя было бросать реабилитацию. Ты стал хуже… намного хуже…       Поттер чувствовал, как его лицо охватывает жар — пылают щёки, шея, уши; как лопатки будто стягивает чья-то рука, как бешеный, рваный пульс бьётся в шее, отзывается толчками в висках. В голове раскрылся новый, острый, почти сверлящий спазм, словно железный ржавый прут вонзился в затылок и медленно продвигался вперёд.       Он стиснул спинку ближайшего стула так сильно, что та жалобно захрустела, в дереве проступили тонкие трещинки.       — Конечно, — выдохнул он, сорвавшись на злобную усмешку, — невероятно просто рассуждать, что мне можно, а что нельзя, Гермиона. Когда это не тебя вся семья Уизли сторонится. Не тебя избегают. Не от тебя прячут взгляд, как будто ты проклятый.       — Гарри, приди в себя! — Взмолилась Гермиона, прижав ледяные ладони к груди. — Ты пугаешь их… ты пугаешь всех нас…       Но он уже не слышал.       Бросок был таким яростным, что стул взвизгнул, рассекая воздух. Он ударился о стену с хлёстким, сухим треском, снося собой пустынную картинную раму. Дерево хрустело, ломалось, разлеталось, — одна из ножек стула отлетела в сторону девушки, свистнув прямо над полом.       Гермиона тонко и сорвано вскрикнула, резко отпрянув в сторону, ударившись спиной о изголовье кровати. Она вцепилась в него пальцами, так крепко, что костяшки побелели, будто только этот клочок мебели удерживал её от паники, накатывающей ледяной волной.       — Ты ещё смеешь ставить мне условия, Гермиона? Ты? — Рявкнул Гарри, голос сорвался, охрип, словно царапая изнутри его горло. — Три дня? Три дня?       Плечи у него были напряжены так, будто мышцы готовы были разорваться под кожей. Грудь вздымалась рывками — дыхание выбрасывалось из него неровными, горячими, почти болезненными вспышками.       — Ты пытаешься контролировать меня. — Зарычал Поттер, свирепым взглядом смотря на подругу. — Меня!       Он шагнул ближе, тяжёлый, почти неестественно резкий, не поддающийся ни контролю, ни словам.       — Когда единственный, кто не дрожит при виде меня — Драко. Драко, понимаешь? — Бросил он безжалостно и неосознанно. — Он единственный, кто не визжит, не вжимается в стену. Ничего не требует. И смотрит на меня как на нормального человека.       Последние слова вырвались таким жалобным, таким ломающимся, сорванным шёпотом гнева и боли, что глаза Гермионы предательски защипало. Слёзы выступили мгновенно — она моргнула резко, неумело, пытаясь удержать их, чтобы не спровоцировать его ещё больше. Но страх и болезненное сострадание затопили её полностью, и она чуть склонила голову в сторону, дыша практически неслышно.       — Ты правда думаешь, что если он увидит тебя в таком состоянии, — голос Гермионы дрогнул, едва удерживаясь от полного срыва в слёзы, — он не испугается? Не станет тебя бояться?       И как только слова сорвались с её губ — она уже сразу поняла, что сказала что-то не то. Что сказала слишком лишнее. Гарри замер. Резко. Опасно. Он обернулся к ней медленно, почти издевательски медленно, с потемневшими чёрными глазами, в которых вспыхнул не гнев, а чистое, слепое, обжигающее бешенство. Он выглядел так, будто вся его магия кипела где-то под кожей, готовая сорваться и выплеснуться в любой момент.       Он вытянул руку в сторону настенной лампы — и, даже не оборачиваясь, дёрнул её вниз. С таким усилием, что дерево стены застонало, лампа сорвалась с треском, обои порвались длинными, рваным лоскутами, свет потух. Комната мгновенно рухнула во тьму.       — Лучше тебе… — Он сглотнул рвано, тяжело, будто удерживал зверя в груди, — заткнуться, Гермиона.       Но прежде чем Гарри успел сделать шаг, дверь комнаты дрогнула, не поддаваясь с первого раза. Её перекосило — раннее брошенный стул перекрывал проход. Доски жалобно скрипнули, будто сопротивляясь. Наконец створка приоткрылась, пропуская узкую полосу света из коридора.       В проёме стоял Драко. Стоял, конечно, громко сказано. Он держался за дверной косяк, привалившись к нему практически всем обессиленным телом. Пижама, мягкая и простая, висела на нём слишком свободно, подчёркивая худобу, слабость, хрупкость тела. Волосы сползли на глаза. Грудь едва видно дышала. А взгляд… О, его взгляд.       Драко пронзил мужчину ледяным, мертвенно-холодным, до последней капли презрения взглядом — таким, что воздух в комнате стал ещё на градус ниже. Обескровленные сухие губы поджались с заметным отвращением. Гермиону он даже не заметил, или сделал вид, что не заметил. Для него она сейчас не существовала вовсе.       — О, принцесса моя решила выйти в свет, — протянул Поттер, иронично растягивая каждое слово. Лампа в его руке поскрипывала от невероятно сильно стиснутых пальцев. Он чуть склонил голову, глядя на Малфоя, и медленно хлопнул ресницами, пародируя святую невинность. — Хорошо спалось, Драко? Или ещё полежать?       Малфой провёл взглядом по комнате. Очень медленно. Будто отмечая каждую деталь: разнесённый комод, рваные свитки, разбитые склянки, липкие лужицы зелий, песок, рассыпанный по полу, и стул, в котором невозможно было узнать мебель. Его тонкая светлая бровь чуть дрогнула. Не удивление, а холодная и липкая брезгливость. Пальцы крепче обхватили дверной косяк.       — Что это было? — Его голос сорвался на слабый хрип. Пижама сползла с худого плеча, открывая острое бледное, чуть подрагивающее предплечье.       Гарри вскинул подбородок, будто бросая вызов его словам.       — Разве непонятно? — Театрально, почти игриво протянул он, выкинув лампу куда-то в сторону распластанного по полу комода. Плафоны тут же взорвались глухим дребезгом, разрывая напряжённую тишину. — Погружение в сумасшествие.       Поттер растянул губы в кривой горькой улыбке.       — То, чего все так ждали. То, что ты так хотела увидеть, да, Гермиона? Наконец-то Поттер сошёл с ума. Как удобно.       Грейнджер от неожиданности съехала со спинки кровати, глухо ударившись коленями о пол. Она переводила глаза между двумя мужчинами, не зная за кого зацепиться взглядом, в котором смешались страх, вина и беспомощность.       