слабость

Чан сильно мельче, чем Минхо его себе представлял. Нет, конечно, у Чана все еще широкие плечи, вызывающе перекатывающиеся под будто бы не по размеру подобранной рубашкой мышцы и аура человека, который может вжать тебя мордой в грязь тремя пальцами левой руки, но Минхо всегда представлял себе Чана иначе. Выше. Крупнее. Мощнее. Куда более устрашающим и чуть ли не неотесанным. Варварским. Но Чан относительно всех фантазий Минхо все еще непозволительно мелкий, – Минхо даже кажется, что, встань Чан рядом с ним, и будет ничем не выше, если вообще до на самом деле невпечатляющего роста Минхо дотянет, – а самоощущение рядом с ним еще более непозволительно уверенное и почти что спокойное. Минхо это не нравится. Минхо слишком часто видел, что такие затишья ведут потом к самым разрушительным бурям. Чан одет пусть и не по привычной для Минхо моде, но весьма аккуратно и явно дорого, – свет газовой лампы заставляет шелк его рубашки отливать дорогим фиолетовым, – а на столе перед ним набор столовых приборов в несколько раз превышающий привычные дикарям кривую вилку и едва отмытый от крови очередного королевского солдата нож. Чан все же аристократ, пусть сам вряд ли согласится с таким званием. Минхо на аристократа похож куда меньше, хоть уже и забыл, когда его в последний раз называли иначе. – Феликс все же соврал, – Чан говорит мягко, а смотрит чуть ли не хищно; Минхо и до этого никогда не был большим фанатом охоты, но теперь, кажется, и вовсе научился дичи сопереживать. – Ты действительно настолько красив, как о тебе говорят. Улыбка у Чана на губах слаще потекшей глазури. Минхо, не удержавшись, все же сглатывает ставшую вязкой слюну, боясь, что иначе его просто позорно стошнит. Лучше показаться трусом, – а вернее разумно опасающимся, – чем дать Чану понять, насколько плохо работает его, Минхо, тело. Хотя Чану ли не знать. – Улыбнись, это комплимент, – Чан слова мурлычет так же лениво, как и тянется рукой за своим бокалом вина, и Минхо, сидящий вообще на другом конце стола, с трудом давит желание отпрянуть. – Что, не впечатлился? Ну, я понимаю, ты ведь привык к более поэтичным ухаживаниям. Взгляд у Чана такой острый, что у Минхо начинает фантомно болеть живот. А, возможно, и не фантомно. Потому что его собственная рубашка, – к счастью, куда более темная, чем у Чана, и поэтому не так легко выдающая моментную слабость, – липнет к, судя по отсутствию ощущения влаги именно на коже, слишком туго затянутой повязке. Минхо уже давно научился не судить о серьезности ранений по тому, насколько сильно болит, – иногда от пустяковой царапины мир плыл так, что уже хотелось прощаться с жизнью, но при этом до последнего не то чтобы очень вымученно улыбающиеся солдаты умирали быстрее, чем до них успевала дойти очередь на осмотр, – но вот по тому, что, где и как сильно кровит, понять можно было многое. Минхо при всем желании не в силах игнорировать ощущение, как от каждого неосторожно глубокого вздоха все сильнее холодит где-то под ребрами, и это не говорит буквально ни о чем хорошем. А если совсем откровенно, это почти кричит о том, что Минхо как для такой, видимо, глубокой раны в максимально неудачном месте, чувствует себя подозрительно живым. – Выпьешь со мной? – Чан приподнимает свой бокал с такой кричащей доброжелательностью, будто и правда верит, что Минхо поведется. – Извини, вина тебе не предложу. До тех пор, пока твое тело не перестанет пытаться сбежать от меня в иной мир, будешь пить только воду с медом. Феликс ее обожает, так что, думаю, тебе тоже придется по вкусу. Чан кивает головой в сторону стоящего у все еще пустующей тарелки Минхо бокала. С на самом деле почти родной мутноватой жидкостью внутри. Минхо прекрасно знает, к чему все это идет, и, честно признаться, почти рад, что все закончится именно так: со вкусом медовой воды на языке. Пусть и недостаточно сладкой, чтобы заглушить горечь несдержанного обещания, уже растекшуюся