one.

is it getting better?

or do you feel the same?

will it make it easier on you now?

you got someone to blame. . .

Когда в прихожей беспощадной оплеухой раздаётся хлопок тяжелейшей входной двери, Акааши даже не вздрагивает: он выдыхает измученно, но из последних сил поднимается на ноги, влажными ладонями сжимая колени, трёт гудящую товарным поездом переносицу, шагает в коридор медленно, будто нехотя, с едва заметной толикой тревожности. По деревянной поверхности маленького кухонного стола Акааши ведёт невесомым касанием подрагивающих в тошнотворной прелюдии пальцев, и кровь в них стынет, съеживается: она не хочет, не хочет, не хочет. Она знает того человека, который поджидает её в прихожей очередным разочарованием не загаданных на день рождения надежд. Она внутри него - внутри Кейджи, она знает каждый уголок его обветшалого дома, знает, как колышутся тонкие паутинки в самых укромных местах в промозглый осенний день, когда в окна бьётся обезумевшая метель, бросается всем, что попадётся под руку: с корнем вырывает деревья, уродует детские площадки и устраивает своеобразный пулемётный арт-обстрел воспоминаниями. Она мудра, и ей известно то, что пропускает мимо глаз Акааши. Она читала книгу внимательно, а Кейджи бессовестно пропускал крутые подводные течения и чеховские ружья, сражающие наповал. — Опять? — у Акааши в такой нелепой ситуации не находится других подходящих слов, кроме этого очевидного вопроса. Он вальяжной напряжённостью прислоняется к стенке, делает тяжкий вдох, и мандраж вдыхается тоже, слепо шагает с отвесной скалы и летит в небытии, пока не оседает безвольной вязкостью на острых бивнях коленных чашечек. Узкие зрачки Кейджи мечутся ловким бильярдным шариком, наблюдая за каждым его неуклюжим движением: сначала Бокуто с трудом закрывает входную дверь, с горем пополам попав ключом в замочную скважину, затем он неповоротливым увальнем стягивает с себя ветровку, умудрившись попутно удариться лбом об угол верхней полки и заработать выпуклую синеватую шишку, пытается снять и кроссовки, но развязать шнурки - непосильная ноша для него в таком состоянии. Котаро вздрагивает, когда слышит знакомый тихий голос, потому что неожиданно и внезапно. Бокуто не собирался, не ждал услышать кого-то: он забыл, что пришёл домой. — Да, Акааши, опять, — и его интонация сквозит настолько галимой едкостью и саркастичностью, что Кейджи непременно хочется сплюнуть жгучую горечь на кончике языка, но он лишь её проглатывает. Бокуто наигранно всплескивает руками, вызывающе ухмыляется, и по его опьяневшему лицу скользит прозрачная тень горделивости: "Да, Акааши, я ничтожество! Главное разочарование в этом доме!" — Давай же, накричи на меня, Акааши. Скажи же, как ты меня ненавидишь! Не молчи, Акааши, я же виноват. Кейджи, как самый порядочный гражданин тоталитаризма, блюдет социальную дистанцию; полтора метра кажутся ему миражом безопасности, но, как только Бокуто открывает рот, вьющиеся волны ядовитого перегара проникают под кожу, скручивают суставы и медлительно, смакуя, разъедают стенки сердечных тканей. Акааши хочется отступить, увеличить дистанцию ещё хотя бы на полметра, ему хочется сделать ещё два широких шага назад и бежать уже без оглядки, спасаться самоубийством и не позвонить спасателям: Кейджи самый незначительный гражданин, и никто не придёт ему на помощь, даже если уровень погодной опасности стремительно краснеет с каждой секундой. Акааши хочет так много в этот накалённый момент, однако всё, что ему остаётся, — это обессиленно покачать головой. Его желания давно не учитываются даже им самим в этом шалаше, в котором ему когда-то обещали рай с кем-то "милым". — Я поставлю чай, — бросает Кейджи хрупким октябрьским льдом, да так, что исполосованное сердце покрывается вычурными узорами инея. Он успевает сделать пол спасительных шага к кухне, прежде чем его вынуждают остановиться. — Ну же, Акааши! — гаркает Бокуто, призывно всплеснув рукой; его грязные кроссовки, впитавшие в себя вязкую слякоть осенней хандры, ступают на чистый паркет, вымытый Кейджи сегодня днём, — Скажи всё, что ты думаешь! Скажи, какой я бездарный, какой урод, какой... какая пьянь! Я знаю, ты хочешь, так скажи, скажи, скажи!       