Драко моргнул очень медленно, словно одним только усилием воли удерживая себя на ногах. На секунду его глаза опустели до ледяной жестокости, молчаливой неприязни. Он отступил от дверного косяка, открывая проход, и тихим отточенным тоном сказал:       — Убирайся.       Поттер дернулся, губы сжались в тонкую линию, уголки нервно дрогнули, почти невидимо, но достаточно, чтобы передать насмешку, сквозь которую просачивалась болезненная судорога. Громко хмыкнул так, будто его нечаянно обидели какой-то дешёвой неудачной шуткой. Он уверенно шагнул вперёд. Слишком уверенно для человека, который едва держит себя в руках и ничего не видит перед собой, пока зрение тонет в темноте.       И сразу же ступил голой ступнёй на осколки лопнувшего пузырька. Мокрый громкий хруст раздался по комнате. Холодные стеклянные крошки впились в ногу, мгновенно и глубоко уходя под кожу. Жгучая боль обожгла, поднимаясь вверх по всей напряжённой мышце. Красное тёмное пятно расплылось под его стопой, окрашивая разбитые пузырьки в алый свет, что в темноте комнаты едва заметно поблескивал.       Гермиона издала короткий тонкий испуганный звук, прижав ладонь к губам. Её руки нервно подскочили, и она дернулась всем телом так резко, что локти ударились о край кровати.       Но Гарри не замечал ничего — ни осколков, ни крови. Ни морщины боли не проступило на его раздражённом лице. Ни малейшего взгляда вниз, на впившиеся в кожу обломки. Ничего. Лишь грудь его опускалась и поднималась рваными выдохами.       Его мир сжался до одной точки — до белокурой фигуры в дверях. До Драко. Поттер дошёл до него двумя быстрыми, злыми шагами и, не давая Малфою и секунды, чтобы среагировать, схватил его за талию — пальцами, которые вцепились в кожу сквозь ткань пижамы, так крепко, будто собирались оставить синяки.       Драко охнул едва слышно, скорее от неожиданности, чем от боли, и в следующее мгновение Гарри рванул его за собой. Дверь, дёрнувшаяся от его резкого выпада, захлопнулась так яростно, что со стены рухнула очередная тяжёлая рама с портретом — грохот прокатился по коридору, заставив Гермиону вновь вздрогнуть и прижать руки к груди.       Зелёные глаза напротив мелькнули быстро — прищуренные, блестящие, почти отчаянные. И тут Поттер резко отпустил Малфоя, практически отталкивая его от себя. Рука соскользнула с его тела так, будто любое прикосновение к нему причиняло неимоверную боль. Драко не устоял и привалился к стене, глухо приложившись лопатками о её поверхность.       Гарри, чуть пошатнувшись, ступил вперёд, и ковёр мгновенно пропитался густой, тяжёлой кровью из его порезанной стопы. Капли сочились, капали, расплываясь алыми пятнами на плотной ткани.       Драко стоял неподвижно, почти вдавливаясь спиной в стену. Он не дышал и практически не моргал. Его встревоженный взгляд упорно цеплялся за багровые остатки крови на ворсинах. Он медленно поднял глаза на спину уходящего Гарри — тот чуть дрожал плечами и слабо прихрамывал. Каждый шаг давался ему с ужасной острой тяжестью и пульсирующей болью, но он упорно продолжал спускаться вниз по лестнице.       «Видел бы ты его в бешенстве, тогда бы твоя ледяная самоуверенная ухмылка тут же потускнела», — всплыли в голове слова Джинни Уизли.       И впервые Малфой отчётливо осознал, насколько она была права.

***

      Гермиона выдохнула, спускаясь по лестнице. Сердце словно сдавило железными щипцами — Гарри избегал её уже третий день. Не просто избегал, а словно растворялся в пространстве, растворялся в своей собственной тьме, оставляя её с горькой пустотой и беспомощностью. На работе он весьма умело исчезал из виду: всю первую половину дня Гермиона проводила в кабинете Министра, помогая ему с работой; после чего поднималась в Аврорат. Прежде они вместе отправлялись пообедать, или выпить кофе. Но сейчас застать его не представлялось возможным.       И Драко, конечно же, лучше не становилось.       И вот, не зная куда податься от бессилия и безысходности, Гермиона решилась на отчаянный шаг — написала небольшое письмо Нотту. Лишь пару строчек: что Малфою достаточно плохо и он не справляется со своим состоянием. И что его желательно забрать как можно скорее. Она так же прикрепила адрес и приложила пособие, как грамотно обойти наложенный на дом фиделиус.       И вот, идя в столовую, где её уже ждала сова, она остановилась на лестнице. Из-за приоткрытых дверей доносились приглушённые голоса. Первый — узнаваемый, ровный, холодный и спокойный был Гарри. Второй — низкий, сдержанный, резкий, но тихий, она не смогла разобрать.       — На свой страх и риск… — Протянул ленивый, почти ласково-ядовитый тон, когда Гермиона толкнула дверь столовой. — …Может остаться полоумным.       Первое, что она увидела — Забини, беспечно раскинувшийся на стуле, будто сидел у себя дома: руки сцеплены за головой, длинные ноги вытянуты вперёд, лицо нарочито спокойное, с ледяной ухмылкой, от которой хотелось то ли крепко ударить его, то ли поскорее отсюда сбежать. Его тёмные ресницы лениво дрогнули, когда он заметил её, и ухмылка стала ещё шире, ещё противнее.       — Грейнджер, привет, — протянул он с приторным снисхождением.       Гарри сидел напротив — сгорбленный, тёмный, будто весь сгусток напряжения осел на его плечах. Побелевшие от напряжения пальцы он рассматривал таким пристальным взглядом, словно пытался понять, кому они принадлежат. В зелёных глазах царила тёплая, готовая вскипеть тьма.       Гермиона задержала взгляд на Забини. Её взор тут же упал на его пальто — плотное, дорогое, застёгнутое под горло; из-под воротника торчала ткань лимонного оттенка — халат целителя. Судя по всему, он пришёл сюда работать. И сам весь был какой-то чересчур удобный, расслабленный, движущийся так, будто ему подвластна вся ситуация. Его язык на мгновение дерзко скользнул по нижней губе, когда он рассматривал её в ответ.       Она скрестила руки на груди, чувствуя, как в висках что-то угрожающе стучит от вскипающего раздражения.       — Серьёзно, Гарри? — Её недовольный голос взметнулся в пространство. — Это твой план? Блейз Забини? Он вообще хоть на что-то способен, кроме как быть надоедливым?       