по горлу, но все же напоминающей о детстве, когда этот совсем простецкий в приготовлении напиток громко звался разбавленным солнцем. Минхо это название нравилось: он и правда всегда был слишком падок на поэтичность и пафос. И на миловидных юношей, читающих стихи собственного сочинения, гордо вздернув нос. – Убей меня по-мужски, – Минхо стихи не умеет ни красиво вслух читать, ни умело про себя сочинять, так что он со вздернутым носом в силах только умереть. – Прятаться за ядами низко и жалко. Уголки губ Чана ползут еще немногим вверх, и на его щеках появляются совсем чуждо там смотрящиеся ямочки. – Тебе ли учить меня быть мужчиной? Чан топит улыбку в бокале с вином. Минхо душит раздражение в сжатых кулаках. Чувствовать себя мышью, с которой играется заскучавший пресытившийся кот, гадко и тошно, но надо терпеть, пока это еще возможно. Чан несомненно найдет способ его разговорить, и Минхо нужно донести до этого момента как можно больше нераскрытой ранее информации, чтобы хотя бы на остатках сознания иметь возможность выдавать то, что подставит других хоть немногим меньше. Если это вообще еще имеет хоть какой-то смысл. Минхо, честно признаться, не уверен не только в том, сколько времени прошло с тех пор, как он оказался здесь, но и в том, что к этому привело. Очевидно, что жалкое поражение. Не очевидно – насколько фатальное. – Брось, Минхо, – от собственного имени голосом человека, которому Минхо даже под самой худшей пыткой не дал бы разрешения себя так называть, поджимаются губы, а живот сводит неожиданно болезненным спазмом. – Я не собираюсь тебя убивать. Живым ты стоишь дороже. Возможно, даже целого королевства. Уверенность в тоне Чана расплывается по воздуху, обволакивая голову и заливаясь в уши, и у Минхо перед глазами всплывают фрагменты последнего сражения. Смазанные, болезненные и чуть ли не ядовитые. Не справился. Не сдержал обещание. Не вернулся. Сделал больно. – Чушь, – Минхо говорит это скорее своим мыслям, чем в ответ на слова Чана, поэтому получается даже отдаленно не убедительно. Чан хмыкает почти что задорно. Минхо ненавидит, когда над ним смеются, но старательно наступает своей гордости на горло. Пусть лучше Чан сочтет его сумасшедшим. Блаженным. Потерянным для этого мира. Никому не нужен исчерпавший свой ресурс военный. Никто не доверит свою жизнь такому полководцу. Минхо – израсходованный материал, и поэтому его жизнь стоит меньше жмени низкокачественного угля. – Не чушь, а дурость, – Чан пожимает плечами легко и почти игриво; Минхо чувствует, как на его собственные плечи ложится еще более тяжелый груз ответственности не сболтнуть лишнего. – Любовь меняет людей. Обычно в худшую сторону. Уверенность в тоне Чана заполняет комнату полностью, проникает в нос, мешая нормально дышать, стекает противной гнилью по горлу и оседает в легких. – Ничего о таком не знаю, – Минхо огрызается явно слишком зло как для реакции на банальный блеф. Потому что Чан не знает тоже. Чан никак не может знать. – Конечно знаешь, – впервые за вечер интонация Чана приобретает угрожающие нотки, которые Минхо ожидал уловить куда раньше. – Уже года три как. С той битвы у Северной крепости. Я ведь прав, Минхо, не юли. Внутренний голос, упорно повторяющий, что Чан просто издевается, дрожит так же сильно, как и не в самом цельном состоянии находящиеся внутренности. – Лихорадит вроде бы меня, а бредишь почему-то ты, – обычный голос, к счастью, слушается куда лучше. Минхо в целом добился всего, что у него есть сейчас, по большей части благодаря тому, что тело всегда хорошо его слушалось. Ну, за исключением глупого сердца. – Тебя лихорадит? – брови Чана взлетают вверх, а губы немного надуваются; Минхо от такой наглой в своем вызывающем притворстве картины должно бы быть противно, но почему-то болезненно тоскливо. – Это плохо, я попрошу проверить твою рану сразу после ужина. А пока ешь, Минхо, тебе нужны силы. Минхо не нужны силы. Уж