Down Bad

Он приходит рано. Еще темно, и стеклянные стены спортзала сереют, как мутная вода. Автомат с водой моргает синим светом, и где-то в углу гудит старый вентилятор. Все звучит как-то странно отдаленно, будто в наушниках включена песня, но проигрывается только бит. Только равномерное глухое сердцебиение. Он кладет полотенце на скамью, двигается по памяти. Ремни, гриф, замки. Сжимает гантели, но они не дают привычного веса. Тело работает, как чужое: плечо, локоть, запястье — будто не его. Он стал приходить сюда чаще после разрыва. Сначала — чтобы устать. Потом — чтобы не думать. Теперь — просто по инерции. Иногда ему кажется, что он живет между этими подходами, а все остальное — лишь расплывчатое эхо того, что было раньше.  Раньше…  Раньше, когда Оскар как-то раз задел мизинцем штангу и разразился длинной и совершенно нелепой руганью. Они тогда смеялись минут десять — Ландо сел прямо на пол, обняв пресс, потому что живот сводило от смеха. Воздух в спортзале тогда был другим — живым, влажным от летней жары. Ландо включает следующую песню. Ритм становится ярче, агрессивнее. Сердце разгоняется под музыку. Норрис закрывает глаза и видит эпизоды прошлого, словно вспышки фотографий: сжатые ладони, столь разные по размеру, губы на загривке, ухмылка в общественной душевой. На экране — цифры. Серия, подход, отдых. Все по плану. Все будто бы правильно. Все пиздец как неправильно. Ландо садится, опираясь на колени, и не смотрит в зеркало. Ничего нового он там не найдет. Все то же грустное лицо, вса та же тишина.

***

Он мнется у боксов, держа в руках бумажный стаканчик с кофе, но не пьет. Напиток остыл еще минут десять назад, а он все еще держит его, как якорь — чтобы не развернуться и не уйти. Паддок живет своей жизнью — кто-то смеется за углом, кто-то слишком громко стучит по корпусу машины. Солнце — нестерпимо раскаленное, асфальт почти плавится, поднимая над треком сонную дымку миража. Чья-то жвачка на асфальте, чья-то кепка в цветах, которые он всегда ненавидел, чей-то голос по рации, слишком бодрый для этого утра… блять.  Ландо зависает, а затем ставит стакан на край какой-то полки, не глядя. Тот падает, обдавая горячими брызгами кроссовок механика. Тот чертыхается. — Все нормально? — спрашивает Марк. Ландо кивает, не поднимая глаз. Дежурно, лишь бы отстал. — Просто... — Марк мнется. — Ты ведь уже давно сам не свой. Не хочешь, может, заглянуть в одно место? Есть, так сказать, служба по особым случаям. — Служба?.. — непонимающе хмурится Норрис. — Ну, вроде как… Департамент. Я сам не был, но слышал.   Он делает паузу. — Для тех, кто не может вынырнуть. Кто застрял в чем-то. Или ком-то. Есть процедура. Мягкая, говорят. Таблетка — и все обнуляется. Ландо смотрит, как солнечный блик срывается с крыла машины. Как пятно кофе расползается по бетону, оставляя влажную открытую рану на сухой поверхности.

***

Департамент Измученных Пилотов. Длинные, одинаковые коридоры, без номеров и знаков на редких дверях. Полы не издают ни звука под его ногами. Шаг, снова шаг. Слева — стеклянное окно, за которым кто-то печатает. Он не видит лица — только руки, быстро, безостановочно бьющие по клавишам. Пишущие машинки. Много. Стук заполняет воздух, гулкий, без ритма, как дождь по крыше старого дома. Звук ниоткуда и всюду сразу. На одном из поворотов его встречает женщина в белом. Невысокая, с короткими волосами и лицом, которое не запоминается. Она ничего не спрашивает, только кивает и делает жест рукой. Комната без окон. Только кресло и стол. На столе — прозрачный с водой и маленький блистер. Внутри — одна таблетка. — Вы уверены? — спрашивает женщина, но ее голос будто доносится сквозь стекло — тихий, не принадлежащий телу. — Я хочу забыть. Мягкая обивка кресла прогибается под весом. Здесь слишком тихо. Больше никакого стука машинок. Ландо берет таблетку. Долго смотрит на нее. Может, это и правда выход. Может, если он сейчас просто закроет глаза — все исчезнет. Все воспоминания, запахи, взгляды, прикосновения. На полу в отеле Шанхая. Прогулка по лесу в Спа. Сладкий вкус на губах в Сузуке. Последняя ссора в Баку. Гробовое молчание Венгрии.  "Мне жаль", сказанное с таким холодом, что сердце покрылось кромкой льда. Ландо кладет таблетку под язык. Вода чуть солоноватая.