you say, one love, one life

when it's one need in the night

one love, we get to share it

leaves you baby if you don't care for it

       — Но я не хочу. — Акааши терпеливо выдыхает, разворачивается лицом к своему кошмару всех времён суток и скрещивает руки на груди — защитный приём, говорят психологи, и Кейджи согласен: он устал, он не хочет, чтобы эти острые слова вонзались в его грудь и выкорчёвывали рёбра с корнями. Кейджи одет, но всегда чувствует себя нагим перед этим человеком в грязных тряпичных кроссовках, и скрещённые руки на груди — последняя вещь в его гардеробе, — Я не злюсь на тебя, но мне действительно не нравится твой образ жизни. Куроо на тебя плохо влияет. — Ах, теперь и Куроо виноват? — Котаро хохочет шумно, наигранно, и истеричность в его голосе кипит металлическим чайником; Акааши едва морщится и ведёт плечом — громко, слишком громко, Бокуто берёт такие высокие октавы, что хрусталь его сердца звонко трещит по швам, — Не-е-ет, Акааши, это я виноват. Только я, представляешь? Это я нахуярился до такого состояния, Акааши. Это я!        — Мы справимся с этим. — Говорит Кейджи спокойно и чувствует, как ложь скрипит на зубах: он повторяет эту фразу из раза в раз, и она так и остаётся висеть в воздухе накалённой грозовой тучей.        — О чём ты... о чём ты вообще? — сипло вопрошает Котаро и делает ещё несколько шагов вглубь квартиры, пока не встаёт к Акааши вплотную, и расстояние между ними — бесконечный яд, сочащийся в словах Бокуто и его перегаре. Кейджи понимает, что теперь и щит из скрещённых на груди рук не стоит и гроша, теперь это — бесполезная груда ржавого металла, обессиленно расплавляющаяся под натиском разгневанных чувств Бокуто. Его позвоночник беспардонно крошат в костную труху мурашки-мамонты, и Акааши неуютно ёжится, опуская взгляд в пол. — Чёрт возьми, блять! Почему ты никогда не кричишь, никогда не ругаешься?! Почему тебе всегда так… всегда так всё равно? Эта фраза, эти слова, эти сочетания сумбурных букв и звуков бьют под дых одновременно, выворачивают душу, и Кейджи, не сдержавшись, поднимает свой потяжелевший взор на заплывшие спиртом глаза цвета опьянённого Марса. — Мне не всё равно, Бокуто, — произносит Акааши непозволительным штилем, когда сердце бушует встревоженным морем Айвазовского. Акааши помнит, как это начиналось: когда по ночам они делились тихими смешками, когда ступни игрались друг с другом под покровами пухового одеяла, когда Котаро целовал его едва слышное сердцебиение нежностью и благоговением. Когда любовь была одной на двоих, Кейджи помнит. — Тебе лучше всего это известно. — Да нихрена, Акааши! — Бокуто вопит взбалмошной амнезией и впечатывает свой весомый кулак в соседнюю стену. Она трясётся, а Кейджи — нет. Он бы гораздо охотнее вздрогнул от неосторожных высказываний Котаро. — Ни одной эмоции на твоём лице, никогда!

did I disappoint you?

or leave a bad taste in your mouth?

you act like you never had love

and you want me to go without. . .