точно не сейчас. И явно не на то, чтобы не умереть в этом показательно гостеприимном плену. – Я не буду есть, – Минхо нужны силы для того, чтобы научиться себе вовремя отказывать. В желании все же откусить кусок от слишком заманчиво пахнущего мяса. В решении все же сказать чересчур обнадеживающую наивную глупость. В смелости подойти непозволительно близко к тому, у кого вправе только валяться в ногах. В глупости позволить себе думать, что от простого общения ничего плохого не будет. В вере, что из сложившейся ситуации еще можно выскользнуть, не удушившись по дороге и не предав других. – Хочешь пойти по стопам отца и благородно умереть? – насмешливые слова Чана пробираются под рубашку и пробегают по спине Минхо сотней острых иголок. – Похвально. Только вот не выйдет. Чан не из знатной семьи, у Чана кровь чуть ли не грязнее, чем у самого Минхо, – чего достичь непросто, – но он глава повстанцев. И пусть большая часть его армии не сможет написать и своего имени, настолько там все тупы и неотесаны, Чан все равно мнит себя не предводителем шайки разбойников, а великим генералом. У которого даже есть собственное знамя. У Минхо знамя есть тоже, – королевское, – и на нем кролик и белка. Вероятно, именно поэтому Чан и выбрал волка: вперед он подается действительно будто только что почуял провонявшую страхом дичь. Минхо с детства держали в строгости, прививали дисциплину и в прямом смысле выбивали из него эгоистичную любовь к себе. Минхо знал наизусть иерархию, чья жизнь дороже, и прекрасно понимал, что его собственная – в самом низу этой пищевой цепи. Минхо всегда было слишком легко не бояться смерти, потому что у Минхо не было буквально ничего, за что бы хотелось зацепиться при жизни. Раньше. Пока в тот самый вечер, почти три года назад, перед очередным военным походом Минхо не нашел в себе нескончаемый источник глупости и не пообещал обязательно вернуться. Минхо всегда сдерживал обещания. Пока сторонние обстоятельства позволяли. – Мы всегда были друг для друга достойными противниками, – Чан, конечно, все еще варвар, пусть и обложившийся отвлекающей внимание мишурой, но Минхо все же пытается воззвать к голосу если не разума, то хотя бы воинской чести. – Окажи мне уважение и позволь умереть достойно. Минхо знает, что это не сработает, еще до того, как Чан набирает достаточно воздуха, чтобы ответить. Чан ни за что не даст ему умереть так легко. Чан выжмет из него все соки, и Минхо остается надеяться, что это случится раньше, чем Чан получит от него слишком ценную информацию. Или вот совсем не от него предложение, от которого не в силах будет отказаться. Минхо бы хотелось, чтобы Чан подобного предложения не получал вовсе, но на это Минхо даже надеяться не смеет. – Да пожалуйста, – Чан отвечает согласием так же внезапно, как и сердце Минхо замедляется в ожидании подвоха. – Умирай, если хочешь. Отказывайся от еды, от лечения, от сна. Не пользуйся моим гостеприимством. Укради нож со стола и убей себя этой ночью. Давай, Минхо, не сдерживайся. Я соскучился по тому тебе, которого не видел уже почти три года. Чан лениво тянется за вином и делает неторопливый глоток. Кадык Минхо дергается в унисон, только раздражая пересохшее горло. Кажется, лихорадка и правда вернулась, а, значит, можно понадеяться, что конец ближе, чем Минхо изначально предполагал. Можно было бы, конечно, просто подождать, пока природа сделает все сама, но Минхо никогда не умел полагаться на других. Особенно в таких важных вопросах. Рука тянется за лежащим у все еще пустующей тарелки ножом настолько тяжело, что Минхо начинает казаться, что его раны не ограничились животом. – Ты такой забавный, – Чан встает так резко, что отодвинутое кресло с противным звуком царапает пол, а пальцы Минхо все же находят узорчатую рукоятку. – Понимаю, что он в тебе нашел. Ну, помимо личика. Чан в три широких шага преодолевает не самый большой как для просторного обеденного зала стол. Минхо