Наследники руин

Часть 1. Бен

1980 год. За несколько дней до падения. Пятница! Слава Богу, пятница! Бен Райли, двадцати семи лет от роду, с унылым видом волочил ноги по тротуару. Строительство — это, конечно, не интеллектуальный труд… хотя постойте, иногда нужно было додуматься, как присобачить вон ту хрень к этой штуковине, чтобы не рухнула. Но, в основном, это была тяжелая физическая работа, и его мышцы отчаянно молили о пощаде. О выходных, о пиве и о горизонтальном положении на диване. Последнее, пожалуй, перевешивало даже пиво. Наверное. Он снова подсчитал в уме оставшиеся до зарплаты дни. Хреново. После развода еле-еле сводил концы с концами. Алименты, аренда этой дыры, которою Бен называл домом, продукты — деньги утекали сквозь пальцы. Ещё и Лиза (бывшая, будь она неладна) опять начала ныть про долг за прошлый месяц. «Эмили нужна новая куртка на осень, ты же понимаешь…» Эмили. Одна мысль о ней заставила Бена невольно улыбнуться. Пять лет — маленькая копия его самого, только с глазами Лизы. Завтра нужно её забрать. Бывшая звонила сегодня утром, канючила что-то про вечеринку у подруги и просила посидеть с Эми. Поворот на его улицу. Тусклый свет редких фонарей выхватывал из темноты грязные витрины запертых наглухо магазинов, разбитую плитку тротуара, граффити на стенах, обещающие расправу каким-то маглам. Район не то чтобы опасный, а так… выцветший. Но в последнее время по новостям только и твердили про беспорядки, вандализм, террористические атаки, сектантах в масках и балахонах. Особенно на окраинах. Говорили, люди сходят с ума — набрасываются на других, кричат что-то несвязное. Власти винили новые наркотики, радикальные группировки. Бен плевался. Ему бы с алиментами разобраться, да куртку дочери купить. Он поёжился. Холод такой, что кости ломит. Будто в ледяную воду нырнул. Даже для Лондона такой холод в середине июня казался неуместным. Дыхание обжигало горло, превращаясь в пар. Он потёр руки, пытаясь согреться, и тут его накрыло. Тоска. Не просто грусть, а вселенская, давящая тоска. Как будто вся радость, всё светлое, что было в жизни, разом куда-то исчезло. Дышать стало тяжело, в груди сдавило. «Нельзя… Нельзя так раскисать,» — промелькнула у него мысль. Эмили. Надо завтра забрать Эмили, купить ей эту чёртову куртку. Она ждёт. Мысли о дочери будто немного развеяли эту тьму, и Бен двинулся дальше. До дома осталось всего ничего. Из-за угла, из тёмного прохода между домами, послышались невнятные, волочащиеся шаги. Хриплое, булькающее дыхание, в котором слышался свист и клокотание. Инстинкт кричал — беги. Гордость бормотала — мужик ты или кто. Он сжал кулаки в карманах толстовки, сделал шаг вперёд и резко свернул за угол. На него налетела тень. Бен едва удержался на ногах. Человек в порванном плаще врезался в него, схватился за его грудки дрожащими пальцами. От него пахло сыростью подвала и чем-то тошнотворно кислым, гнилым. — Эй, — буркнул Бен, пытаясь отстраниться. Лицо незнакомца было восковым, серым. Глаза мутные, с расширенными зрачками смотрели сквозь него. Губы, потрескавшиеся, синие, шевелились, но звуков не было. — Вам помочь? Что с вами? — спросил Бен, уже чувствуя, как в животе зарождается неприятная, липкая волна тревоги. Незнакомец качнулся вперёд и закашлял. Это был хриплый, булькающий спазм, вырывающийся из самой глубины лёгких. На губах выступила пена, розовая от крови. Бен отпрянул, но несколько тёплых, липких капель брызнули ему на щёку, попали в глаз. — Чёрт! — выругался он, резко оттолкнул незнакомца. Тот отлетел к стене, сполз по ней, продолжая беззвучно трястись в кашле. Теперь Бен разглядел — на шее, из-под ворота, тянулись тёмные, почти чёрные прожилки, словно трещины на высохшей земле. Страх сдавил горло. Бен вытер лицо рукавом, смахивая противную влагу. Глаз щипало. — Вам вызвать скорую? — крикнул он, но человек у стены не шевелился, только тихо хрипел. Бен отступил на шаг, потом на второй. Сердце колотилось где-то в ушах. «Не моя проблема» — подумал он, и пошёл прочь, сначала быстрым шагом, затем побежал. Дома он ворвался в ванную, открыл кран, стал смывать с лица остатки крови и слюны. Отражение в зеркале — бледное, глаза округлены. «Просто бомж, больной бомж», — убеждал он себя. «Надо будет завтра купить антисептик». Усталость взяла своё, и он рухнул на диван, не раздеваясь. Засыпая, он слышал приглушенные вопли сирен где-то вдалеке. «Опять эти чёртовы террористы-сектанты…» — пробормотал он и провалился в глубокий сон.

***

Бен проснулся с ощущением, будто его накануне переехал асфальтовый каток. Голова была тяжёлой и ватной. Веки слипались, он с усилием открыл глаза и уставился в потолок. Он лежал на диване, всё ещё в рабочих штанах. Свет раннего утра, серый и гнусный, пробивался сквозь немытое окно. Шевелиться не хотелось. Совсем. Каждая мышца ныла знакомой, но какой-то особенно глубокой усталостью. «Перетрудился на этой чёртовой стройке», — лениво констатировал мозг. Он не вставал, просто протянул руку к журнальному столику, покрытому слоем пыли и кругами от стаканов. Пальцы нащупали пульт. Нажал кнопку. Телевизор ожил, разбудив квартиру ярким светом. На экране возникла серьёзная женщина в строгом костюме. — … продолжаем освещать инцидент в историческом районе Лондона, — говорила ведущая новостей, с застывшей улыбкой. — Силы правопорядка подтверждают, что нападение произошло около полуночи на Леденгольском рынке. По предварительным данным, группа лиц в масках в виде черепов использовала самодельные взрывные устройства, похожие на мощные петарды или светошумовые гранаты. В результате паники и последующего пожара пострадало несколько исторических пабов. Камера показала обгоревшие фасады, витрины, завешанные брезентом. Бен моргнул, медленно соображая. Черепа. Опять эти придурки. В последнее время они всё чаще мелькали в сводках — то странные взрывы без осколков, то вспышки зелёного света, который свидетели описывали как «неестественный, колдовской». Власти говорили о новом виде терроризма, о психотропном газе, о массовых галлюцинациях. Бен в это не вникал. — Три человека погибли на месте, — продолжала ведущая. — Десять госпитализированы с травмами различной степени тяжести. Скотленд-Ярд просит свидетелей… — Грёбаные террористы, — хрипло пробормотал Бен и снова нажал кнопку. — Идиоты. Остановился на каком-то старом ситкоме с заезженной смеховой дорожкой. Яркие, неестественно весёлые люди на экране суетились по кухне, кричали друг на друга, говорили шутки, которые Бен не слышал. Он просто уставился в экран, свет от него мерцал, отбрасывая тени. Слова актёров долетали до него обрывками, лишёнными смысла, превращаясь в белый шум. Он не следил за сюжетом. Он просто существовал, погружённый в тягучую, апатичную муть. Мозг работал на низких оборотах, как старый двигатель на холостом ходу. Мысли плыли густым, вязким потоком: куртка для Эмили… алименты… Лиза опять будет звонить… надо бы встать, сходить в душ, может, кофе сварить. Даже пиво, вчера желанное, сейчас казалось лишней тратой сил на то, чтобы дойти до холодильника. Он прикрыл глаза, но через секунду снова открыл, потому что под веками начинало темнеть и плыть. Лучше тупое, яркое мельтешение с экрана. Он лежал и смотрел, как люди в телевизоре смеялись, целовались, разливали чай. Его собственные руки лежали неподвижно на груди. Он не чувствовал голода. Только глухую, ноющую ломоту в костях и странный холод внутри, который не рассеивался, несмотря на спёртый воздух комнаты. Где-то снаружи, за окном, проехала машина с громкой сиреной. Бен даже не вздрогнул. Его взгляд скользнул к окну, затем вернулся к экрану. Теперь там шла реклама какого-то йогурта. Женщина с безупречной улыбкой зачерпнула ложку белой массы. Бена слегка замутило. Он отвернулся, уткнувшись лицом в подушку. Под невнятное бормотание из телевизора, он снова задремал, проваливаясь в беспокойное забытье, где обрывки новостей, лица из ситкома и окровавленный незнакомец смешались в кошмарную кашу. Из забытья его вырвало пронзительное, назойливое дребезжание телефона из коридора. Бен застонал, прижав ладони к лицу. Пальцы были странно одеревеневшими, будто чужими. Он съехал с дивана и рухнул коленями на пол. Опираясь на тумбочку, он поднялся. Комната поплыла перед глазами, накренилась, потом встала на место. Каждый шаг отдавался пульсацией в висках. Он побрёл в коридор, цепляясь за косяки. Пахло чем-то сладковатым и затхлым, будто подгнившие фрукты. Его собственным потом. Бен сорвал трубку с рычага. — Алло? — Где ты пропадаешь?! — в ухо вонзился визгливый голос Лизы. — Мы же договаривались, что ты заберёшь Эми сегодня утром! Уже обед! Она от окна не отходит, тебя ждёт! Бен попытался откашляться, чтобы голос звучал твёрже, но кашель вышел густым, мокрым. В горле