Блейз даже не фыркнул — он лишь медленно осмотрел её с головы до пят, с таким уничижительным взглядом, будто оценивает, какую именно из её черт лучше бы высмеять. Но промолчал, — слишком самодовольный, напыщенный, чтобы вступать в перепалку по мелочам.       Гарри внезапно поднялся. Стул жалобно скрипнул под его весом, словно протестуя против резкого движения. И выпрямился слишком быстро, слишком нетерпеливо, тень от его фигуры легла на стол. Он коротким, почти небрежным движением указал Забини следовать за ним. Гермиону он будто и вовсе не заметил. Его взгляд скользнул мимо — ровный, стеклянный, отрешённый — словно она была всего лишь иллюзией в поле зрения.       — Не переживай, Гермиона, — произнёс он голосом, в котором не было ни вздоха, ни вибрации. Ровным, бесстрастным, слишком равнодушным. От такого выверенного спокойствия у неё внутри что-то сжалось, а по спине пробежал холодок. — Забини можно доверять. Он мне поможет.       Только после этого его глаза — зелёные, резкие, с болезненной усталостью на самом дне — медленно поднялись на её лицо. Секунда. Другая. Потом взгляд опустился ниже, к её рукам. К письму, зажатому между пальцев.       Письму с коротким, слишком знакомым адресатом: Теодору Нотту.       Гарри моргнул, прищурился, будто пытаясь удостовериться правильно ли он всё понял. Осознание до него дошло быстро, и он поджал губы. Едва заметно, но так, будто это короткое движение спрятало целый всплеск — удар, от которого дрогнуло что-то внутри. Выражение лица, однако, не изменилось совсем. Только колющая неприятная мысль заставила зрачки сузиться.       Он неторопливо повернул голову к Забини.       — Ведь так, Блейз? Ты же поможешь, — произнёс Поттер мягко, почти ласково, но именно этот тон и был самым пугающим. Тон человека, который уже решил всё за всех, уже выбрал исход и теперь просто вежливо ожидает, пока остальные догонят его мысли.       И, отводя взгляд от Забини, Гарри резко повернулся к Гермионе. Пальцы его сомкнулись на письме лёгким, но крепким движением, выдёргивая его из её рук так естественно, будто имел права себя так вести. Гермиона инстинктивно дёрнулась, но Гарри сделал вид, что не заметил.       Он держал письмо двумя пальцами — аккуратно, на расстоянии, словно это было что-то грязное, испачканное, недостойное настоящего контакта. И тут же смял его, не сводя пристального взора с глаз Грейнджер.       — Разумеется, Гарри, — ровно согласился Забини, следя за этими двумя.       Он встал с той плавностью, которая всегда была частью его манерности, но на этот раз в движении чувствовалась напряжённость. Блейз медленно разминал плечи, будто пытаясь согнать с мышц застоявшуюся злость или усталость — или собирая себя перед тем, что явно не сулило ничего хорошего.       Гарри кивнул с какой-то ленивой, уверенной страстью.       — Вот и отлично. Потому что если не поможешь, — его голос опустился почти до шёпота, тихого и интимно-угрожающего, — то останешься целителем. Только уже со сломанными коленями.       Поттер улыбнулся. Без тепла, юмора или толики смеха в голосе и на лице. Без малейшего проблеска смягчения.       — Это просто для мотивации, Блейз. Не обижайся.       Забини не отреагировал, лишь повёл бровью и скинул со своих плеч пальто на спинку стула, оставаясь в одном лишь в лимонном халате.

***

      В спальне царила плотная, неподвижная тьма. И такая тишина, что казалось, воздух сам боялся шелохнуться и потревожить хозяев. Свет уличных фонарей проникал сквозь занавески тонкими бледными полосами и рвался на полу, ломаясь на ворсе ковра и подбираясь к постели, будто не решаясь коснуться лежащего там человека.       Пылинки в воздухе кружили медленно, как будто их тянуло к единственной живой точке — к мужчине на кровати. Где-то под потолком мягко тикали часы, и этот громкий устойчивый ритм в глухой тишине звучал почти что неприлично.       Блейз зашёл внутрь, шагая осторожно, но уверенно, будто в чужой тьме ему было даже удобнее. Он огляделся — в этой комнате он словно не был лет сто. Его взгляд скользнул по плакатам на стене, по аккуратно подвешенному слизеринскому шарфу, по тени от старого шкафа и остановился на Драко.       Малфой лежал на боку, подложив ладони под щёку, будто маленький мальчик, только не было в этом ни нежности, ни тепла — только стеклянная пустота. Его лицо было бледным, как фарфор, скулы острыми, губы пересохшими. Ресницы редко моргали, будто глаза не хотели возвращаться из той бездны, куда он смотрел.       Блейз подошёл ближе, наклонился — буквально в дюйме от его профиля, разглядывая каждую линию, каждую тень.       — Поднимайся, — негромко, почти устало произнёс он, глубоко засунув руки в карманы халата. В голосе едва проскальзывала смесь заботы и глухого раздражения — почти дружеская, но не такая уж мягкая.       Драко даже не шелохнулся. Ни дрожи в пальцах, ни вздоха глубже, ни быстрого моргания. Ни единого признака, что он вообще привык реагировать на людей.       — Хватит непонятно что из себя строить, Малфой. — Блейз поднял бровь, чуть склонив голову. — Ты уже настолько жалко страдаешь, что даже я смеяться перестал.       Тишина в тёмной комнате повисла почти осязаемо. Она висела низко, давила на плечи, заполняла пространство между ними так, что Забини на секунду ощутил, будто разговаривает с каменной стеной, от которой неизбежно отскакивают любые слова. Он шумно выдохнул — резко, нарочито. В выдохе слышалась досада, разочарование, накопившаяся усталость от чужого упрямого молчания. Блейз склонился ближе, настолько, что его тень полностью накрыла Драко и процедил:       — Что опять не так? — Его голос прокатился по комнате мягко, но с дрожащей вибрацией насмешки в голосе. — Ты с Поттером. У тебя есть всё, о чём ты стенал последние пять лет. Что на этот раз тебе мешает быть довольным?       Но и это не пробило ледяную оболочку. Только тени от уличного света на лице Драко чуть изменились, ложась по-другому. Никакого ответа, ни жеста. Он не повернул головы, не оторвал взгляд от одной-единственной точки в пространстве, где-то вне окна. Он не дал даже холодного, снисходительного взгляда, который раньше раздавал щедро.       — Или ты теперь решил красиво и медленно умирать по Нотту?       И вот тогда — настолько едва, что будто бы это просто игра уличных фонарей из окна — ресницы Драко дрогнули. Забини, конечно, заметил. Он заметил всё. Его взгляд хищно сузился, скулы чуть дрогнули, а в уголках губ появилась короткая, резкая, ядовитая улыбка.       — А-а. Понятно. Всё-таки жив. Хотя бы на имя реагируешь. — С мягким удовольствием протянул он и медленно опустился на край кровати — демонстративно близко, почти покушаясь на пространство вокруг Малфоя. Матрас прогнулся под его весом, и слабая вибрация прошла по телу Драко. Тот не шелохнулся. Даже голову не повернул. Только замер чуть крепче, будто становился частью мебели. — Куда уютнее страдать именно здесь, на Гриммо, да? Пока ночами тебя дерёт Поттер.       На бледном лице Малфоя появилась короткая, почти незаметная ухмылка — резкая, раздражённая. Она была слишком тонкой, слишком натянутой, чтобы быть настоящей. Справедливости ради, но с Поттером они не спали. Но он не ответил, не стал отрицать. Не удостоил даже лёгким движением головы. Его молчание было ровным, почти высокомерным.       Блейз щёлкнул пальцами, будто привлекая его внимание, и продолжил:       — У тебя ведь вечные противоречия, Драко. — Голос его стал мягким, тягучим, ядовито-насмешливым. — То Нотт тебя в постель вминает, а ты, бедняжка, льёшь сопли по Поттеру.       Он на мгновение наклонился, будто готов был прошептать в самое ухо:       — То наоборот. Как-нибудь, ради разнообразия, согласуй этот график. Чтобы они хоть изредка совпадали в твоей голове.       Забини сунул руку в карман халата и принялся перебирать пустые стеклянные пузырьки — тонкое стекло тихо звенело, отсекая каждое слово. Он смотрел на комнату чуть прищуренными глазами, будто примерялся, куда бить дальше.       Драко замер напрочь — дыхание исчезло, плечи остались неподвижными — он всем телом делал вид, что Блейза не существует. Но Блейз был слишком опытен, чтобы дать ему уйти. Он наклонился чуть ближе, голос стал шепчущим, отвратительно-низким:       — А ты знаешь, Драко, Нотт тебя ненавидит.       От этих слов у Малфоя едва заметно дёрнулись скулы, кожа на его шее стала чуть светлее. Ещё бледнее, если это вообще возможно.       — О да. Ненавидит до дрожи. Пока ты тут сдыхаешь, он давится ненавистью. — Мужчина сделал паузу, с ухмылкой наблюдая, как веки Драко медленно, мучительно медленно опустились. — Он же, Теодорчик, всю душу в тебя вложил. Всё что мог. Гнулся под тебя так, как под тобой не гнулся никто. Даже папочка.       Забини с педантичным равнодушием осмотрел склянки в руках и весьма бесстрастно выдал:       — А ты ему жизнь размазал. В пыль. В грязь.       В этот момент с уголка глаза Драко сорвалась тонкая, почти невесомая слеза — такая тихая и прозрачная, что могла бы быть и пылью, если бы не блеснула на свету. Она скатилась и тут же исчезла в его светлых волосах. Ухмылка, медленная и жестокая, вытянулась по губам Забини. Попал.       Дверь приоткрылась медленно, чуть лениво. Скрип эхом прошёлся по комнате, и сразу же последовал резкий хлопок, будто кто-то с силой закрыл дверь обратно. По комнате прокатились глухие, вымеренные шаги. Тяжёлые, уверенные, очень знакомые.       Блейз даже не обернулся. Он поднялся с постели плавно, но не отошёл — вместо этого подошёл ближе, так близко, что тень от его фигуры легла прямиком на лицо Малфоя. Он наклонился, встав у самого изголовья, словно намеренно перегораживая ему дыхание.       — Не вздумай его жалеть, Драко, — ласково и мягко пробормотал он, почти убаюкивающе, хотя каждое слово было грубым, болезненным, режущим до самого нутра. Забини вытащил из кармана один пустой пузырёк и поднял к тусклому уличному свету. Чистое идеальное стекло блеснуло в его пальцах. — Такие, как он, никогда долго одни не сидят. Дай ему неделю, и «Ежедневный пророк» напечатает заметку о его новой возлюбленной.       Он чуть усмехнулся.       — Ты же знаешь, Нотт всегда слыл популярностью у женщин. Особенно у Паркинсон. Помнишь, как она смотрела на него? Будто готова была трахнуть прям там, в пабе.       Драко выжег бы его взглядом, испепелил бы до крошек, если бы у него оставались силы. Но он только сомкнул глаза покрепче, и слёзы, неконтролируемые, болезненные, сами рванули вниз, пропитывая подушку. Он не хотел слушать. Не хотел слышать. Всё тело было ватным, неживым; и даже когда кто-то сел в его ногах, чуть прижав его щиколотки через одеяло, он не обратил внимание. Его не хватало на то, чтобы хоть как‑то реагировать.       Тишину разорвал резкий шквал ударов по двери. Словно кто-то яростно хотел выломать её плечом. За ними раздались крики Гермионы, странные, искажённые, глухие, почти отчаянные.       Блейз действовал быстро, слишком быстро. Ладонь схватила Драко за спину, почти грубо — почти ласково, и рывком приподняла тело, заставляя опереться на себя. Плечи Малфоя дёрнулись, дыхание сорвалось, глаза дрогнули, когда он увидел перед собой Гарри.       Поттер смотрел на него так, будто его собственное сердце сейчас медленно сплющивало холодной ладонью. Пальцы Гарри вцепились в волшебную палочку так сильно, что костяшки побелели. На кончике дрожал слабый, предательски неуверенный свет. Волосы его были растрёпаны — от того, что он, должно быть, сотни раз в отчаянии запускал в них руки.       Забини сел позади Драко и сжал его руки так крепко, что пальцы побелели. Он держал его. Или скорее удерживал. Не давал сделать ни лишнего движения в сторону.       — Ты знаешь, — прошептал он, наклоняясь к уху Драко так близко, что дыхание было почти обжигающе горячим. — Человеческая память — штука извращённая. Лукавая. Её можно стереть…       Драко сжался всем телом, плечи вздрогнули.       — Но неприятность в том, — продолжал Блейз тихим, бесчувственным голосом, будто рассказывал о чём-то обыденном, — что стёртая память возвращается. Она разрывает череп изнутри, ноет ночами, лезет в кошмары. Слезами, дрожью, мигренями, терапией. И всё равно возвращается.       