Бокуто разъярённо рычит одиноким волком, глядя на ровную гладь бледности чужого лица, и вразвалку шагает дальше, скрывается за дверью, ведущей на кухню. Акааши смотрит на тёмно-коричневые ошмётки уличной грязи на бежевом паркете, очерчивает взором незамысловатые узоры следов от подошв ботинок Бокуто, безутешно поджимает губы и нерешительно идёт по протоптанному маршруту. — Ты сказал про Куроо, — залпом выпив стакан леденящей душу воды, Котаро вытирает влажные губы тыльной стороной ладони и опирается руками о столешницу, обессиленно опускает голову, когда пульсирующая боль начинает волнами биться о земляные берега, — но у него-то всё, блять, в полном порядке! — его настроение меняется тут же: интонации Бокуто вновь бьют потолки, обезумевшее выражение его лица снова обращается к Акааши, и тот не уверен, что сможет вынести всё это опять, в удвоенном размере. — Когда он вот так приходит домой, Цукки не молчит, как ты, — он наступает, приближается, будто на гребне устрашающего цунами, и больно тычет, слегка толкает пальцем Кейджи в правое плечо, но отдаётся это где-то в предсердии, — Цукки не говорит «Мы справимся вместе», как ты, — теперь — в левое предсердие, — Он говорит всё то, что Куроо заслуживает услышать! Но почему не заслуживаю я, а?! — Бокуто хватает его за грудки, сжимает так, будто в его руках не ворот домашней футболки, а обездоленный сосуд души Акааши, и потому хватка становится крепче, — Господи, блять, да что мне сделать, чтобы ты снова меня полюбил? — Я никогда не переставал тебя любить, именно поэтому… Котаро не слушает — он уже целует. Его чёрствые пальцы скользят к затылку, сжимают короткие, вьющиеся волосы, оттягивают их суровой прихотью, а губы вопиющей грубостью сминают другие, тонкие, зубы толкаются в чужие, затем остервенело смыкаются на мягкости поверженных губ; Бокуто проталкивает свой язык глубоко, насильно притягивает к себе язык Кейджи, прижатый к верхнему нёбу, и танцует с ним как-то нелепо, неискренне, движения рвутся на полуслове. Бокуто насилует: своим поганым языком он насилует душу Акааши, уничтожает всё святое и возвышенное подчистую, впрыскивает, подобно хищному змию, свою отраву обилием слюны, и Кейджи, сердцем изнывая, чувствует, как интоксикация мгновенно парализует каждую беспомощную мышцу его безвольного тела. Когда Бокуто отстраняется, воздух не очищает следы его прикосновений, а лишь оседает на них многовековой пылью; он не наполняет лёгкие Акааши жизнью, а лишь мечется в них бестолковым сгустком наэлектризованных атомов. Кейджи держится за столешницу, как за единственный ледник в этом Северном Ледовитом, сгибается пополам и откашливается: тошнота поднимается в горле, подобно бурлящей лаве в Везувие. — Что, неприятно, да? — усмехается Котаро и вновь вздёргивает его за ворот, чтобы их взгляды-симплегады в очередной раз встретились. — Скажи же, Акааши, скажи! — Зачем ты сравниваешь наши отношения с… Бокуто делает это снова. — Почему ты не хочешь услышать… Его мокрый язык врезается в иссушенную полость рта. — Что такого даёт тебе алкоголь, чего не могу дать тебе я?.. На третий раз Акааши не выдерживает: когда сбитое, нагретое дыхание опьянённой вонью ложится на его губы, он рывком оказывается у кухонной раковины, и рвота хлещет из его рта отвратительным потоком, густой зеленоватой жидкостью растекается по металлическим стенкам раковины и горла. Какофония ароматов перегара и некогда содержимого желудка мешается в воздухе давящей духотой, и Кейджи незамедлительно включает холодную воду, плещет ею себе в лицо и полощет осквернённую полость рта. — Зачем тебе нужны эти истерики? — отдышавшись, вопрошает Акааши, оглядываясь через плечо. Истеричные потоки воды всё ещё разносились гулким эхом по стенкам его сознания, и Кейджи отчаянно надеялся, что они благородно заглушат все едкие слова. — Да потому что, блять, если бы тебе не было похуй на меня, похуй на то, что я напиваюсь до беспамятства, ты бы накричал! Ты должен был отчитать меня, обозвать, я не знаю… — сокрушался Бокуто, — Но всё, что ты делал, это говорил что-то идиотское со своим ебучим спокойным лицом! — Почему ты… почему ты ведёшь себя так, будто мы незнакомые люди? — Акааши выдыхает и всё же закрывает кран, поворачиваясь всё ещё влажным лицом к Котаро, — Почему ты ведёшь себя так, будто от твоей любви не осталось и следа?

well it’s… too late tonight

to drag past out into the light

we’re one but we’re not the same

we get to carry each other

carry each other

one!