запершило. — Лиза… я что-то неважно себя чувствую. Температура, кажется. Давай отложим до следующих выходных? — Но вечеринка сегодня! — она не слышала его. — Вот ты как всегда! От тебя ничего не дождёшься! Ни денег, ни помощи с дочкой! Она же тоже твой ребенок! Она всю неделю ждала этой субботы, чтобы увидеться с тобой! Бен отвёл трубку от уха, поморщился. От её крика голова заболела ещё сильнее. В глазах потемнело. Он увидел своё отражение в зеркальце в прихожей — землистое, осунувшееся лицо, под глазами синеватые тени. И тот глаз… правый. Белок казался мутным, пронизанным тонкой паутиной красных прожилок. — Лиза, — перебил он, прижав трубку обратно. Голос прозвучал тише. — Я кажется, заболел. Подхватил этот… странный грипп. Ты же не хочешь, чтобы я Эмили заразил? На другом конце провода наступила тишина. Потом — шмыганье носом. — Нет, конечно, не хочу, — пробормотала она, и в её голосе впервые за долгое время пробилась не злоба, а что-то другое. Озабоченность? Страх? — Всё больше народу им болеет. У меня приятельница, Сара, вчера на работу вышла — жалуется, что знобит, голова раскалывается. А сегодня уже трубку не берёт. Мама её дозвонилась — говорит, бредит, кричит что-то непонятное. Страшная зараза. Ледяная струйка пробралась по позвоночнику Бена. Эпидемия. Это слово само всплыло из глубин памяти, из сводок новостей о необъяснимых «инцидентах». — Схожу в больницу, — выдавил он. — Слушай… в пятницу зарплата. Возьму выходной, заберу Эмили, куплю ей ту курточку, свожу куда-нибудь в парк. Ладно? Снова пауза. Потом вздох. — Хорошо. Про алименты не забудь. И… сходи к врачу. Срочно. Слышишь? — Слышу, — Бен кивнул в пустоту. — Передай Эми… что папа любит её. Он повесил трубку, и тишина, навалившаяся следом, оказалась гуще и тяжелее любого шума. Совесть, грызущая его обычно только по поводу денег и опозданий, теперь впилась острыми зубцами глубже. Перед глазами промелькнуло разочарованное личико дочки. Он посмотрел на свои руки. Они слегка дрожали. На запястье, там, где билась пульсирующая жилка, кожа казалась неестественно бледной, почти серой. А если приглядеться… Да, те самые тёмные прожилки, тонкие, как волоски, ползли от локтя вниз, к кисти. Такие же, как у того мужчины в подворотне. Страх, на время оттеснённый апатией и ссорой с бывшей, вернулся ледяной волной. В больничку. Надо дойти до больницы. Сейчас. Собрать себя в кучу и пойти.

***

Бен опёрся лбом о холодное стекло автобусной остановки. Царапины на нём слагались в узоры, похожие на те самые фиолетово-чёрные прожилки на его руке. Остановка была пустая, а автобуса всё не было. И это в субботу. По пустому проспекту изредка пролетали машины — слишком мало для выходного дня. Какая-то рыжая «Ниссан» замерла на светофоре, хотя горел зелёный. Бен присмотрелся. За рулем женщина навалилась вперёд на панель так, будто спит. Её плечо дёргалось. Несколько секунд, и зелёный сменился красным. Машина так и не тронулась. Рядом с остановкой, в закрытом киоске, кто-то громко, натужно кашлял. Звук был мокрый, клокочущий, не останавливающийся. Автобус так и не пришёл. Бен шёл пешком сорок минут, и каждый шаг отдавался в черепе глухим, ритмичным ударом, будто кто-то молотком бил по наковальне, вставленной между полушариями мозга. Район Паддингтона, обычно оживлённый особенно в выходные, был подёрнут странным полусном. Магазины закрыты, пабы опустели. На тротуаре у входа в метро сидел мужчина в пиджаке, обхватив голову руками, и тихо, на одной ноте, выл. Никто не подходил. Бен толкнул тяжелую стеклянную дверь, и волна звука, тепла и запаха ударила ему в лицо. Тишина снаружи была обманчива. Здесь, внутри, клокотал ад. Приёмный покой больницы Святой Марии встретил его хаосом, от которого зашатало ещё сильнее. Люди сидели на пластиковых стульях, стояли вдоль стен, лежали прямо на линолеуме, подстелив под себя куртки. Дети не плакали. Они тихо поскуливали, прижавшись к родителям, глаза широкие, стеклянные. Старик в пиджаке и галстуке беззвучно рыдал, уткнувшись лицом в ладони, его плечи судорожно вздрагивали. Рядом с ним женщина лет сорока, в чистой блузке, методично, с нарастающей силой билась затылком о стену. Тук. Тук. Тук. Никто не обращал внимания. Очередь извивалась змеей от регистратуры, теряясь в коридоре. Медсестра за стойкой — в простой хирургической маске и перчатках. Её глаза, были красными от усталости. Она монотонно повторяла в телефонную трубку: — Да, мы знаем. Да, мест нет. Говорю же — нет. Скорая не приедет. Сбейте температуру и ждите. Бен, заняв очередь прислонился к косяку, осматриваясь по сторонам. У многих были те же симптомы, что и у него: землистый цвет лица, мутные, воспалённые глаза. Были и те, кому повезло меньше — их трясло в лихорадке, они бредили, изрыгая бессвязные крики. Старики, взрослые, дети. Болезнь не щадила никого. Медперсонал сновал, пытаясь сохранить видимость контроля, но паника читалась в их глазах поверх марлевых повязок. Двое санитаров в жёлтых комбинезонах, похожих на костюмы химзащиты, осторожно грузили на каталку мужчину, который бился в судорогах. Его рот был раскрыт в беззвучном крике, а руки ногтями рвали на груди рубашку, обнажая кожу, покрытую чёрными прожилками. Каталку повезли к двери на которой крест-накрест была наклеена липкая лента. Рядом с Беном на стуле сидела девочка лет восьми, в розовом платьице с котиками. Она играла с куклой, беззвучно шевеля её пластиковыми конечностями. Мать девочки спала, запрокинув голову. На шее женщины, там, где пульсировала артерия, Бен разглядел знакомый узор. Тёмные, тонкие, как трещины на фарфоре, линии. Они ползли вверх, к линии челюсти. — Регистрация закрыта! Тяжёлых — направо, в красную зону! Лёгких — неотложка не обслуживает, ждите терапевта! — проорала медсестра за стойкой. Люди начали кричать возмущаться, медсестру хватали за халат, совали ей в лицо документы. Бен встал, сделал шаг вперёд, потом другой. Прошёл мимо девушки, которая гладила по голове своего сына и что-то тихо напевала. У мальчика были открыты глаза, зрачки расширены и не реагировали на свет. Мама пела. Тук. Тук. Тук — всё ещё билась головой о стену женщина в блузке. Бен миновал стойку регистрации. Кто-то протянул руку, чтобы остановить, но он прошёл мимо, не глядя. Его взгляд был прикован к дверям с красным крестом. Он видел, как из них выскочил санитар в полном защитном облачении, сорвал с себя респиратор и, обхватив голову руками, просто завыл, присев на корточки. Через секунду к нему подбежали двое других, подняли, увели. Мимо прошнел мужчина в военной форме, он пошатывался, в руке сжимал рацию, из которой шипели помехи и обрывки фраз: — …код красный, палата три… нужны наручники, срочно… кто может подойти ко входу, там привезли группу из школы… Мужчина остановился, уставился в пространство перед собой, взгляд скользнул по Бену, по девушке с ребёнком, по толпе в коридоре. В его глазах не было ни ужаса, ни отчаяния. Только пустота полного истощения, граничащего с отрешённостью. Он поднёс рацию ко рту, нажал кнопку. Его голос был тихим, хриплым, но он прозвучал на фоне всеобщего гула с леденящей ясностью. — Больница Святой Марии. Мы теряем контроль. Заражённых слишком много. Запросите… запросите армию. Или полицию. Кого угодно. Бен стоял, не двигаясь. «Запросите армию». Это были не беспорядки. Не терроризм. Не эпидемия гриппа. Это было что-то иное. Что-то, что уже здесь, в этих стенах, перестало быть отдельными случаями. Бен понял, что в больницу он опоздал, здесь ему не помогут, нужно выбираться. Приглушённый гул приёмной разорвался первым воплем из-за дверей с красным крестом. Нечеловеческий, протяжный, раздирающий глотку звук, в котором смешались страх и невыносимая боль. Потом — второй, третий. Крики слились в оглушительную какофонию, в которой уже невозможно было различить отдельные голоса, только один сплошной животный рёв. Все в приемной замерли. Двести человек, объединённые одной болезнью, вдруг онемели, уставившись на дверь с красным крестом. Бен сглотнул вязкую слюну, попятился, ощущая, как по спине пробегает ледяной пот. Внезапно крики оборвались. Воцарилась звенящая, мёртвая тишина, было слышно шипение перегоревшей лампы где-то на потолке. Кто-то в толпе охнул. Кто-то зашептал молитву. Эта тишина была страшнее любого крика. Двери с красным крестом не просто распахнулись — они взорвались вовнутрь приёмного покоя, вырванные с петель одним сплошным напором тел. То, что хлынуло наружу, уже не было людьми. Человек в разорванном больничном халате вцепился зубами в шею медсестры, та захрипела, кровь алой дугой брызнула на стойку ресепшена. Старик в пиджаке даже не успел вскрикнуть. Санитар вцепился ему в горло зубами. Хруст хрящей прозвучал приглушенно, словно ломали мокрую ветку. Они набрасывались на других, словно оголодавшие