Сквозь замутнённый взгляд блондин рассматривал Поттера, что спокойно одной ладонью прижимал его щиколотки к постели. Лёгкий лекарственных запах от Блейза ударил ему в нос и он, сложив брови, с медленным осознанием начал понимать, что именно здесь происходит.       — А вот если их извлечь, — мужчина смолк на секунду, просунув через Драко пустую склянку, и удерживая руку в воздухе. — Выдрать с корнем, тогда они пропадут навсегда. Без шанса вернуть. Утащат за собой всё: чувства, сожаление, любовь, ненависть. Всё. Безвозвратно. Нас именно это и интересует, да, Драко?       Малфой внезапно рефлекторно дёрнулся, как будто тело пыталось вырваться само по себе — раз, два, и снова бесполезно. Гарри был силён, крепок, навалившись всем весом на руки, сдавливая ноги, оставляя лишь беспомощное трепетание конечностей под одеялом. Паника, ледяная и безжалостная, мгновенно заполнила грудь и голову блондина, оставляя лишь единственную мысль: вырваться любой ценой.       — Нет! — Рвануло из него срывающимся хриплым голосом, слёзы разъедали глаза, кожа жглась от натяжения. Он снова попытался вырваться, вывернуться, поднять руки — но Блейз сжал их железно, холодно, сжимая мышцы до боли.       — Готовься, — прошептал он. — Будет очень, очень больно. Процесс малоприятный.       Палочка Поттера медленно коснулась его виска, и Драко почувствовал, как по всему телу катится ледяной всплеск дрожи. Холодный свет от кончика дрожал, отражаясь в мокрых от слёз глазах Малфоя. Сердце его билось так, что казалось, вот-вот разорвёт грудь изнутри. Каждый мускул сжался, голова горела. Внутри что-то вспыхнуло: истощение сменилось дикой вспышкой энергии. Он не мог вырвать ногу — соревноваться с силой Поттера не считалось возможным, но локоть, вопреки всему, выскользнул и ударил прямо по солнечному сплетению Блейза.       — Вы оба ненормальные, — заорал Малфой от отчаяния и страха, пока Забини чуть скрючился, надрывно кашляя от крепкого удара. За дверью Гермиона замерла на долю секунды, а затем забила с новой силой — удар, заклинание, ещё удар, — в панике пытаясь прорваться. — Вы знаете, что я с вами сделаю?       Друг многозначительно хмыкнул ему на ухо, зашелестев своим лимонным халатом. И Драко, воспользовавшись короткой заминкой, вновь крепко дёрнулся, но в этот раз уже безнадёжно. Палочка, приложенная к его виску, мерзко холодила кожу.       — Поттер, не вздумай! — Выдох сорвался в резкое, почти звериное шипение. — Я отрежу тебе член нахрен, чтобы ты никогда больше не притрагивался ко мне.       Слёзы ярости блеснули на его светлых ресницах. Гарри лишь чуть, почти небрежно, поднял брови — ленивое спокойное движение человека, который для себя уже всё давно решил. Драко снова рванулся, сорвав палочку с виска, заставив руку Гарри дрогнуть, хоть и едва заметно.       — А тебе, Забини, сука, я вырву твой гнилой язык и засуну тебе же в задницу. — Процедил он, сердце колотилось так, что казалось, спокойно перекрывает его крики.       Блейз только драматично втянул воздух, словно наслаждаясь этой бурей эмоций, и на мгновение замер — холодный, собранный, слишком целительский.       — Ты же сказал, что он обессилел, — протянул Забини, почти жалобно, как целитель, которому подкинули капризного пациента. Но уголки его губ дрогнули в молчаливом удовлетворении.       Он, наконец, извлёк палочку. И без предупреждения из её кончика рванулось мягкое, тёплое, будто обманчивое свечение. Оно разлетелось вокруг, осыпало комнату золотой пылью, накрыв Драко плотной, вязкой, почти бархатной вуалью.       Блондин обмяк мгновенно. Словно все сухожилия в теле резко перерезали. Голова упала на плечо Блейза, тело стало мягким, текучим. Как если бы из него высосали всю волю, ярость, сопротивление. Забини удерживал его крепкими пальцами — и Драко повис в его руках как безжизненная вещь. Лишь грудная клетка неровно, резко, судорожно вздрагивала от рыданий.       Гарри сидел неподвижно. Он смотрел на Драко — на его глаза, серые и блестящие от слёз, полные ужаса и мольбы — и что‑то внутри Поттера болезненно смялось, сжалось, треснуло. Это ощущение медленно, ледяным маревом потекло по позвоночнику — вязкой мерзкой дрожью, и поднялось выше, к горлу, будто пытаясь перекрыть ему воздух. Тугой ком встал под гортанью, слишком знакомый — тот, что приходит перед неправильно принятым решением.       Что‑то внутри него хрустнуло — словно кто-то сдавил, разломал, добил остатки от его сердца. Он вынудил себя не слушать этот хруст. Не чувствовать, как ломается что-то важное. Не думать об этом. Не думать о том, что поступает неправильно.       — Гарри… — Драко едва сумел выдавить слова, словно каждый звук вырывался из груди, раздирая её изнутри. Голос звучал хрипло, срывался, тонул в бездне отчаяния. — Не делай этого, прошу…       Он сомкнул глаза на долю секунды, будто пытался нырнуть в темноту, спрятать там всё, что нельзя отнять, всё, что хранит в себе остатки прошлого. Ресницы разлепились с невероятным усилием, каждое движение давалось огромной тяжестью.       — Не стирай его, — выдохнул он, губы дрожали, голос почти сорвался в приглушённый шёпот. — Не забирай у меня воспоминания о… нём.       Блейз поднял пустую склянку, встряхнул в воздухе, будто призывая к действиям и говоря: хватит сентиментальности, время вышло.       — Я буду с тобой… сам… — Прошептал Драко, и это «сам» прозвучало, как отчаянная сдача, как капитуляция душой. Слёзы катились крупно, тяжело, стекали по скулам, по вороту одежды, падали на кожу. — Я буду рядом, Гарри, правда, только… только не делай этого.       Его живые, беззащитные глаза пытались поймать изумрудный взгляд напротив — умоляли, цеплялись за шанс, за крошечное сомнение, за возможность остановить то, что уже не остановить. Но Поттер упорно не смотрел на него, сосредоточившись только на палочке в своих пальцах.       — Я люблю тебя, Гарри, слышишь? Люблю, только пожалуйста…       Кончик палочки продолжал висеть у виска, холодный, неумолимый. Драко, безвольный, с отчаянным, почти пустым взглядом, запрокинул голову к потолку, будто сдаваясь самой тьме внутри себя.       