не уверен, что хуже: избегать чужого взгляда или наоборот смотреть прямо в глаза. Снизу вверх. – Ну хорошо, давай поиграем, – Чан подходит почти вплотную и широко разводит руки, а Минхо чувствует, как собственные глаза перестают его слушаться, предательски косясь в сторону ножа. – Давай, порежь меня. Может, даже повезет, и ударишь так, что я по итогу умру. Да, тебя, конечно, убьют в ближайшие несколько минут, но шанс того стоит, не так ли? Жизнь главного врага короны в обмен на всего лишь жалкого бастарда, положившего молодость на то, чтобы не просыпаться каждую ночь от кошмаров об очередном потерянном доме. Выбор ведь очевиден, не правда ли, Минхо? Выбор, конечно, очевиден. Выбор единственно верный. Выбора по сути и нет, потому что судьба только что дала Минхо шанс исполнить то, к чему его готовили всю его жизнь. Защитить великое наименьшей ценой: всего лишь разменяв на собственную жизнь. Жизнь Минхо не стоит ни гроша. На службе его легко заменят, солдаты его отсутствия даже не заметят, а ничего другого в жизни Минхо и нет. Не должно было быть. – Ну, чего медлишь? – Чан тянется рукой медленно и почти вопросительно; Минхо бы стоило отпрянуть, но все силы брошены на то, чтобы пальцы не разжались и не отпустили нож. – Или в кошмарах ты теперь теряешь кое-что другое? Пальцы Чана, – ледяные от разницы со сгорающим от лихорадки телом, – аккуратно поддевают подбородок. Минхо успевает только упрямо дернуть головой, прежде чем чувствует уже совсем не нежную хватку на челюсти. – Ты даже готов сдохнуть, лишь бы не быть его слабостью, – Чан держит крепко, не позволяя отвернуться, но Минхо и без этого бы не смог отвести взгляд, настолько завораживающая смесь эмоций у Чана на лице. – Только вот он уже давно стал твоей. Верхняя губа Чана будто бы немного дергается в чистейшем отвращении, и Минхо впервые кажется, что герб для своего ни в одной книге не указанного клана Чан выбрал все же верно. – С тобой было так весело, – Минхо чувствует, как рука Чана съезжает ниже, касаясь горла, и не закрыться кажется личным вызовом: Чан все еще смотрит на него во всех смыслах слова свысока, и Минхо нельзя унизиться еще сильнее. – Пока в один момент я не увидел, что ты теперь готов разменять победу на возможность вернуться живым. Чан резко дергает рукой, и Минхо, уже было готовый почувствовать, как чужие пальцы пережимают горло, замирает, ощутив почти нежное прикосновение к нижней губе. – Любовь меняет людей в худшую сторону, а особенно таких интересных, каким ты был раньше, Минхо, – палец с губы пропадает так же внезапно, как и в голос Чана пробивается что-то, слишком напоминающее разочарование. – Поэтому ничего ты мне не сделаешь. И себе не сделаешь тоже. Как бы тебе ни хотелось, но ты не сможешь так с ним поступить. Он привязал тебя к себе достаточно крепко, чтобы ты не решился его бросить. Чан еще раз касается кончиками пальцев шеи, – мимолетно и смазано, – прежде чем отступить. А потом и вовсе развернуться спиной и вызывающе неспешно пойти к двери. Первое, что Минхо выучил, еще толком не научившись базовой стойке, – никогда добровольно не поворачиваться к противнику спиной. Потому что, даже если до этого он выглядел так, что вот-вот испустит последний вздох, увидев тебя настолько беспечно открывшимся, может собраться с силами для последнего рывка. Минхо с силами и правда собирается. Чтобы все же отпустить слишком удобно лежащий в руке нож. – Кстати, тебя действительно лихорадит, – насмешка в голосе Чана болезненно царапает вскинувшую в ответ на все эти издевательства голову гордость. – Я пришлю к тебе кого-то, кто о тебе позаботится. А пока поешь, Минхо, мы ведь оба знаем, что ты уже сделал выбор. А чтобы выжить и не расстроить маленького принца, нужно хорошо питаться. Массивная дверь, скрыв за собой силуэт Чана, непозволительно громко скрипит ржавыми петлями. Минхо уверен, что скрип разрезающего мясо ножа о тарелку куда оглушительней.