звери, вгрызались зубами в плоть. Бен в шоке замер, не в силах пошевелиться. Что это за зараза такая? Какое-то безумие? Бешенство? Но потом разглядел… пустые, мёртвые глаза. Ни капли разума, лишь животная жажда растерзать, убить. — Не бывает, — прошептал Бен. Голос сорвался. — Так не бывает. По коридору прокатился вопль, потом ещё один. Толпа в приёмной ахнула, как единый организм, и затем взорвалась движением. Женщина с ребёнком рванулась к выходу, роняя куклу. Девочка пронзительно заплакала. Кто-то толкнул Бена в спину. Он отлетел к стене, ударившись плечом о дверной косяк. Боль пронзила ключицу, но её тут же затопила волна чистого, животного страха. — ВЫПУСТИТЕ! Крик подхватили десятки глоток. Люди ринулись к главному выходу, сбивая друг друга с ног, падая, вставая по телам, затаптывая друг друга на смерть. Бен поднялся и его тут же понесло потоком. Он пытался удержаться на ногах, цеплялся за чужие плечи, но его несло как щепку в море. Впереди мелькнула спина военного — тот пробивался к стеклянным дверям первым. «Зомби не существует, — промелькнуло в голове. — Нет. Это бред. У меня температура. Я брежу». Солдат первым достиг дверей, с силой толкнул створку. Она поддалась. Прохладный воздух летнего дня ударил в лицо. Так близко… Надежда, острая и пьянящая, пронзила Бена. Он увидел улицу, машины. Свободу. Спасение. А потом — щелчок. Звонкий, металлический. Военный вставил ключ в замочную скважину снаружи и резко провернул. Толпа навалилась на стекло, но оно даже не задрожало. Какой-то мужик рванул металлическую урну с пола и со всей дури запустил в дверь. Удар оглушил, но на бронированном стекле не осталось ничего, кроме белёсой царапины. Оно было толстым, рассчитанным на хулиганов и беспорядки. Вторая, третья попытка. Кто-то схватил пластиковый стул, размахнулся. Удар. Ничего. Бен, прижатый к дверям обезумевшей толпой, пытался вдохнуть хоть немного воздуха. — Да что же ты творишь?! — крикнул он в отчаянии, не особо надеясь, что военный услышит его сквозь толстое стекло и крики толпы. — Выпусти нас! Люди рядом с Беном забили по стеклу кулаками, закричали: — Открой! Открой, сука! Где-то позади, в приёмной, перевернули тяжелую стойку регистратуры, звон разбитого стекла, чей-то последний, оборвавшийся крик. Люди, поняв бессмысленность попыток разбить дверь, начали метаться, ища другое спасение, но его не было. Военный стоял в пяти метрах от больницы. Он поднял левую руку, расстегнул манжет камуфляжной куртки, закатал рукав. На предплечье, четко было видно, даже сквозь стекло, свежий укус. Рваная рана, из которой сочилась тёмная кровь. Он смотрел на неё словно загипнотизированный. Затем медленно поднял глаза, встретился со взглядом Бена. В нём не было надежды. Только обречённое понимание. Медленно военный вытащил из кобуры пистолет. Он не стал искать выход, не стал звать на помощь. Он поднёс ствол к виску. Бен зажмурился, но звук выстрела, глухой и окончательный, проник даже сквозь толстое стекло и общий шум. Когда он открыл глаза, военный лежал на асфальте в неестественной позе, а тёмная лужа медленно растекалась из-под его головы. Бен упёрся лбом в стекло. На него медленно накатывало понимание. Не паника, не ужас — холодная, тяжелая, как свинец, уверенность. Щелчок замка был финальной точкой. Не будет никакой армии. Никакой помощи. Дверь не откроется. Он посмотрел на своё отражение в стекле — измождённое лицо, воспалённые блёклые глаза, тёмные прожилки, уже подбирающиеся к челюсти. Внезапно, с абсурдной ясностью, вспомнил яркую бирюзовую курточку в витрине магазина на Бейкер-стрит. Эмили прижалась носом к стеклу неделю назад: «Папа, смотри, как блестит!». Последняя мысль перед тем, как чьи-то пальцы впились ему в плечо и резкий, невыносимый запах гнили заполнил ноздри, была не о Боге, не о чуде, не о спасении. Она была о дочке. А потом пришла боль, и за ней — ничего.

Часть 2. Оливия

Неделей ранее. Лондон в тот день дышал спокойной летней прохладой. Воздух пах мокрым асфальтом, выхлопами старых автомобилей и зелёной травой. Оливия шла не спеша, наслаждаясь редким выходным. Лаборатория, микробы, отчёты — всё это осталось за толстыми стенами института. Сегодня её мир ограничивался скрипом собственных туфель по тротуару и тяжёлой, но приятной сумкой с покупками в руке. «Уголок», паб на окраине Вестминстера, Оливия была завсегдатаем этого уютного местечка. Здесь не было туристов, только местные, пара усталых прохожих. Оливия заняла столик у окна, заказала сэндвич с ростбифом и кружку тёмного эля. Покой был хрупким, почти осязаемым, как тонкая плёнка на поверхности молока. Она разворачивала салфетку, когда за окном что-то грохнуло. Из-за угла, плавно заполняя собой узкую улицу, выполз бронетранспортёр. Тускло-зелёная махина на колёсах. Обыватели замерли на тротуарах, разглядывая её с тем любопытством, в котором уже не было трепета, лишь привычная настороженность. Последние месяцы Лондон лихорадило от «беспорядков» — странных, кровавых вспышек насилия, которые объясняли то действиями сектантов, то неизвестными психоделиками в водопроводе. А ещё были эти леденящие душу новости о волнах паники, накрывающих целые районы, о людях, впадающих в кататонию или набрасывающихся на соседей с дикой яростью. Говорили о террористах, испытывающих новое оружие. Но оружие не оставляло никаких следов, кроме вспышек света. Дверь машины открылась. Сначала появился сапог, тяжёлый, подбитый стальной пластиной. Потом второй. Из чрева машины вышли двое. Не парадные гвардейцы, а солдаты в походном камуфляже, с автоматами, висевшими на груди. Старший, лет пятидесяти, с щёткой седых усов и усталым лицом. Младший — мальчишка, двадцати лет не больше. Они не громко переговаривались. Старший что-то показывал в небольшой папке. Их взгляды скользнули по окнам паба. Оливия невольно проследила за их взглядом, и в тот миг старший солдат посмотрел прямо на неё. Время не остановилось. Оно просто стало тягучим, как патока. Оливия поднесла к губам сэндвич, машинально откусила, но вкуса не почувствовала. Только сухость во рту и внезапный, липкий холод под одеждой. Солдаты вошли. Колокольчик над дверью прозвучал неуместно весело. Разговоры в пабе стихли. Все, от бармена до старика у пивного крана, смотрели на военных. Те, не обратив внимания на взгляды остановились возле барной стойки. Старший вновь заглянул в папку, затем кивнул младшему. Их сапоги отбивали чёткий, неспешный ритм по деревянному полу. Они шли прямо к её столику. Оливия опустила сэндвич на тарелку. Руки сами собой легли на колени. В голове пронеслась череда абсурдных мыслей: не оплатила парковку десять лет назад? Случайно захватила с собой из лаборатории пробирку с образцом? Они остановились возле её столика, перекрывая вид на улицу и свет из окна. — Миссис Скотт? — голос старшего был низким, без эмоций, только лёгкая хрипотца. Оливия кивнула, сглотнув комок в горле. — Мы из Отдела Чрезвычайных Ситуаций в составе Министерства Здравоохранения. Я — подполковник Шоу. Мой подчиненный, капрал Джонсон. Мальчишка стоял по стойке смирно, взгляд, устремленный куда-то мимо её плеча. — У вас выходной, понимаем. Но ситуация не терпит отлагательств, — продолжал офицер. — Ситуация? — наконец выдавила Оливия. — Я вирусолог. Если речь о вспышке гриппа… — Не грипп, — отрезал Шоу. Он открыл папку, достал чёрно-белую фотографию, положил её на стол перед ней. Снимок был зернистым, сделанным с плохого ракурса. На нём была запечатлена часть улицы, перекрытая полицейскими лентами. И фигура в оранжевом комбинезоне химзащиты, которая что-то грузила в чёрный мешок со значком биологической опасности. На земле рядом — размытое пятно, отдалённо напоминавшее человеческий контур. — Это Глазго. Три дня назад. У вас есть опыт работы с агрессивными некротизирующими патогенами. Агентству гражданской обороны нужна ваша консультация. Оливия смотрела на фото, и в голове уже завертелись шестерёнки профессионального анализа: масштаб, меры предосторожности, использование армейских подразделений вместо санэпидемслужбы. Но подполз и другой, глухой страх. Откуда они узнали о её старой, почти забытой диссертации по филовирусам? Почему приехали на бронетранспортёре? — Мне нужно позвонить… — растерянно пробормотала она. — Всё необходимое будет предоставлено, — сказал Шоу, и в его тоне прозвучала не просьба, а констатация факта. — Ваши вещи из дома, уже собраны. Сейчас прошу проследовать с нами. Джонсон сделал шаг в сторону, указывая путь к выходу. Оливия вдруг уловила в его глазах тот же немой вопрос, которым задавалась, и она сама. Он тоже не понимал, что происходит. Он просто выполнял приказ. Она медленно поднялась, взяла свою сумку. В пабе воцарилась гробовая тишина. Все смотрели на неё, как на осуждённую, которую ведут к эшафоту.