Все его мысли растворялись в воспоминаниях о Теодоре. Его карие глаза — с медовым отливом, тёплые, внимательные, смотрели на него мягко, почти шутливо. Его низкий, тихий смех, который всегда подкатывал изнутри, как спокойная волна, ещё свежо отзывался в ушах Драко. Древесный шлейф парфюма, что остался на пальцах, на воротнике, словно жил своей жизнью, заполнял каждый уголок памяти, каждый нерв, каждую дрожащую клетку тела.       Пальцы сжались в кулаки, ногти слабо царапнули по ладони, всё тело дрожало, будто тростинка на ветру, готовая сломаться. Малфой ненавидел себя. Ненавидел за то, что так и не смог поговорить с Ноттом. За то, что избегал его умоляющих, усталых глаз, за то, что вместо объяснений просто ушёл — тихо, молча, оставив растерянного Теодора в пустом, холодном доме.       Палочка Гарри треснула в пальцах. И Драко склонил голову к нему — конечно, Поттер считывал все его мысли. Короткий проблеск надежды вспыхнул, а затем рухнул мгновенно, когда Гарри откинул от себя обломки и уверенно перехватил палочку Блейза.       В этот раз не было мелких движений, не было пауз, не было шанса отдышаться. Кончик палочки уверенно вонзился в висок, вытягивая первую тонкую нить воспоминаний, и Драко издал приглушённый, полный боли резкий стон, от которого дрожь пробежала по всему телу.       Его голова готова была разорваться — словно что-то острое и тупое царапало череп изнутри; образы теряли форму, смешивались, растворялись в серой, безжизненной пустоте. Глазные яблоки прострелило резкой пронзительной болью, словно их сдавили пальцами. Звуки стали далёкими, пустыми, сердце сжалось в ледяных тисках боли.       Забини наблюдал с холодным интересом, как Гарри настойчиво срывал тонкие серебряные нити из виска блондина, стряхивая их в пузырёк. Каждая нить — кусок души, искра, мгновение тепла и близости, теперь закупоривались в холодной безжизненной склянке. Драко постепенно терял сознание, пока слабела внутренняя дрожь и все реже и реже доносились набаты сердца. Страх, боль, утрата постепенно развеивались, оставляя странную глухую пустоту.       Когда последнее воспоминание, вместе со всей болью, надеждой, нежностью и любовью, было вытащено, Поттер с молчаливым выражением лица запечатал пузырёк и передал его Забини. Тот, в свою очередь, выскользнул и встал с постели, тут же пряча склянку в своём кармане.       — Проспит пару часов, — спокойно бросил он, но Гарри не слышал. Его руки дрожали, когда он аккуратно уложил Драко на постель. Большими пальцами он провёл по его бледному лицу, сметая последние следы горячих слёз.       Блейз открыл дверь — и почти мгновенно на него обрушилась Гермиона. Она вцепилась ему в халат, пальцы белели от силы сжатия, тело прижалось к его груди. Волосы её были растрёпанные, спутанные, падали на плечи, скатывались по спине. Палочка дрожала в руке, зубы стиснулись, а глаза сверкали кипящей яростью. Сначала взгляд её впился в Забини, затем с лёгкой дрожью перевёлся на спящего Драко.       — Что вы, чёрт побери, натворили, — с расстановкой выдохнула она, все так же сжимая халат мужчины в пальцах. Её глаза метались по комнате. — То, что вы сделали — незаконно. Оба полетите в Азкабан. Особенно ты, Гарри.       Гарри отвернулся. Лицо было мёртвым, пустым, лишённым эмоций. Ни радости, ни боли, ни злости — только холодная, безмолвная пустота. Он откинулся на спинку постели, сжимая пальцы блондина в своей руке так, будто держал чужую хрупкую жизнь; и беззвучно смотрел на дрожащие ресницы Малфоя, на остатки слёз, высохшие на коже.       Блейз коротко ухмыльнулся и взял девушку под локоть, выводя её обратно в коридор и плотно притворяя за собой дверь. Он скрестил руки на груди, склоняя голову на бок и рассматривая Грейнджер сверху-вниз — изучающе, со странной смесью интереса и насмешки в глазах.       — Забини, работать целителем со сломанными коленями тяжело, — начала Гермиона предупреждающим тоном, хватая его за плечи и пытаясь встряхнуть. — Но работать целителем в тюремном заточении — ещё хуже. Понимаешь о чём я?       Блейз аккуратно, почти театрально отнял её руки от своих плеч, пальцы скользнули по влажной ладони Гермионы, слегка цепляясь за кожу, оставляя холодок на разгорячённой коже. Он мягко глянул на неё, но на лице осталась язвительная улыбка, которая играла на нервных окончаниях, заставляя дрожать плечи девушки.       — Нет поводов для тревоги, Грейнджер, — прошептал он низким, вязким голосом, будто растягивая каждое слово, смаковал на языке, — всего лишь пять лет его воспоминаний исчезли. Он справится. Если, конечно, не сломается окончательно.       Рука мужчины нырнула в карман и достала пузырёк с воспоминаниями, слегка потряхивая его. Серебряные нити внутри медленно качались, отражая тусклый свет, словно живые дрожа в стекле, удерживая целую жизнь в своих холодных изгибах.       Гермиона мгновенно дернулась, пальцы рванули к стеклу, дрожащие, но решительные. Она едва коснулась поверхности — ногти оставили легкие царапины на холодном стекле. Дыхание было прерывистым, жарким и резким; кровь стучала в её висках, глаза метались с лица Блейза на дрожащие нити.       — Ты ещё поддакиваешь ему! — Вспыхнула она, всё так же крепко сжимая в пальцах лимонный халат. Её злое непрерывное дыхание било в шею мужчины, а карие глаза метались с его лица на заточённые в стекле воспоминания. — Он привёл его сюда насильно, запер и лишил памяти! Он не здоров, Забини, и ты позволяешь ему измываться над своим другом?       Блейз скользнул пальцами по её талии, прижимая к себе, и лёгкий холодок его прикосновения смешался с жаром её тела. Щёки Гермионы вспыхнули, грудь вздрогнула, дыхание сбилось — пальцы почти касались стекла, но склянка оставалась вне досягаемости, дрожащая под лёгким нажимом.       — Поттер здоров, Грейнджер, — его голос был мягким, ласковым, почти соблазнительным, — просто невероятно одинок в своей боли. А Малфою лучше забыть, что он пережил последние годы, м? Пусть страдает меньше. Пусть дышит легче, так ведь?       — Отдай мне воспоминания, сейчас же, — ледяным, ровным голосом сказала Гермиона, пальцы снова рванули к пузырьку. Но Блейз чуть игриво поднял руку выше, оставляя стекло в воздухе, словно дразня. — Я заберу у тебя склянку, Забини, и пойду с ней к Нотту. В Визенгамот.       