***

Как бы Минхо ни отрицал это в первую очередь перед самим собой, ему нравится просыпаться от ощущения чужого взгляда на лице. Минхо знает, что это неправильно, – не просто настолько открыто ночевать с Джисоном, чтобы задерживаться аж до утра, но еще и позволять себе сопеть в подушку дольше в целом закономерно изнеженного принца, – но каждую свою подобную ошибку он с обычно несвойственной военному человеку трепетностью заворачивает в искусно вышитый платок и прячет в шкатулку со своими лучшими воспоминаниями. Стараниями Джисона эта раньше почти пустовавшая шкатулка все ближе к тому, чтобы перестать закрываться, и Минхо уже несколько раз задумывался не заменить ли ее на полноценный сундук. Но так и не решился, потому что как-то это слишком самонадеянно. И очень смело. А Минхо в последнее время действительно все чаще трусит и все больше осторожничает. Просто потому что эгоистично хочет получить хотя бы на одно счастливое воспоминание с Джисоном больше. А еще потому что боится в один день все же не сдержать данное Джисону обещание. То, что обещания, данные самому себе, Минхо не сдерживает регулярно, – Минхо уже сбился со счету, сколько раз он мысленно клялся от Джисона отдалиться, перестать к нему тянуться или хотя бы смолчать при очередном расставании, дав Джисону понять, что долг перед короной все же выше, чем даже перед ее прямым представителем, – волнует его куда меньше, чем совсем не задорный блеск в глазах Джисона, появляющийся, стоит замяться с ответом. По мнению Джисона Минхо, возможно, и стоит половины королевства, но вот по мнению Минхо даже все это королевство целиком, со всеми его рудниками, лесами и плодородными землями, не стоит одной-единственной слезинки Джисона И именно поэтому Минхо каждый раз перед Джисоном и сдается, отвечая тихое «обещаю, что вернусь» и делая все, чтобы это не стало ложью. Минхо вообще всегда перед Джисоном сдавался. Сперва перед его любопытством (Минхо в первое время привлекал слишком много в основном не самого приятного внимания, но Джисон никогда не смотрел на него презрительно или зло), потом перед широкой улыбкой и неподдельной открытостью (Минхо узнал, что Джисон вообще-то наследный принц, только на третьей неделе весьма быстро ставшего близким знакомства и даже не от самого Джисона), и в конце концов перед соблазном ответить на поцелуй (Джисон поцеловал первым, робко и вопросительно, и Минхо показалось, что если не сказать Джисону однозначное да, он просто рассыпется на части). И перед не самыми внятными просьбами остаться до утра, – Джисон говорил это обычно уже полуспя, а губами уткнувшись Минхо в грудь, – Минхо сдавался тоже. Потому что у Джисона хоть явно был не то что сундук, а целая сокровищница с хорошими воспоминаниями, но Минхо всегда был рад подарить ему еще одно. Тем более ничего более материального и при этом Джисону недоступного, Минхо подарить не мог. Так что пусть смотрит. Минхо никогда не понимал, чему там любоваться, но если Джисону нравится, Минхо без проблем подыграет. Поэтому, даже уже почти проснувшись, Минхо глаза не открывает. А только поворачивается на бок, чтобы перелечь с отдавленной за ночь руки. Живот внезапно прошибает болью, а голову – осознанием. Он не дома. Нет, конечно, и во время совместных ночевок с Джисоном Минхо не дома, – и стоит повторять себе это как можно чаще, – но сейчас он от этого еще дальше. – Удивлен, что ты еще жив, с такой-то беспечностью, – ну, или же нет, и, возможно, сейчас дом ближе, чем за последние почти два десятилетия. – Как хорошо, что я повременил с тем, чтобы прийти к тебе. Ты так и манишь, чтобы тебя задушили во сне – не подготовься я заранее к тому, что тебя нельзя даже тронуть, вряд ли бы сдержался. Минхо распахивает глаза и, не сдержавшись, морщится от приступа резкой головной боли. Если бы Минхо был чуть младше, а его кошмары действительно продолжали быть теми же, что и много лет назад, а не заполнились одним Джисоном, – мертвецки бледным, смертельно напуганным, безжизненно