***

Гул двигателя заполнил бронетранспортёр, превратив его в глухую, дребезжащую консервную банку. Воздух пах соляркой и машинным маслом. Оливия сидела на жёсткой скамье, вжавшись спиной в металлическую стену транспорта, и двумя руками сжимала ручку своей сумки. Джонсон молчал, уставившись в стену перед собой. Его лицо было слишком юным для этой формы, а в глазах читалось сосредоточенное напряжение новичка, который боится сделать что-то не так. Подполковник Шоу сидел напротив, хмуря густые седые брови. Его пальцы нервно постукивали по потёртому ремню автомата. Он казался не тем, кто отдаёт приказы с высоких кабинетов, а тем, кто годами эти приказы исполняет, и с каждым годом ненавидит их всё сильнее. — Всё, что вы увидите, услышите или прочитаете на объекте, миссис Скотт, является государственной тайной высшего уровня, — его голос пробился сквозь грохот, чёткий и не терпящий возражений. — Разглашение влечёт за собой ответственность вплоть до пожизненного заключения по Акту о государственной безопасности. Она кивнула, слишком резко. Горло пересохло. — Конечно. Я понимаю. Но… позвольте спросить. Куда мы едем? Шоу медленно повернул к ней голову. — Объединённый центр биомедицинских исследований Министерства обороны. В Уилтшире. — Министерство обороны? — её пальцы впились в сумку так, что ногти побелели. Мысли, которые она гнала от себя с момента их появления в пабе, вырвались наружу. — Вы думаете, это… не просто природный вирус? Вы подозреваете диверсию? Биологическое оружие? Шоу пожевал губу, отвёл взгляд обратно к иллюминатору. — Миссис Скотт, вам всё объяснят на месте компетентные лица, — отрезал он. — Наша задача — доставить вас. Он взял папку в руки и углубился в её изучение, закрыв тему. Оливия откинулась на холодную броню. За окном мелькали задворки города, промзоны, огороженные колючкой пустыри. Бронетранспортёр свернул с шоссе на неприметную грунтовку, ведущую в чащу невысоких деревьев. Через пятнадцать минут тряской езды он остановился. Двигатель заглох. Внезапно наступившая тишина оглушила. Джонсон первым вскочил, щёлкнул засовом и распахнул тяжёлую дверь. Резкий свет летнего дня ударил в глаза. — Пожалуйста, — сказал он, и протянул руку, чтобы помочь Оливии спуститься. Она выбралась наружу, ноги слегка подкашивались. Перед ней стояло трёхэтажное здание из серого бетона, без вывесок, с узкими, похожими на бойницы окнами. Архитектура кричала «шестидесятые» и «секретный объект». Вокруг — лес, тишина, только ветер шумел в верхушках сосен. Несколько таких же унылых корпусов виднелись вдалеке. Шоу коротко кивнул, и они двинулись к неприметной металлической двери. Офицер приложил пропуск к панели, раздался щелчок. Внутри их встретил стерильный, пропахший хлоркой и озоном воздух. Длинный коридор с линолеумом цвета горохового пюре освещали люминесцентные лампы, мигнувшие при их появлении. Здесь было полно людей. Мужчины и женщины в белых халатах с папками шли неторопливыми группами, обсуждая что-то тихими, но напряжёнными голосами. Солдаты в камуфляже, но без оружия на виду катили тележки с надписью «БИО ОПАСНОСТЬ». Атмосфера была странной: внешне — будничный научный центр, но под этой обыденностью пульсировала некая тревожность. Оливия уловила обрывки фраз, проскакивавшие мимо. «…образцы из Глазго показывают полный лизис нейронов, но никаких известных маркеров воспаления…» «…повторный запрос в ЦРУ по поводу Кемеровского института ещё не…» «…третья группа подопытных приматов проявляет агрессию, уровень кортизола зашкаливает, но это не объясняет физические изменения в костной ткани…» «…сводка из Скотленд-Ярда: ещё два случая в Манчестере, полиция описывает нападавших как «не реагирующих на устные команды и пули в конечности…» Пули в конечности. Оливию передёрнуло. Она шла за Шоу, который уверенно вёл её вглубь лабиринта, взгляд цеплялся за детали: зарешечённые двери с кодовыми замками, камеры наблюдения в каждом углу, табличку на одной из дверей: «Зона карантина А-7. Только для персонала 4-го уровня допуска». Шоу остановился перед лифтом. — Лабораторный комплекс находится на нижнем уровне, — сказал он, нажимая кнопку. Его голос в тишине коридора прозвучал громко. — Вас встретит доктор Хиггс. Он руководит проектом. Дверь лифта открылась с тихим шипением. Оливия сделала шаг в кабину, обернувшись. По коридору быстро прошла группа людей в защитных костюмах, их лица скрывали щитки. Они вели на поводке… собаку? Нет. Оливия присмотрелась. Это была обезьяна, шимпанзе, в толстом кожаном ошейнике. Она шла странно, неуклюже, почти волоча одну ногу, и непрерывно поворачивала голову, щёлкая зубами. Её глаза, бусинки чёрного стекла, на мгновение встретились со взглядом Оливии. В них не было ни страха, ни животной агрессии. Только мёртвая пустота. Дверь лифта закрылась, скрыв вид. Сердце Оливии колотилось где-то в горле. Шоу стоял, глядя прямо перед собой, его лицо было каменной маской. Лифт поехал вниз. В тишине кабины Оливия вдруг чётко осознала: тонкая плёнка её прежней жизни, мира микробов, отчётов и сэндвичей в пабе, только что лопнула. И её затянуло в водоворот чего-то очень опасного. Лифт с глухим стуком остановился. Стальная дверь разъехалась, открыв вид на ещё один коридор, но иной — стерильно-белый, с мягким светом панелей в потолке и гулкой, мёртвой тишиной, нарушаемой лишь жужжанием вентиляции. Воздух здесь пах не просто хлоркой, а чем-то ещё — озоном, перегоревшей электроникой и… сладковатым, тошнотворным запахом, знакомым по работе в морге. А ещё — формалином. — Здесь, — коротко бросил Шоу, шагнув вперёд. Они миновали две герметичные двери, которые отворились с шипящим звуком разгерметизации, и оказались в небольшом кабинете без окон. Стол, пара стульев, шкаф с документами, портрет королевы на стене — стандартная правительственная обстановка. Рядом с портретом Её Величества висел еще один, на нём был изображён незнакомый Оливии мужчина. Высокий, худощавый, с длинной серебристой бородой, сквозь которую ещё пробивала рыжина, и пронзительным взглядом голубых глаз сквозь очки-половинки. Оливии показалось, что портрет шевельнулся, но она списала это на блик. За столом сидел мужчина. Доктор Хиггс. Он встал при их появлении, и Оливия на мгновение растерялась. Она ожидала увидеть седовласого мэтра с усталыми глазами, видавшего виды. Перед ней же предстал молодой мужчина, едва перешагнувший тридцатилетний рубеж. Узкое, нервное лицо, острый подбородок, тёмные волосы, зачёсанные набок. Очки в роговой оправе, одна дужка которой была заклеена у основания изолентой. Но не это привлекло её внимание, а глаза. Не усталые, а горящие. Не спокойный скепсис опытного учёного, а тот самый неукротимый, почти фанатичный огонь познания, который она сама когда-то ощущала в груди, когда впервые увидела под микроскопом танец вирусов. Он горел желанием разгадать, докопаться, понять. Это был взгляд не того, кто наблюдает со стороны, а того, кто уже вцепился в загадку зубами и не намерен отпускать. — Оливия Скотт, добро пожаловать, — его голос был выше, чем она предполагала, и говорил он быстро, сбивчиво, как будто мысли опережали речь. Он не протянул руку для рукопожатия, лишь слегка кивнул. — Меня зовут Винсент Хиггс. Капитан медицинской службы, руководитель группы патогенеза Специального проекта «Корень». Нам требуется ваша консультация, в частности, ваш опыт работы с филовирусами. В этом центре собраны лучшие умы страны по вирусологии, микробиологии, эпидемиологии. Но прежде, чем я введу вас в курс дела, вам необходимо подписать документы. Пожалуйста, садитесь. Он указал на стул и достал из папки несколько листов, скреплённых скобой. Документ был отпечатан на плотной бумаге с водяными знаками. Офицер Шоу молча встал у двери, скрестив руки на груди, превратившись в часть интерьера. Оливия