— Тот же вопрос могу задать и тебе, — Бокуто усмехается и качает головой. — Не слишком ли поздно вспоминать о прошлом, а, Акааши? Да, тогда всё было хорошо. Ты можешь поностальгировать, конечно! Но ничего не изменится, Акааши. — Я не понимаю, — Акааши вытирает щёки кухонным полотенцем и замирает в таком положении, поглядывая на Котаро из-за краёв влажной ткани, — Всё было хорошо, пока ты не стал алкоголиком. — Да, да, да! — рявкнул Бокуто и тут же схватил Кейджи за плечи, встряхнул, и его неосознанный взгляд заставляет Акааши встревоженно хмуриться, — Так пошли меня, ударь, отругай… Чего тебе стоит? — Я знаю, я знаю, — тихо проговаривает Кейджи и осторожно кладёт свои ладони на чужие скулы. Котаро дёргается, но отступать не торопится, — я знаю, что для тебя любовь выражается эмоциями. А ты знаешь, что у меня возникают трудности с проявлением эмоций. Ты всегда знал это. Как всегда знал и то, что я люблю тебя, несмотря ни на что. Тебе никогда не нужно было подтверждение моей любви. Бокуто оторопело отшатывается, резко сбросив с себя прохладу отчуждённых ладоней. Сердцебиение стучит набатом в ушах и неопознанными бликами — перед глазами. Рассудок распадается, подобно хрупкому карточному домику, и туман заволакивает сумбурное подобие мыслей. У Акааши внутри обрывается один край верёвочного моста: не то, совсем не те слова. Он снова ошибся. — Разве это не ты говорил, что в любви оба должны отдавать? — заискивающе начал Котаро, вновь надвигаясь громадной лавиной, — Я отдаю тебе каждую, блять, свою эмоцию, почему этого не можешь сделать ты? Кейджи прикрывает веки. Что-то в его душе одолевает трескучий мороз, вены замерзают в ледяные проводки и тут же крошатся, осколками впиваясь в то, что Акааши называет «центром жизни» — воспоминания. В памяти всплывают детство, юношество и даже некоторые фрагменты отрочества, когда безэмоциональность была его пороком. Когда безэмоциональность шла под руку, заслоняла обзор, отталкивала важных людей и являлась антагонистом его собственной жизни. Когда безэмоциональность, враждуя, делала и его врагом для остальных, и Акааши беспрестанно слышал: «Тебе понравился подарок, Кейджи? Прояви же ты хоть какую-нибудь радость!» «Кейджи, твой дедушка умер, а ты и слезинки не проронил! Неужели тебе совсем всё равно?» «Акааши, мы выступаем всем классом перед важными гостями, пожалуйста, попытайся выдавить хотя бы малейшую улыбку!» Потом появился Бокуто . Бокуто Котаро — полная его противоположность, но единственная, дарующая понимание, принятие. Когда лучи Бокуто ослепляли других, Кейджи в них прогревал свои перья. Когда смех Бокуто других раздражал, Акааши сравнивал его с интерпретированной птичьей трелью. Когда безэмоциональность Акааши выводила других из себя, Котаро находил в ней чарующее успокоение. И менять ничего не хотелось, Кейджи нравилась стабильность. Кейджи был влюблён в возможность быть самим собой с Бокуто, влюблён в снисхождение, которое позволяло чувствовать себя полноценно рядом с Бокуто. Поэтому теперь, когда в их идиллию без спроса и уважения вторглось забвение, Акааши окончательно растерялся и вновь ощутил себя изгнанным. — Ты ведь знаешь… — Кейджи отвёл взгляд. — Знаю, знаю… Но это надоедает, Акааши! — Это не так легко для меня, как для тебя. — Ну чего тебе стоит? — Кажется, что всего. — Это бред, — Бокуто раздосадовано выдыхает, закатывает глаза и разворачивается, раздражённо скрестив руки. — Тебе даже не надо прилагать никаких усилий… Вот давай, — Котаро снова поворачивается и слегка толкает Акааши в грудь, — попробуй улыбнуться! — Бокуто… — Ну просто улыбнуться! — Пожалуйста, успокойся. — Вот так, смотри… — Бокуто изображает широкую улыбку умалишенного, и у Кейджи не находится сил смотреть на это неискреннее уродство.

have you come here for forgiveness?

have you come to raise the dead?

have you come here to play Jesus?