***

Колосья по колено. Мягкие, как мох, нежатся под ветром. Небо нависает непривычно низко, словно над самым темечком. Словно вот-вот ляжет на непослушные кудри. Цвета вокруг размыты, как в старой пленке: зелень полусонная, синь над головой переливается сиренью и золотом. Тихо, как перед наступлением зари. На горизонте что-то мелькает — не точка, не вспышка, мягкое, переливчатое пятно, словно солнечный солнечный зайчик на водной глади. Оно растет, наливается, приближается без звука. Небо расходится звездной рябью. Трава под ногами вдруг начинает светиться бледным холодным светом. Ландо запрокидывает голову, медленно моргает медленно. И падает вверх. Ступни отрываются от земли. Вверх — сквозь невидимые волны воздуха, сквозь пространство, где нет ни звуков, ни боли, которая не давала ему спать уже полгода. Точно струну, невидимая и нежная сила медленно вытягивает его в высоту по лучу света, спускающегося из инопланетного корабля. Воздух сгущается. Вязкий, тягучий, похожий на сладкую воду. Колосья теперь точно ковер. Последнее, что он ощущает — легкий трепет в груди, как у птенца перед первым полетом. Свет. Свет. Свет. Он открывает глаза, но не чувствует тела. Пространство вокруг — теплое, почти живое, как чья-то ладонь. Все внутри — мягкое и округлое. Это комната. Обычная комната, вот только одна стена — прозрачное стекло, за которым раскинулся космос. Ландо завороженно смотрит на черную пустоту и очертания планет, не знакомых ему по урокам астрономии, на россыпь звезд и зависшие в невесомости астероиды. Легкий запах металла и озона. — Ты всегда представлял себе это так? Ландо резко поворачивается. За столом сидит Оскар.  — Я… не знал, что ты тоже здесь, — Ландо едва не теряет дар речи. — Я не здесь. Земля в… большом количестве световых лет отсюда. Я не силен в математике, сам знаешь, — Оскар тепло усмехается, и в уголках глаз собираются любимые морщинки. — Но… я ничего не понимаю. Я же… — Не утруждайся. Я знаю не больше твоего. Мы где-то на границе космоса. Если бы она существовала. — Вот как. Космос. Между ними натягивается дурацкая тишина — совсем не та, что когда-то, в которой можно понимать друг друга с полуслова, в которой достаточно понимать, что вы рядом друг с другом, а большего и не требуется. — Что ты делаешь здесь? Ландо не отвечает. Он и сам не знает. Оскар наклоняется вперед, упирая локти в колени. Свет холодной звезды скользит по его щекам, как вода. — Думаешь, если вычеркнешь все, что чувствовал — станет легче? — Да. Блять, да, — Ландо сжимает кулаки. — Прожить хотя бы день, не вспоминая. — Это будешь не ты, — холодно подмечает Пиастри. — Легко тебе говорить, Оск. Это же не ты… — Ландо закрывает глаза ладонью и чешет нос. — Это же не тебя словно похитили пришельцы, показали, как огромен этот мир, провели злосчастный эксперимент, а затем выплюнули обратно на землю, где за светом трека даже не видно звезд. Оскар молчит. Ландо поднимает голову. Глаза красные, но не от слез — от бессонницы, от света, от слишком долгого пребывания внутри себя. — Мне казалось, я справлюсь. Что время пройдет, и я как-нибудь... починюсь. Что эта хрень закончится. Я тебя не винил, знаешь? Просто мне невыносимо, что ты живешь, продолжаешь все… будто все хорошо.  