села, её глаза скользили по тексту. Формулировки были сухими, юридически безупречными и от этого ещё более леденящими. «…безоговорочное согласие на засекречивание всех аспектов работы… отказ от права разглашения любой информации, полученной в ходе проекта… понимание и принятие рисков, связанных с работой с биологическими агентами неизвестной природы… согласие на постоянный мониторинг и изоляцию на территории объекта на неопределённый срок в случае объявления карантинных мероприятий…» Она подняла глаза на Хиггса. — Неопределённый срок? Полная изоляция? — Стандартный протокол при работе с агентами 4-го уровня опасности, — отчеканил он, поправляя очки. — То, с чем мы имеем дело, миссис Скотт, не имеет аналогов в известной науке. По крайней мере, в науке, доступной публике. Подписывайте. Или офицер Шоу сопроводит вас обратно в Лондон. Но учтите, после того, что вы уже видели, даже не подписав, вы будете находиться под наблюдением. — Что я уже видела? Обезьяну? — Вы видели Примата-субъекта «Дельта-семь», — поправил он. — И это наименее тревожное из того, что есть в нашем распоряжении. Время — критический фактор. Подписывайте. Его нетерпение было почти осязаемым. Она вспомнила пустые глаза шимпанзе. Вспомнила обрывки фраз из коридора. «Не реагирующих на пули в конечности». Она поставила подпись. Затем ещё одну. И ещё. Хиггс почти выхватил у неё подписанные бумаги, быстро пролистал, убедился, что всё в порядке, и сунул их в сейф под столом. Его манеры резко изменились. Напряжённая официальность сменилась лихорадочной энергией. — Отлично. Теперь по существу. Четырнадцать дней назад в Глазго был зафиксирован первый подтверждённый случай. Местный житель, работник мясокомбината, доставлен в больницу с симптомами, схожими с бешенством: агрессия, свето- и водобоязнь, слюнотечение. Но без характерных для бешенства поражений мозга на ранней стадии. Через шесть часов он умер. А через два часа после констатации смерти встал и напал на санитара. Санитар был укушен. Он умер через восемь часов. И тоже… «ожил». С этого момента мы начали получать отрывочные сводки из разных регионов: Манчестер, Лидс, Ливерпуль. Отдельные случаи, которые полиция и госпитали списывают на наркотический психоз, на массовые беспорядки. — Беспорядки? — переспросила Оливия. — Да. Странные совпадения, правда? — Хиггс усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — В сводках Скотленд-Ярда последних месяцев полно упоминаний о «группах лиц в чёрном», нападающих на людей и вызывающих панику. О необъяснимых приступах страха и уныния в целых районах. О странных, почти ритуальных убийствах без видимых причин. Всё это списывают на терроризм. — Да, это странно, но что вы хотите от меня, доктор Хиггс? — нахмурилась Оливия. — Мы перепробовали все стандартные протоколы. Противовирусные, вакцины на основе ослабленных штаммов — ноль эффекта. Но ваш доклад о гипотетическом механизме подавления филовирусов с помощью искусственно синтезированных белков, имитирующих клетки хозяина… Эта идея была признана слишком рискованной и дорогой. Но сейчас мы не считаем риски. У нас есть образцы. У нас есть лаборатория. И у нас есть вы. Мы хотим, чтобы вы возглавили группу по разработке ингибитора на основе вашей модели. Не лекарства. Пока лишь средства, которое могло бы замедлить процесс. Остановить превращение. — Превращение во что? — её голос прозвучал хрипло. Хиггс снял очки, протёр их краем халата. Без них он выглядел ещё моложе и беззащитнее. — Во что-то другое, Оливия. Во что-то, что уже не человек. Он вскочил со стула так резко, что тот с грохотом отъехал назад, и его глаза блеснули так, что Оливию на мгновение пронзила странная ассоциация — её пятилетний внук, тайком пробирающийся в гостиную в рождественское утро, абсолютно уверенный, что вот-вот увидит следы саней на ковре. Тот же священный трепет, смешанный с восторгом перед встречей с волшебством. — Миссис Скотт, — начал он, и его голос утратил всю профессорскую сухость, стал почти шёпотом, горячим и срывающимся. — Сейчас я скажу вам вещи, которые ваш разум, ваш прекрасный логичный разум, будет яростно отвергать. Он будет искать рациональные объяснения, ваш мозг будет кричать «ненаучно!», «бред!». Отключите его. Прямо сейчас. То, что я скажу, не укладывается в вашу парадигму. Но это правда. Единственная правда, которая сейчас имеет значение. Потому что всё, что происходит — это не просто вспышка нового патогена. Это война. Оливия медленно моргнула. — Война? Какая война? Мы не получали сводок о вторжении… — Не та война, — перебил её Хиггс. — Не та, где стреляют из знакомых вам винтовок и ездят на танках. Это конфликт на другом… уровне реальности. Последние месяцы — эти «беспорядки», эти внезапные волны паники в городах, случаи, когда люди впадают в кататонию или сходят с ума без видимых причин — это не терроризм. Это атака. Он сделал паузу, чтобы вдохнуть и продолжил: — Есть… другая сторона. Люди, которые владеют силами, не укладывающимися в наши законы физики. Они могут вызывать мгновенное обледенение, контролировать пламя без источника, вызывать локальные землетрясения, передвигать предметы без физического воздействия. Их оружие — сама природа, подчинённая воле. Оливия сидела, окаменев. Каждая клетка её учёного естества вопила, требуя доказательств, данных, экспериментов. — Кто… кто воюет? — выдавила она. Хиггс не ответил. Вместо этого он повернулся к стене, к тому самому портрету незнакомого мужчины с серебристой бородой. Оливии снова почудилось, что взгляд на картине изменился — стал внимательным, живым. Блики на лакированной поверхности? Или… Молодой учёный выпрямился, странно подобравшись, как солдат перед генералом. — Мистер Дамблдор, — чётко произнёс Хиггс, глядя прямо в нарисованные голубые глаза. — Мы готовы к встрече. Оливия зажмурилась, потом снова широко открыла глаза. Старик с портрета, кивнул головой с невозмутимым добродушием, а затем… шагнул в сторону. Он вышел из рамы, оставив после себя лишь пустой холст с размытым фоном библиотеки. «Проектор, — лихорадочно пронеслось в голове Оливии. — Голография. У них тут спрятаны лазеры, экраны… ЦРУ в семидесятые экспериментировало с…» — Цифровая технология, доктор Хиггс? — её собственный голос прозвучал чужим, слишком высоким. — Продвинутая голограмма на основе… на основе скрытых линз и ретро-рефлекторов? Или это… это какая-то новая форма плазменного поля, стабилизирующего изображение? Она сглотнула, цепляясь за термины как за спасательный круг. Её разум метался по знакомым нейронным тропинкам, пытаясь впихнуть квадратное в круглое, используя лишь знакомые инструменты: физику, инженерию, химию. Хиггс лишь загадочно улыбнулся и коротко кивнул полковнику Шоу. Тот молча вышел в коридор. Оливия была абсолютно уверена, что за дверью он снова встал по стойке «смирно», сложив руки на груди. Она открыла рот, чтобы потребовать внятных объяснений, но… В воздухе раздался тихий хлопок, словно лопнул мыльный пузырь, и прямо перед ней… возник тот самый человек с портрета, но… живой! Его длинная серебристая борода с рыжими вкраплениями лежала на богато расшитой золотыми звёздами фиолетовой мантии. Очки в форме полумесяца съехали на кончик крючковатого носа, а из-под них на Оливию смотрели пронзительные, не по-старчески яркие голубые глаза. — Прошу прощения за столь эффектный вход, — произнёс он, голос у него был тёплый, бархатный, с лёгкой хрипотцой. — Аппарировать прямо в чужой кабинет считается моветоном, но обстоятельства, как вы понимаете, чрезвычайные. Добрый день, доктор Хиггс. И вам, миссис Скотт, — он слегка склонил голову в её сторону. — Я наслышан о ваших работах. Блестяще. Просто блестяще. Он вынул палочку, что-то прошептал, и в воздухе возник небольшой столик из тёмного дерева и дубовое кресло с мягким