Мужчина склонился к ней чуть ближе, темные глаза сверкнули, губы дерзко скривились в ироничной насмешке.       — Дай подумать… м-м-м… нет, — медленно протянул он, выпрямляясь, — разве что за поцелуй, Грейнджер. Поцелуешь — и получишь.       Гермиона долго не раздумывала. Она вдохнула коротко и резко, сердце бешено стучало — кулак неожиданно крепко сжался. Рывком она ударила его в солнечное сплетение. Туда же, куда прежде локтем попал Драко. Блейз хрипло застонал, согнулся пополам, но смех прорезался сквозь боль, низкий и тягучий, смеясь от боли и удовольствия.       — Пошёл к чёрту, — вырвалось у девушки, пальцы мгновенно ухватили пузырёк. Пот покрывал ладони, сердце бешено колотилось, дыхание рвало лёгкие, но ярость придала ей внезапную силу и решимость. Она открыла рот — хотела выдать ещё одну колкую, ледяную фразу, ещё одну угрозу, ещё один рывок ярости, но стало слишком поздно.       Безнадёжно, нелепо поздно.       Склянка на мгновение легла в её ладонь — горячую, влажную от пота, дрожащую, едва ощутимо коснувшись кожи и сразу же выскользнула. Казалось, само стекло намеренно ушло от неё, как нечто живое, склизкое, насмешливое.       Глухой, насыщенный треск пронзил воздух, будто ломалось не стекло, а что-то в груди самой Гермионы. Осколки разлетелись, блеснув острыми холодными гранями. Серебряные нити — такие неживые и такие хрупкие — вспыхнули тусклым мерцающим светом. Они дрожали лишь долю секунды и начали медленно таять. Оскорбительно медленно.       Гермиона дёрнулась — инстинктивно, рефлекторно, на одной чистой панике — ладони царапнули воздух, пытаясь собрать ускользающие нити, сжать их, удержать. Но они уже расплылись в тонкие щели между досок, оставляя лишь разбитую пустую склянку. Очень пустую.       — О-о-о, — протянул Блейз, сдавленно фыркнув.       Он прикрыл рот ладонью, но не для того, чтобы скрыть смех, а чтобы сделать его ещё тише, ещё язвительнее. Смех дрожал в его плечах; он спокойно откинулся спиной на дверной косяк, будто наблюдал за театральным спектаклем, поставленным специально для него одного. И взгляд его был что-то между хищным интересом и искренним удовольствием от чужой беспомощности.       — Ну вот, — тягуче выдохнул он, слегка наклонив голову. — Теперь точно всё.       Гермиона стояла над осколками, плечи её вздымались от неравномерного дыхания. По шее к ключицам медленно поднимался яркий, унизительный румянец — тот, что рождается не из чувств и смущения, а из бессильной беззащитной ярости.       Карие глаза на миг закрылись. Слишком долгий, слишком болезненный миг. Ноздри дрогнули — она втянула воздух, полный запаха пыли, древесины и раздавленного стекла. Пальцы бессильно опустились вдоль бёдер, дрожь в них всё не унималась. А тишина вокруг стала тягучей, почти вязкой, как будто сама комната давила на неё.       Блейз лениво скользнул по ней взглядом сверху-вниз, уголок губ чуть ласково приподнялся.       — Куда ты там собиралась? В Визенгамот, к Нотту? — Шепнул он сладко-злым голосом. — Удачи.

***

      Череп будто трещал по швам — глухая, раскалённая боль рвала голову изнутри, давила на лобную кость, словно кто-то изнутри медленно вдалбливал туда раскалённый ржавый гвоздь. Виски пульсировали резкими толчками, каждый стук отдавался громким звоном в ушах. Казалось, температура поднималась с каждой секундой — кожа была горячей, липкой, пульсирующей.       Тело пылало. Не жаром, нет, а болезненным, лихорадочным огнём, который обжигал кожу даже под одеялом. Особенно тянуло бедро — там боль была плотной, тяжёлой, невыносимой. От неё словно немела вся нога разом, парализуя за собой и всё тело.       Драко слабо втянул воздух сквозь зубы, зажмурился сильнее, веки его содрогнулись. Пальцы сами метнулись к вискам, к лбу, к затылку — будто он мог сжать руками собственную боль, удержать её в ладонях, хоть немного утихомирить. Он уткнулся лицом в подушку, чувствуя шершавую ткань, намокшую от старых слёз; и тихий, сдавленный стон сам сорвался с губ. Боль была нестерпимой.       Мышцы стягивались мерзко, туго, не слушались, словно были вовсе не его. Щиколотки ныли странным глухим ощущением — будто их кто-то недавно перехватывал руками и давил до синевы. Он попытался пошевелиться, хотя бы вытянуться, чтобы сбросить с себя оцепенение, но тело отозвалось слабой дрожью.       Ресницы не открывались, будто были склеенные и тяжёлые. Кончиками пальцев он коснулся щёк — кожа была сухой. Подушечки пальцев нащупали выгоревшие дорожки, оставшиеся там от слёз. Он не помнил, что мог плакать. Из-за чего ему приходилось плакать. Он вообще не помнил ничего. Когда веки наконец дрогнули и поддались, мир ворвался в сознание болезненным светом. И первым, что он увидел — первой формой, первым цветом, первым взглядом — были изумрудные глаза напротив.       — Доброе утро, — сказал Гарри.       Он осторожно поднёс влажное прохладное полотенце к лицу Драко, — вода пахла горьким лекарством, и мягким движением стал стирать высохшие следы слёз, невесомо касаясь его скул.       Драко резко дёрнулся, пальцы мгновенно сомкнулись на его запястье — хватка его была слабая, но инстинктивная, почти нервная. По внезапной напряжённой дуге плеч, по тому, как выдох замер в груди, можно было заметить, как Гарри молниеносно напрягся. Его пальцы на мгновение остановились, будто он боялся сделать что-то ещё хуже.       Забини предупреждал его, очень-очень хорошо предупреждал, что извлечение памяти может раскрошить психику на осколки. Почти свести с ума, отнять личность и оставить пустую душу. И Гарри прекрасно знал это на своей собственной шкуре. Последствия до сих пор жгли ему всё его нутро. И всё равно сделал так, как сделал. Слепо понадеялся на удачу, которая годами его подводила, кусала, смеялась ему в лицо.       И сейчас перед ним были лишь два пути. И оба невероятно чудовищные.       