Оскар чуть наклоняет голову, говорит совсем тихо. — Я… не хорошо. Просто не позволяю этой черной дыре сожрать все остальное. Дай ей волю — не останется ни Оскара, ни Ландо, ни трассы, ни света, ни-че-го. Пустота. Еще немного — и мы окажемся в ней. Ландо в панике переводит взгляд на окно; объект стремительно приближается к бесцветному шару. — Черт! Кто пилотирует этот корабль? — Ты, Ландо. Ты пилот своей судьбы, — говорит Оскар и медленно подходит к окну. — Всегда хотел увидеть, как погибают и рождаются целые миры. Заманчиво, правда? — Оск! — голос Ландо срывается, как в шторм: испуганный, детский, злой. Оскар не оборачивается. Только смотрит вперед — в сторону окна, за которым уже невозможно различить, где заканчивается свет и начинается всепоглощающее ничто. Все сжимается. Пространство морщится, гнется, как фотопленка под пальцами, когда не можешь ее поддеть. — Знаешь, что происходит, когда звезда умирает? — спокойно спрашивает Оскар.  Ландо медленно подходит к окну и качает головой. Вселенная за окном медленно плавится в мрачных горячих лучах. — Сначала сжимается. Теряет форму, тепло, все. А потом — взрывается. Свет, который видят на расстоянии в миллионы лет. Краткий, безумный миг — и из нее рождается что-то новое. И она все еще есть в этом новом, ведь создана из тех же частиц. — Я взорвался еще тогда. Когда мы… Но это не значит, что я перестал существовать. — А я? — Ты все еще сидишь у смерти на поводке и зовешь ее любовью. — Это жестоко, Оск. Я боюсь. Мне нужно время. Пиастри наконец поворачивается к Норрису и вздыхает. — Насильно забыть — не вариант. И сидеть на той же орбите не стоит. Тебя просто поглотит, и тогда не останется ничего — даже памяти обо мне. Только тень того, кем ты мог быть. Ландо не знает, как реагировать. Его руки дрожат, тело будто вспоминает гравитацию. Все пульсирует — корабль, воздух, его грудная клетка. Его словно начинает разрывать на атомы. Ландо закрывает глаза. — Я не могу идти дальше. — Можешь. Ты просто еще не понял, что идти дальше — не значит забыть. Нужно принять. Носить с собой. Жить с этой болью, словно это новый орган. И он приживется. Даже через боль. Но в голове — в голове нужно отпустить. — Я не хочу терять тебя. — Ты не потеряешь. Мы были реальны. Это уже никто не отнимет. Все, что мы любим и любили, оставляет след, даже если это закончилось. Даже если мы сделали больно. Это не исчезает. Знаешь, что остается после того, как умирает звезда? Ландо вновь качает головой. Оскар смотрит на него — серьезно, пристально, будто запоминает напоследок. — Свет. Такой яркий, что пробивается сквозь вакуум пространства. Сквозь пустоту. Сверхновая. — Мы… мы приближаемся, — голос Ландо срывается. — Нас сотрет в порошок. Оск!  — Нас — нет, — спокойно отвечает Пиастри. — Только тебя. Только то, что ты боишься отпустить. — Оск, я тебя… Взрыв. Вспышка. Темнота. Тело растворяется, как оболочка таблетки. Исчезает все, кроме теплого отпечатка руки, которая почти коснулась его ладони. Странный, сладостный покой. Никакого корабля. Никакого окна. Точка света. Мельчайшая, хрупкая. Как укол. Как начало боли. Тягуче медленно она расползается по экрану — импульс, от которого содрогается все, что казалось забытым. Свет не ослепляет. Он мягкий, почти ленивый, как утренний луч, пробивающийся сквозь занавеску. Последнее, что он ощущает — легкий трепет в груди, как у птенца перед первым полетом. Свет. Свет. Свет.