красным подкладом. Вслед за этим на столешнице появился чайный сервиз из тонкого фарфора с нежным рисунком и… да, это же были лимонные дольки на маленькой тарелочке. Аромат бергамота и цитруса заполнил кабинет. Оливия застыла. Каждая клетка её тела онемела. Мозг наконец-то сдался. Он не искал объяснений. Он просто отключился, оставив только белый шум непонимания и детского, неподдельного восторга перед лицом невозможного. — Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор, — отбарабанил мужчина, разливая чай по кружкам, в его голосе прозвучала едва уловимая ирония, будто он и сам находил это длинное имя забавным. — Директор школы Хогвартс, кавалер ордена Мерлина первой степени, Верховный чародей Визенгамота и прочая, прочая. Но, пожалуйста, просто Альбус. Формальности в наши дни лишь отнимают драгоценное время. Щипчики с лёгким плеском отпустили рафинад в чай. — Я бы с удовольствием предложил вам огневиски из своих личных запасов, — продолжил он, поднося свою чашку к губам и вдыхая пар. Его голубые глаза изучали Оливию поверх оправы очков. — Но, увы, сейчас не лучшее время для расслабления. Хотя… капля старой доброй медовухи, пожалуй, не помешала бы? Министр магии Миллисента Багнолд — очаровательная женщина, хотя и склонная к излишней панике — подарила мне на прошлое Рождество бочонок отменнейшего сорта, настоянного на диком мёде с предгорий Шотландии и с добавлением щепотки драконьей полыни для пикантности. Невероятно согревает душу. Он сделал паузу, наблюдая, как челюсть женщины слегка отвисла. — Магии? — выдавила наконец Оливия. — Магии, — мягко подтвердил Дамблдор, ставя перед ней на стол блюдце с фарфоровой чашкой. Он уселся в кресло, которое теперь казалось троном. — Лимонную дольку, миссис Скотт? Освежает мысли. Она молча, почти судорожно, помотала головой. Её руки дрожали, и она сложила их на коленях. Каждый логический барьер в её сознании был сметён, как хлипкая плотина перед цунами. Голограмма не пахнет бергамотом. Проектор не создаёт тепла, исходящего от чашки. — То, что вы называете «беспорядками», — начал Дамблдор, и его тон изменился, стал глубже, серьёзнее, — это всплески магической энергии невероятной силы. Осколки войны, которую ведём мы. Тёмный волшебник по имени Волан-де-Морт разрывает завесу между мирами. Его приспешники… и его творения… Чашка в руках Оливии дрогнула, выплеснув на пальцы обжигающую жидкость. Боль была резкой, реальной — привет из привычного мира, который рухнула пять минут назад. Она даже не вздрогнула, просто уставилась на покрасневшую кожу. — Розыгрыш, — выдохнула она, и в этом слове прозвучала не истерика, а последняя попытка ухватиться за здравый смысл. — Один большой, чертовски дорогой и технологически невозможный розыгрыш. ЦРУ? Моссад? Вы хотите, чтобы я поверила в сказку моего пятилетнего внука? Тёмный волшебник. Боже мой. Хиггс, стоявший у стены, выпрямился и с мягкой, понимающей улыбкой сказал: — Профессор, позвольте. Мы идём не с того конца. Она учёный. Ей нужен фундамент, а не шпиль собора. Альбус Дамблдор медленно поставил свою фарфоровую чашку. Звук, лёгкий и чистый, прозвенел в гробовой тишине кабинета. Он не выглядел оскорблённым. В его ярких глазах мелькнуло понимание, а затем — тень печали. — Вы совершенно правы, доктор Хиггс. И вы, миссис Скотт, — его бархатный голос смягчился. — Простите старика. Годы, проведённые среди своих, отучают от элементарной вежливости — начинать историю с её начала. Особенно когда финал стучится в дверь таким… оглушительным образом. Он провел рукой по подбородку, рука опустилась ниже, хразглаживая бороду. — Представьте, что вы живёте в доме с очень, очень тонкими стенами, — начал Дамблдор. — Ваши соседи по ту сторону — шумные, обладают… особенными инструментами, способами ведения хозяйства, которые вы не до конца понимаете. Иногда вы слышите громкую музыку, иногда — запах незнакомых, но вкусных блюд. Иногда — крики ссоры. Долгое время мы жили именно так. Бок о бок. Мы, волшебники, перенимали у вас, маглов, множество полезных вещей: конструкции водяных насосов, идеи архитектуры, позже — электричество, хотя с ним, признаться, вышла заминка, оно капризничает рядом с сильной магией. А вы, временами, бессознательно перенимали кое-что у нас: основы врачевания травами, некоторые принципы ухода за растениями, которые ваши ботаники позже открывали заново, с гордостью записывая в свои учебники. Оливия молчала. Её мозг, отринув магию, цеплялся за метафору. «Тонкие стены». Теория скрытых параллельных культур. Антропология. Это уже ближе к полю её возможного понимания. — Но соседство редко бывает идиллическим, — голос Дамблдора потускнел. — Ваш страх перед непознанным, перед тем, что нельзя было объяснить вашей, простите, пока ещё ограниченной наукой, оборачивался кострами. Много костров. На них горели наши люди, миссис Скотт. Часто — дети, которые не успели научиться себя контролировать и невольно выдавали семью всплеском магии. Страх — очень питательная среда. Для ненависти, для власти. Для религии. Он вздохнул, и это был звук, несущий в себе тяжесть столетий. — В 1692 году, после особенно кровавых событий в Салеме и не только, наше сообщество приняло решение. Мы устали хоронить своих. Мы решили… построить звукоизоляцию. Международный Статут о Секретности. Мы ушли в тень. Отделились. Мы научились скрывать наши поселения — целые улицы, деревни, даже небольшие города — с помощью мощных чар, которые мягко… подталкивают разум не-мага проходить мимо, забыть дорогу, увидеть вместо особняка груду камней. Мы развили искусство изменения памяти, чтобы стирать случайные свидетельства. Мы создали целые министерства, чтобы поддерживать эту хрупкую завесу. — Наше правительство, — голос Оливии прозвучал хрипло. — Оно знало? — Отдельные лица на самых верхушках ваших структур власти — всегда знали, — кивнул Дамблдор. — Круг доверенных крайне мал. Эта комната, этот институт — часть системы сдерживания и, увы, наблюдения. Доктор Хиггс — один из редчайших маглов, кто прошёл посвящение. Он ваш смотритель и ваш мост. Хиггс не стал отрицать. Он лишь смотрел в пол, его челюсть была напряжена. — И что же, — Оливия почувствовала, как в груди закипает не страх, а ярость. Ярость учёного, которого десятилетиями держали в неведении о целой вселенной данных. — Вы так хорошо «звукоизолировались», что теперь ваша внутренняя война… проламывает наши стены? Эти «беспорядки»? Волны паники? Люди, впадающие в кататонию? — Дементоры, — тихо произнёс Дамблдор. — Твари, порождённые самым тёмным, что есть в магии и в человеческой душе. Они питаются радостью, надеждой, оставляя лишь холод и отчаяние. Ранее они охраняли Азкабан, это наша тюрьма, но сейчас перешли на сторону тёмного лорда. Маглы не видят их, но чувствуют их присутствие на уровне психики. Это атака по тылам, если угодно. Волан-де-Морт стирает границы. Его цель — не только наш мир. Его цель — всё Оливия сжала дрожащие пальцы, ощущая на них ожог от чая. Боль была якорем. Единственным реальным ощущением в комнате, где воздух трещал от безумия. — «Всё» — это очень расплывчатый термин для учёного, профессор. Уточните. Вы говорите о завоевании? Новом мировом порядке? Дамблдор откинулся в кресле. — Том Реддл, известный как Волан-де-Морт, — начал он, — не стремится к порядку. Он стремится к чистоте. Абсолютной. И для начала ему необходимо очистить собственный дом. Наш мир. Вспомните вашу собственную историю, доктор Скотт. Расовая гигиена. Евгеника. Идея о превосходстве одной крови над другой. Существуют волшебники, рождённые в семьях, где магия передаётся из поколения в поколение. Их называют чистокровными. Их немного, семьи эти тесно переплетены, они… ревниво охраняют то, что считают своим наследием. С другой стороны — есть люди, рождённые в не-магических семьях, как