Первый был обречённым, провальным: Драко мог проснуться с рассыпанным рассудком. Помутнение, разрывы между мыслями, пустые провалы, невозможность собрать себя обратно. И тогда — эта мысль была почти издевательской, — они оба станут теми самыми безумцами, которых все предпочтут избегать. Это было настолько комично и абсурдно, что Поттер едва ли удержал обреченный стон.       Второй был не лучше. Возможно хуже для самого Гарри, но не для Драко. Брюнет мог по счастливой случайно вырвать намного больше, чем требовалось. Задеть его воспоминания гораздо глубже. Гораздо дальше. Мог вычеркнуть не только Нотта, но и себя. И тогда всё кончено заранее, без вариантов. В данном случае Драко медленно, с трудом, но уверенно оттолкнёт его руку. Шатко, но самостоятельно поднимется с постели. Пройдёт мимо, даже не задержав на нём взгляда. Или, может, ударит его напоследок, от захлестнувшего отвращения. И безвозвратно навсегда уйдёт.       И Гарри отпустит его и примет это так же молча, как принимает любые удары судьбы. Это будет выбор Малфоя — человека, который больше ничего к нему не чувствует. И Гарри уже мысленно обещает себе, что пойдёт дальше. На работу, по делам, в свою обычную пустую жизнь. Без вздохов, криков, истерики. С одной кривой горькой мыслью — что лучше бы он умер.       — Что… — Сорвалось с губ Драко, и он поддался вперёд, обхватывая лицо Гарри руками. Прохладные пальцы — лёгкие, с едва заметной дрожью — легли на горячие скулы Гарри. — Какого Мерлина… когда ты успел обзавестись ещё одним шрамом? Поттер, ты просто ходячая катастрофа. Безнадёжная.       Он навис над Гарри, коленями вдавливая матрас по бокам, локтями упираясь в его грудь так, что Поттеру пришлось сделать глубокий выдох. Драко смотрел придирчиво, сосредоточенно: взгляд бегал по каждой линии лица, по царапинам, по синеве под глазами, по старому шраму на линии челюсти. Не удовлетворившись лишь этим, он рванул футболку Гарри вниз — почти с раздражением, почти с паникой — оголяя ключицу, шею, грудь.       И резко замер. Выдох вырвался резким, рваным, будто кто-то грубым ударом выпустил воздух из лёгких блондина.       — Робардс, — прорычал он так низко и так яростно для человека, который ещё минуту назад едва держался в сознании. — Наглый, тупоголовый, бесполезный сукин сын. Я шкуру с него спущу за это.       Гарри мягко, почти осторожно, почти нежно, настолько, насколько позволяла ему собственная напряжённая, дрожащая от волнения грудь, перехватил Драко за талию и прижал к себе. Его горячие крепкие ладони легли на тонкую ткань пижамы так уверенно, будто он боялся одного-единственного: что стоит ослабить хватку, и Драко сорвётся, вырвется вперёд и пойдёт крушить Аврорат собственными руками.       Счастливого смеха не было. Радости тоже. Он даже не попытался улыбнуться. Вместо этого дикое облегчение накрыло его так внезапно, что Гарри едва громко не застонал. Оно пронзило грудь, поднялось к горлу и перехватило дыхание настолько, что лёгкие сжались.       Впервые за слишком много лет что-то обернулось не против него. Не разломило, не отняло, не ударило в спину. Впервые упрямая жестокая судьба не добила его. А будто смилостивилась. Дала крошечный, почти нереальный шанс.       Поттер почувствовал, как в груди что-то болезненно ёкнуло — тепло смешалось с болью, благодарность с ужасом, и всё это ударило так сильно, что глаза защипало. Он моргнул, почти грубо, пытаясь прогнать ненужную слабость. Но ком в горле только рос.       — Всё в порядке, Драко, — тихо, почти сипло сказал Гарри, уголком губ выдавая слабую попытку улыбки. — Мне не больно.       Голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. Но Малфой этого не заметил — слишком поглощённый тем, чтобы цепляться за его футболку дрожащими руками, будто боясь что стоит моргнуть и на мужчине появятся новые шрамы и порезы.       — Не больно? — Фыркнул он, саркастически выгнув бровь. — Отлично. Сейчас исправлю.       Драко наклонился и впился в губы Поттера, жёстко и раздражённо, с тем самым характерным прикусыванием, словно хотел наказать его за что-то, что ещё не успел вспомнить или придумать. Его губы были горячими, сухими, требовательными; зубы цеплялись за нижнюю губу Поттера, оставляя лёгкое, саднящее жжение.       Тело Малфоя было слабым, обмякшим, но в этом поцелуе бушевала такая неумолимая, знакомая сила, что Гарри едва успел вдохнуть. Он узнавал её до боли чётко: ту самую энергию, что кипела в Драко, когда он шёл на задание, когда спорил, когда швырял свои гневные реплики, когда смыкал пальцы на его руке, заставляя замолкнуть.       Гарри поднял руку и мягко провёл ладонью вдоль его спины. Его пальцы, чуть подрагивающие, пересчитали позвонки один за другим, ласково оглаживая тонкие лопатки, талию. Под кожей всё так же дрожали мелкие мышцы: то ли от слабости, то ли от эмоций, то ли от желания, с которым Драко едва справлялся.       Блондин углубил поцелуй нетерпеливо, почти голодно, и его требовательные холодные пальцы тут же скользнули под футболку Гарри. Он потянул ткань вверх, будто хотел сорвать её, как вдруг внезапный звук разрушил эту тягучую томительную тишину.       Снаружи что-то громко, звонко разлетелось на осколки — стекло размазалось по дереву, часть, судя по звукам, отлетела в стену. Следом же раздался нетерпеливый женский вскрик, слишком резкий и раздражённый. За ним упал мужской, едва сдерживаемый низкий смех. Громкий, почти наглый.       Драко, неохотно, словно его вырвали из сладкого сна, приподнял голову и скосил глаза в сторону двери.       — Гермиона и Забини, — прокомментировал Гарри, почти со вздохом обречённости, и тоже бросил взгляд в ту сторону. Смех внезапно оборвался, будто его перекрыли ладонью, и что-то тяжёлое ударилось об пол с глухим треском. — Похоже, она его всё-таки убивает.       — Вполне заслуженно, — хмыкнул Драко, оборачиваясь обратно и наклоняясь чуть ниже. Его серые, глубокие, живые глаза без той пустоты, которой Гарри боялся до дрожи, скользнули по его лицу. В уголках губ дрогнула короткая, теплая улыбка. — Но, по правде говоря, меня сейчас интересуют вещи куда важнее.       Он наклонился ближе, почти касаясь губами угла рта Гарри, и выдохнул, лениво, с чуть издевательской мягкостью:       — А именно ты, Поттер.