to the lepers in your head…

— Хватит… хватит, — потерянно шепчет Акааши, откашливается и неуверенными толчками отстраняет от себя такого чуждого Котаро. Неведомый страх растекается нефтяной лужей внутри, и сердце его источник. Оно испуганно озирается по сторонам и больше не чувствует себя в безопасности здесь. Бокуто заходит слишком далеко, заплывает за буйки, но тонет почему-то не он, а Кейджи — захлёбывается в собственной жалости и беспомощности, а его дырявый спасательный круг неумолимо сдувается до невидимых размеров, — Ладно, поговорим завтра. Я посплю на диване сегодня. Акааши делает шаг к спасительному выходу, он хочет уйти, сбежать, взять перерыв или хотя бы перекур. Брейк, чтобы бойцы (в какой момент они стали соперниками, Кейджи и сам не знает) перевели дух и восстановили свои силы, но его ожидаемо хватают за локоть, тянут обратно и вдавливают поясницей в край столешницы. — Куда же ты, Ака-а-аши, —игриво улыбается Бокуто и снова хохочет, — мы же ещё не закончили. — Давай закончим, — выдавливает Кейджи сквозь сомкнутую в фантомной судороге глотку, — на сегодня. — Ты сам всё это начал, Акааши. — Извини. — О, да брось, я не злюсь, — Бокуто улыбается шире, наклоняется, ведёт носом по линии подбородка Кейджи, и тот невольно вздрагивает, морщась и безнадёжно опуская руки, — я просто в ярости, милый. — Мне жаль. — Едва ли. Никто не говорит эту фразу с таким каменным лицом, — Бокуто недовольно фыркает, слегка отстраняется, чтобы с силой сжать щёки Акааши одной рукой, а затем его лицо проясняется: — Слушай, Акааши, а может, потрахаемся? Куроо говорит, они с Цукки так девяносто процентов проблем решают, и ничего вон — счастливо живут. Рука Котаро опасной хитростью скользит по его талии, пальцы острыми клыками изголодавшего зверя впиваются в её изящные изгибы, и Кейджи безуспешно пытается его отцепить. — Не надо, — Акааши сглатывает и рвано хрипит, хмурясь извечной непогодой. — Почему? — Просто не надо. Когда мы занимались сексом раньше, это было искренне и по любви. А сейчас… явно по-другому. — О, Акааши, любовь мертва, — Бокуто смеётся, задорно прикусывает бьющуюся в конвульсиях жилку на шее Кейджи и хоронит его живьём. Он вжимается в столешницу настолько сильно, насколько позволяет его собственный разум, — а искренность есть всегда! Давай я докажу тебе на деле? — Не стоит. — Да ладно уж, Акааши, ты много теряешь, отказываясь. Давай же, я сделаю это со всей искренностью! Бокуто цепко смыкает свои пальцы на его кисти и тянет в сторону спальни. — Не надо. — …А там, глядишь, и любовь возродим! Кейджи упирается ногами, хватается на столешницу, но вскоре осознаёт, что противодействовать богатырской силе Котаро практически невозможно. — Бокуто, ты не в себе. — Нет, Акааши, я полностью в себе! И хочу быть также в тебе… Они доползают до порога кухни, и Акааши цепляется за косяк свободной рукой и ногой. — Бокуто, успокойся, — в его голосе сквозит едва закипающая паника. — Я спокоен, как Будда! Почему бы нам не потрахаться и забыть про все разногласия? Он бросил попытки дойти до спальни и прижал Кейджи к той стенке, за которую тот держался. Руки Бокуто тут же заползли под полы домашней футболки, обожгли тонкую кожу раскалённым углём и страстно сжали бока. — Или, может, ты просто хочешь попробовать на кухне? — усмехнулся Котаро и вновь припал к истерзанной шее, задирая футболку наверх. — Бокуто… Бокуто, остановись! Акааши собирает все оставшиеся силы и отталкивает от себя распалённого дикого зверя, добравшегося до своей добычи.