вы. Мы называем их маглорождёнными. Их магия — это спонтанный, чудесный дар, вспышка в роду, где её не ждали. Он замолчал, давая ей переварить. — Между ними — большинство. Полукровки. Дети от смешанных союзов. Я сам, к слову, полукровка. Маглорождённая мать. — Он произнёс это без тени стыда, как констатацию факта. — Долгое время, столетиями, чистокровные семьи считали себя высшей кастой. Они диктовали моду, законы, политику. Маглорождённые часто считались второсортными, их способности ставили под сомнение, их принимали в наше общество с подозрением и высокомерием. Оливия медленно выдохнула. Расизм. Самый примитивный, племенной инстинкт, только в платье из бархата и с волшебной палочкой в руке. Её научный ум с отвращением ухватился за знакомую, гнилую схему. — Волан-де-Морт, — продолжил Дамблдор, — не просто фанатик. Он — логическое, чудовищное завершение этой идеи. Он считает, что магия должна принадлежать лишь немногим избранным, тем, у кого она «не разбавлена». Маглорождённые, по его мнению, — воры. Они крадут магию, засоряют её, их нужно… уничтожить. Полукровки — ошибка, которую следует исправить. А маглы… Он замолчал, подбирая более подходящее слово. — Мы — скот, — тихо сказала Оливия. В горле стоял ком. — Фон. Биомасса. В лучшем случае. — Источник рабов. Или просто пыль на ботинках новой империи, — безжалостно подтвердил Дамблдор. — Его война началась как гражданская. Террор против семей смешанной крови. Взрывы в магических поселениях, которые вы, видя сквозь нашу завесу, принимали за теракты неизвестных группировок. Похищения. Пытки. Публичные казни. Он провёл рукой по лицу, и в этот момент он выглядел не мудрым профессором, а смертельно уставшим стариком. — Нам удавалось сдерживать его наступление несколько лет, — голос Дамблдора стал глухим. — Ценой немыслимых потерь. Наши лучшие гибли в засадах, защищая семьи маглорождённых. Но у него слишком много сторонников. Пожиратели смерти — по большей части элита элиты, чистокровные волшебники. Его личная гвардия. Фанатики, убийцы, садисты, облачённые в чёрное, в масках. Они проводят карательные рейды. Устраивают показательные расправы. А потом мы стираем память случайным свидетелям-маглам, а вы фиксируете всплеск «необъяснимых массовых истерий» или «отравлений угарным газом». Он отхлебнул чаю, но напиток, казалось, не приносил ни тепла, ни бодрости. — Том никогда не ограничивался человеческими ресурсами. Он находит общий язык с теми, кого мы столетиями оттесняли на окраины нашего мира. Великаны. Акромантулы. Оборотни. И, как вы уже поняли, дементоры. Страх — универсальная валюта. Или обещание обильной… пищи. Оливия машинально потянулась за блокнотом, её пальцы автоматически вывели: «Психопатический культ личности. Использование этнических/видовых меньшинств в качестве ударной силы. Психотерроризм». Она зачеркнула последнее слово. Здесь требовался другой термин. Парапсихологический террор? — И ваше Министерство Магии? Ваше правительство? Оно что, бездействует? Хиггс, молчавший до сих пор, хрипло рассмеялся и с горечью в голосе произнёс: — Министерство, Оливия, десятилетиями зарывало голову в песок. Они отказывались верить в масштабы угрозы. Объявляли нападения на маглорождённые семейства бытовыми конфликтами. А когда Пожиратели начали устраивать показательные казни на улицах… они заговорили о «неприемлемых издержках секретности». Сейчас, по нашим данным, не менее трёх ключевых отделов министерства управляются его людьми или теми, кто боится шелохнуться. Он не захватит его с боем. Он вползёт в каждую щель, как споры плесени, и однажды утром мы проснёмся в его мире. Уже почти… — Мы сопротивляемся, — добавил Альбус. — Орден Феникса. Горстка безумцев под моим началом. Мы укрываем беженцев. Перехватываем информацию. Совершаем диверсии. Прячем тех, кого он хочет уничтожить больше всего. Он замолчал, глядя куда-то поверх её головы. — Есть… пророчество. О ребёнке, который родится в конце июля у тех, кто трижды бросил ему вызов. Что он отметит его как равного. Мальчику будет дарована сила, которой Том не знает. Мы знаем две таких семьи. Мы прячем их под самой сильной защитой, какую только можно было создать. И мы надеемся. По сути, мы надеемся на чудо, миссис Скотт. Ибо Том Реддл не просто искусный тёмный волшебник. Он харизматичен. Обаятелен. Умеет находить в душах самую гнилую жилку и давить на неё, пока она не лопнет. Он предлагает порядок, чистоту, силу. Многим этого достаточно. Оливия подняла бровь. Мистицизм. Предсказания. Это пахло дешёвым оккультизмом, а не серьёзной угрозой. — И вы в это верите? В гадания? — Он верит, — безжалостно парировал Дамблдор. — И этого достаточно. Но есть кое-что ещё, — голос Дамблдора стал тише. — Побочный продукт. Отвратительное порождение тёмной магии в ужасающих масштабах. Инферналы. Сами по себе эти твари опасны, но не фатальны, — продолжал он. — Представьте ожившего мертвеца, но не дух, а именно физическую оболочку, поднятую магией. Разлагающуюся, агрессивную, лишённую разума. Любой волшебник-первокурсник, не растерявшись, сможет отпугнуть его или уничтожить с помощью огня. Проблема не в качестве, миссис Скотт. Проблема — в количестве. Он поднял на неё взгляд, и в его синих глазах она впервые увидела не печаль, а настоящий, неприкрытый страх. — Когда это не единичные случаи осквернения могил, а бесчисленная армия, поднимаемая ритуалами на полях сражений, где пали сотни, тысячи… Это становится чумой. Они не устают. Не чувствуют страха. Но и это не самое ужасное. Оливия чувствовала себя героиней дешёвого фэнтези-романа — того, что продают на заправках в мягкой обложке с драконами и полуобнажёнными воительницами на обложке. Тёмный властелин. Магия. Ожившие мертвецы. Ей дико хотелось вскочить, расхохотаться, похлопать в ладоши и спросить, кто организовал этот грандиозный розыгрыш. Может, коллеги из отдела микробиологии? Она бы даже оценила уровень подготовки. Но лица этих двоих — старика в нелепой мантии и Хиггса не выражали ничего, кроме военной сосредоточенности. Её сюда привёз бронетранспортёр. Солдаты с автоматами, с напряжёнными лицами, с пальцами у спусковых крючков. И то, что рассказывал этот… Дамблдор, мерзко, до мурашек, перекликалось с новостными сводками последних лет. Да что там сводки. Она и сама… Она сама чувствовала. Недели две назад в Лондоне, по дороге в лабораторию. Внезапный леденящий страх, абсолютно иррациональный, подступивший к горлу. Ощущение, будто все краски мира потухли, все воспоминания о радости стали плоскими и фальшивыми, будто всю теплоту из неё выпили залпом. Она тогда списала это на переутомление и мигрень. Теперь это обретало имя. Дементор. Она сглотнула ком в горле. Голос прозвучал хрипло, словно чужой. — Что же… что же может быть ужаснее армии мертвецов? Дамблдор отставил чашку. Фарфор мягко звякнул о блюдце. — Как я уже сказал, инферналов порождает тёмная магия, сконцентрированная на местах массовой гибели. И они слушаются своего создателя. Ими можно было управлять. Но несколько месяцев назад… что-то изменилось. Они стали размножаться самостоятельно. Оливия замерла. — Размножаться? Как? Деление? Почкование? Или же как-то… магически? — Заражением, — безжалостно выдохнул Хиггс, уставившись в стену. — Укус. Глубокая царапина. Попадание заражённой биологической жидкости на слизистую или в открытую рану. Инкубационный период — от часа до суток. Симптомы: высокая температура, кашель, спутанность сознания, агрессия, затем смерть. А после… после труп присоединяется к ним. Встаёт. И ищет следующую жертву. И вот здесь, в этой точке, мир для Оливии Скотт, перевернувшийся с ног на голову, снова обрёл опору. Магия была абстракцией, сказкой, чем-то не поддающимся измерению. Но это… это была конкретика. Вектор передачи. Инкубационный период. Клиническая картина. Это была её территория. Вирус. Бактерия? Прион? Что-то, что можно увидеть в микроскоп, выделить, изучить, культивировать на питательной среде. Не призраки и не проклятья, а материя. Биология. — Вы думаете, этот… тёмный властелин, — она произнесла термин с усилием, будто боясь, что над ней рассмеются, — модифицировал заклинание? Создал… магический патоген? Дамблдор медленно покачал головой. Свет от лампы над столиком скользнул по полуовалам его очков. — Я не думаю. Том не безумец. Он прагматик. Он хочет захватить власть, перестроить систему под себя. Он хочет править живыми, пусть и покорными, подданными, а не безмолвным пепелищем, кишащим… этим. Создать нечто подобное случайно, по неосторожности? Возможно. Но контролировать? Нет. Это сломало все его планы так же, как и наши. Он перевёл на неё прямой, пронзительный взгляд. — Именно поэтому я и решился на этот невероятный, отчаянный шаг. Я обратился за помощью к вам. К вашей науке. Мы, волшебники, веками полагались на заклинания, на зелья, на интуицию и силу воли. Но это, — он сделал широкий жест, будто охватывая весь невидимый кошмар, — это ведёт себя как болезнь. А в болезнях тела, в том, как они передаются, мутируют, эволюционируют… в этом маги, должен признать, всегда были слабы. Мы лечим симптомы заклинаниями и зельями. Мы не понимаем механизма. Не ищем первопричину в клетке, в молекуле. Мы никогда не составляли карту генома василиска, не изучали под микроскопом чешую дракона. Наша наука иная. Вы, ма… — он поправился, — люди без магии, вы пошли другим путём. Вы разобрали мир на молекулы. Вы поняли законы наследственности, эволюции. Вы научились видеть то, что невидимо глазу. Оливия уже не слушала. Её мозг, отличный, аналитический мозг вирусолога, работал на пределе, выстраивая цепочки. Самовоспроизводящийся агент. Контактный путь передачи. Стопроцентная летальность и последующая… реанимация носителя. Это нарушало все известные биологические законы. Энергия. Для поддержания биологической активности нужна энергия. Откуда она берётся у разлагающегося трупа? Каков метаболизм? Что является целью патогена — убить хозяина? Но нет, он его использует, превращает в вектор для дальнейшего распространения. Это… — Это идеальный паразит, — прошептала она. — С точки зрения эволюции. Он не просто убивает. Он превращает хозяина в средство передвижения и распространения. Как гриб кордицепс, управляющий муравьём. Только в миллион раз эффективнее. Хиггс вскочил так резко, что его стул с грохотом отлетел назад и гулко ударился о бетонную стену. Звук, похожий на выстрел, заставил Оливию вздрогнуть. Его лицо, собранное, искажалось смесью шока и дикого, почти детского изумления. — Грибок! — выпалил он, и его голос сорвался на высокой ноте. Он ударил кулаком по столу, отчего затрещала столешница и зазвенела стеклянная посуда. — Грибок, чёрт возьми! Почему мы сами не додумались?! Он зашагал по узкому пространству, энергичные шаги отдавались эхом в подвальном помещении. Его пальцы вцепились в собственные тёмные волосы, взъерошивая их. — Мы сутки напролёт, сменяя друг друга, изучаем кровь, ткани, спинномозговую жидкость! Ищем вирусы, бактерии, прионы! Составляем карту неизвестных белков! А про грибки… про грибки даже мысли не возникло! — Он обернулся к Оливии, и в его глазах горел тот самый заряженный энтузиазм, который она раньше замечала лишь в кратких вспышках. — Кордицепс, внедряется в нервную систему, заставляет насекомое уйти из колонии, взобраться на высоту, вцепиться в стебель… А потом прорастает из его головы, рассеивая споры. Это же… это же практически готовый сценарий! Оливия кивнула, её собственный мозг лихорадочно перебирал известные данные. Мицелий. Споры. Грибы были невероятно живучи, некоторые виды выдерживали радиацию, крайние температуры, годами сохранялись в состоянии покоя. — Но масштаб, — тихо сказала она. — И скорость. И главное — источник энергии. Грибку нужны питательные вещества. Откуда он их берёт у… у ходячего трупа? Метаболизм должен быть колоссальным. Или… Дамблдор, всё это время молча наблюдавший за вспышкой молодого учёного, медленно поднял руку, призывая к тишине. — Мистер Хиггс, ваша энергия похвальна, — произнёс он, и его бархатный голос заставил обоих учёных замолчать. — В нашем мире, мире магии, существуют растения чутко реагирующие на магические поля. Мандрагора кричит при выкорчёвывании — её крик может убить. Гриб-поганка пульсирует в полнолуние. Бубонтюбер выделяет гной при созревании под определёнными заклинаниями. Некоторые виды грибов действительно демонстрируют… чувствительность к магии. В учебнике по травологии есть упоминания о пещерной плесени, что светятся вблизи мест силы. О спорах, что прорастают только на древесине, сдобренной эссенцией единорога. Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. — То, что вы описали… этот кордицепс… он тянется к нервной системе муравья, подчиняет её, использует тело как транспорт. А теперь представьте… — Дамблдор слегка наклонился вперёд, и свет лампы отбросил глубокие тени в складки его лица. — Что, если в природе, в её тёмных, неизученных уголках, существует аналог? Гриб, чуткий не к солнцу или влаге, а к… к остаточной магии. К энергии насильственной смерти. К концентрированной тёмной силе, которой пропитаны места массовой гибели и которую использовали для поднятия инферналов. Оливия почувствовала, как по спине пробежал холодный, липкий пот Это было чудовищно. И безумно логично. — Вы думаете, этот гриб… он эволюционировал? — спросила она. — Или его… создали? — В магии редко что-либо создаётся с нуля, — отозвался Дамблдор. — Чаще открывается, призывается, пробуждается. Тёмный Лорд рыл глубоко. Глубже, чем кто-либо до него. Он искал силы, способные сокрушить его врагов. Он разрывал границы между жизнью и смертью. А что, если в этих тёмных безднах, куда он заглянул, уже что-то было? Что-то дремавшее? И его ритуалы… его армии павших… стали не причиной, а питательной средой. Магнитом. Или, если пользоваться вашей терминологией, доктором Скотт, идеальным хозяином. Хиггс замер, его энтузиазм сменился леденящим осознанием. Он медленно опустился обратно на стул, лицо стало пепельно-серым. — Боже правый… — выдохнул он. — Значит, это не магический патоген в чистом виде. И не обычный грибок. Это… симбиоз. Паразитический симбиоз тёмной магии и биологической формы. Магия даёт энергию, структуру, «оживляет» оболочку. А грибок… грибок обеспечивает механизм размножения, передачи, контроля над периферической нервной системой. Он делает их не просто куклами, а… стаей. Согласованной. Тишина после его слов была физически ощутимой. Оливия слышала, как слишком громко стучит её собственное сердце. Симбиоз. Паразитический симбиоз магии и грибка. Это объясняло всё и не объясняло ничего. Это открывало дверь в кошмар, логика которого была безупречна и оттого невыносима. — Гипотеза, — её голос прозвучал хрипло, и она откашлялась. — Пока лишь гипотеза, выстроенная на допущениях мистера Дамблдора и на одной удачной аналогии мистера Хиггса. Чтобы она перестала быть просто страшной сказкой, мне нужны факты. Она встала, голос стал увереннее: — Мне нужна лаборатория. Мне нужны все образцы, которые вы успели собрать. Не только кровь и ткани инфицированных. Мне нужна почва с мест первых… вспышек. Воздушные пробы, если это возможно. Мне нужны все наблюдения, даже самые бредовые, о поведении заражённых. Карту распространения. И, — она решительно ткнула пальцем в Хиггса, — вам срочно нужно найти миколога. Хорошего. Дамблдор наблюдал за ней, и в его голубых глазах читалось странное сочетание печали и удовлетворения. Он видел, как в ней, в этой хрупкой женщине без магии, загорается тот самый огонь холодной, неумолимой логики, которого им так не хватало. Это была надежда…