did I ask too much? more than a lot

you gave me nothin’ now it’s all I got

we’re one but we’re not the same

well we hurt each other then we do it again…

Молчание сумеречным туманом стелилось между ними. В тишине подсвеченной кухни слышалось лишь то, как неспокойно переводит дыхание Кейджи и пьяно посмеивается Котаро. За окном тоскливо завывал осенний ветер, беспощадно срывал с деревьев пёстрые листья и кружил с ними в темпе одичавшей мазурки; грибной ливень рыдал надрывно, воспевая разыгравшуюся драму и вторя ей звучным аккомпанементом. Акааши подумал: даже там спокойнее и безопаснее, чем здесь. — Ладно, — он выпрямился, провёл рукой по лицу и сделал глубокий вдох, — Я уйду. Вернусь завтра, и мы поговорим, когда ты будешь в нормальном состоянии. — Хочешь сказать, сейчас моё состояние не нормальное? — Ты пьян. — То есть все пьяные ненормальные? Кейджи смерил его скептическим взглядом, угрюмо выдохнул и покачал головой. Добиться здравых мыслей от Бокуто сейчас казалось заведомо провальной идеей, поэтому он снова развернулся в сторону прихожей. Однако его нагнали вновь. Котаро вцепился в предплечье железной клешнёй и отпускать явно не собирался. Акааши едва заметно вздрогнул, — всё-таки напряжение после предыдущих действий ещё крутилось белкой в колесе его мыслей — но руку не выдернул: его доверие к Бокуто не было бы подорвано даже самой мощной водородной бомбой. — Ну неужели я прошу слишком много, Акааши? — шепчет Бокуто жалостливо, и Кейджи предательски думает, что готов сделать всё что угодно, лишь бы не слышать больше печали в этом солнечном голосе. — Больше, чем я мог бы сделать. — Бессовестно врёт, но интуиция подсказывает, что идти на попятную более чем опасно. — Просто скажи, что… — Бокуто, — говорит Кейджи неожиданно стальным тоном, и в его глазах сверкают подземные факелы, когда он поворачивается к Котаро лицом, — В отношениях отдают оба. — Так и я о том же!.. — Зрелый человек испытывает радость, когда отдаёт возлюбленному. — Да… — Ты не дал мне ничего, и, к сожалению, это всё, что я могу тебе предложить, — Акааши поджигает своё сердце, чтобы краткая речь вышла пламенной. — Ничего? — Котаро растерянно усмехается, и хватка на руке Кейджи ошеломлённо слабнет. — А как же всё, что было между нами раньше? — Ты противоречишь сам себе, — желваки на лице Акааши ходуном сотрясают вселенную, — Разве не ты говорил, что слишком поздно поминать прошлое? — Я не… — Что «любовь мертва»?

you say…

love is a temple, love a higher law

love is a temple, love the higher law

you ask me to enter but then you make me crawl

and I can’t be holdin’ on to what you got

when all you got is pain…

— И вообще, Бокуто… Когда его пальцы окончательно соскальзывают с предплечья Кейджи, тот расправляет плечи и заставляет лёгкие не трепетать так благоговейно. Тяжёлая тревога на сердце затвердевает, из простого макета обращается во внушительную скульптуру Боли, Обиды и Разочарования, больше напоминающую небезызвестный «Апогей войны». Акааши вздыхает, глядя в испачканный осенней грязью и падшей любовью пол, несдержанно сминает футболку с левой стороны груди, и выражение его лица искривляется, искажается в отражении Комнаты Нервного и Истеричного Смеха. Отголоски прошлого, воспоминания о былой любви истошно вопили, лишённые неотъемлемой свободы, заключённые под арест, посаженные на цепь, а особо опасные преступники — казнённые, но Кейджи понимал, что не может дать им волю сейчас, иначе в дефолтном государстве начнётся неконтролируемый беспредел. Сердце тянулось к садизму Бокуто, было у него на поводу и на его стороне, отрекалось от Акааши полностью — и отреклось, гораздо раньше, когда они, будучи юными старшеклассниками, только-только признавались друг другу в возвышенных чувствах. Тогда Акааши целиком и полностью всучил этот бездарный мясной ком в руки Котаро. А теперь хотел его обратно, потому что отдал в «добрые руки», которые ныне очень несправедливо ожесточились. — Ты говорил… — Кейджи провёл ладонью по волнам своих волос, огорчённо заглянув в померкший янтарь чужих глаз, — что любишь меня. Что именно любишь меня, а не требуешь. Твоя любовь была моим любимым явлением, моим домом. Я всегда находил в ней умиротворение, ласку и заботу. Ты был удивительным человеком, Котаро. Но ты был, понимаешь? Ты больше не существуешь для меня, ради меня, во имя меня (и как ты там говорил раньше?). Ты предался алкоголю… Предался этим нижайшим утехам вместе с Куроо, и я не думаю, что могу тебя в этом поддержать. — Акааши… — Я… — Кейджи провёл языком по иссохшим губам и слегка откашлялся, чувствуя, как влага во рту стремительно испаряется, — всегда старался тебе помочь, потому что я знал, что тебе нужна была помощь. Я всегда знал, когда тебе нужна была моя помощь, но сейчас… — Акааши качает головой, — видимо, мне лучше предоставить твои проблемы тебе. Он всё-таки отворачивается и не оглядываясь выходит в прихожую, снимает дутый демисезонный пуховик с вешалки, даже не озаботившись, чей он, на ходу втискивает ноги в резиновые сапоги… Кажется, он действительно собирается уйти. Выйти в бурю, будучи одетым в домашнее. Забыв телефон на кухонном столе. Оставив кошелёк в рюкзаке, что безбожно валялся в спальне. Только ключи звонко побрякивали в левом кармане пуховика, будто намекая, что вернуться сюда ещё придётся. Странно: Акааши никогда не оставлял ключи в куртке. Всегда выкладывал их в красивую самодельную ключницу. — И что, ты… бросишь меня просто из-за того, что я выпиваю? — Бокуто теряется совсем, и его спёкшийся разум не находит ничего лучше, чем бросить такую нелепую фразу и в очередной раз дёрнуть Кейджи за его правое плечо. — Не «просто», Бокуто. Ты тонешь в алкоголе, забываешься в нём и не видишь дальше очередного шота… От прошлого тебя не осталось и следа, а я — Акааши звучно застёгивает молнию пуховика, — люблю именно его. Бокуто смотрит молча, а Кейджи неистово срывает голос своим взглядом: «Скажи же что-нибудь, Бокуто, не позволь мне уйти, задержи, привяжи к батарее, главное — не отпускай!» У Кейджи во взгляде мольба и страх, у Котаро — отчуждение. Его глаза слипаются и сердце замедляет темпы своего биения, вот только темп этой сумасбродной жизни только набирает обороты, и Бокуто совсем за ним не поспевает. Пока в его мыслях вертится «спать», у Акааши — «удержи, удержи, удержи меня, скажи, что любишь, и я никогда не заикнусь более о расставании». Они смотрят минуту, две, пять… Дождь за открытым окном стихает, и ветер готовится ко сну, удобно улёгшись на ветках покорных деревьев. Кейджи принимает это за кроткое побуждение. Бокуто молчит, и его молчание взрывной карамелью ощущается в сердце, поэтому Акааши всё-таки обрывает последний мост, дрожащими пальцами старается открыть дверной замок как можно быстрее, пока слабохарактерное сердце не успело его переубедить, и выскакивает в холодный подъезд, как только дверь со скрипом даёт ему выход. Всё, игра окончена. Победа, но какой ценой? Кейджи одними губами, изнывающими по поцелуям, шепчет лаконичное: «Пока» и срывается вниз по лестнице. — Неужели ты готов забыть всё, что я тебе дал?! — ему вдогонку кричит Бокуто, словно очнувшись. В его голове нет и единой мысли, что он может разбудить мирно дремлющих соседей посреди такой спокойной ночи. Его сердце впервые за этот вечер начинает чувствовать несправедливость. — …Но всё, что ты готов дать сейчас, — это боль, — остановившись на лестничной площадке, роняет Акааши и вновь срывается с места.

one life, one blood

Бетонные ступеньки одна за другой проносились под его ногами. Когда-то он также взбирался по лестнице филигранной души Котаро, но медленно: смакуя, прожёвывал каждую ступеньку, узнавал что-то новое и до дрожи в коленях очаровательное. Да, когда-то они были одним целым.

one life, you got to do what you should

Теперь у каждого своя жизнь, наполненная разными мыслями, чувствами и желаниями. У Бокуто другие стремления, цели и ценности. Возможно, Акааши просто не должен ему мешать.

one life, with each other

Когда-то на этой планете была лишь одна жизнь — Божья. Акааши задавался вопросом: было ли Богу одиноко, раз он создал людей? Что побудило Его разделить свою жизнь с двумя другими существами? Неужели излишняя щедрость?

sister, brothers

Думается Акааши, глупо всё это. Люди не могут проживать Божью жизнь, потому что их одиночество их же и погубит. Вовсе не щедрость побуждает людей делиться своей единственной жизнью с другими, а извечный страх быть отчуждённым, непонятым и непринятым. Всё это глупая ложь. Акааши отчаянно хочет прожить Божью жизнь. Когда морозный октябрьский ветер наотмашь бьёт его по скуле, он решает прожить её созидательно. Ровно до того момента, пока на воротнике чересчур большого пуховика он не чувствует едкий запах перегара.

one life but we’re not the same

we get to carry each other, carry each other

one…

one.