повиснувшем на его, Минхо, руках, – можно было бы с натяжкой удачно уговорить себя, что это всего лишь сон. Тем более утреннее солнце пробивается через окно и лижет чужую кожу, как обманчиво нежный огонь. – Енб… – Минхо кажется, что он разучился разговаривать, настолько тяжело даются когда-то привычные звуки. – Не называй меня так, – чужое злобное шипение заставляет не только подавиться словами, но и осознать, что надо бы сесть ровнее: Минхо слишком забылся, с кем говорит. – И вообще не разговаривай со мной без разрешения. Феликс, – Минхо, впервые услышав, как теперь называют Енбока, так долго катал это имя по языку, что уже почти привык, – складывает руки на груди. У него на болезненно тонких запястьях болтается несколько браслетов, а на скрытых тонкими перчатками пальцах колец столько, что Минхо не в силах их быстро сосчитать. Феликс одет нарядно, его худощавая фигура почти вызывающе подчеркнута, а отросшие светлые волосы пусть и не собраны в сложную прическу, но уложены красивыми локонами. Королевская кровь Феликса была заметна, и когда его кожа была куда смуглее, – сейчас же Феликс чуть ли не бледнее самого Минхо, и пусть это и нормально для тех небогатых на солнце краев, где он живет сейчас, но все равно ощущается неправильно, – и даже его поведение, всегда тянувшее скорее на уличного мальчишку, чем на пусть и младшего, но все же принца, никогда не позволяло усомниться, что на его голове в один день должна была оказаться корона. На голове у Феликса тонкий, почти незаметный ободок, а ноги в пыльных сапогах нагло заброшены прямо к Минхо на кровать. В целом все правильно – Феликса всегда учили, что о Минхо можно вытирать ноги. У Минхо не было светлых волос, кожа даже после целого дня на солнце оставалась бледной, а на его лице не было россыпи веснушек. Минхо был похож на отца фигурой, ростом и во многом лицом, но буквально ни единая исконно королевская черта ему не передалась. Кровью он пошел в мать. Это, правда, не мешало Феликсу, с ранних лет бывшему самым ярким солнцем в королевстве, этому самому солнцу поклоняющемуся, очень долго называть Минхо своим самым близким другом. И любимым братом. Минхо всегда знал, что они с Феликсом не братья. Феликс это осознал слишком поздно, стоя на другом конце улицы, прижимая к груди обожженные ладони и трясясь от уже ставших беззвучными рыданий. Если бы Минхо был Феликсу братом, он бы не прошел мимо, чувствуя на плече руку своего самоназванного опекуна, – очень удачно ответственного за королевскую стражу, потому что Минхо с самого детства мог учиться хоть чему-то полезному, и очень неудачно оказавшимся тем, кто лично открыл ворота захватчикам, – и старательно пряча взгляд. Минхо на самом деле просто не хотел выдать Феликса, тогда еще звавшегося Енбоком. Минхо уже был достаточно взрослым, чтобы понимать, что ни один член королевской семьи не смог бы в тот день уйти живым. Ну, кроме самого Минхо, в котором бастардства было так много, что хватило просто сменить имя, чтобы все забыли о том, чья именно кровь течет у Минхо по венам. Впрочем, ее, этой крови, действительно, видимо, было очень мало, потому что буквально ничего в теле Минхо не взбунтовалось, когда он опускался на колени перед своим новым королем. Когда выполнял любые, даже самые низкие и грязные приказы, лишь бы заслужить доверие. Когда твердой рукой убивал тех, кого помнил еще со времен тренировок в пусть никогда так и не ощущавшемся, но все же родном доме. Сами виноваты. У них был выбор. Они могли перейти под новое знамя, как это и сделал Минхо. Вот у Феликса выбора не было. Феликс мог только решить, как именно ему умереть: в огне со своей семьей, будучи напуганным и разбитым ребенком, или в попытках вернуть хотя бы часть того, что у него когда-то отобрали. Минхо знает, что это тоже своего рода предательство того, кому он сейчас служит, но Минхо выбором Феликса гордится. Как тот старший брат, которым Минхо перестал быть, когда просто прошел мимо, а не остался, чтобы помочь и утешить, как делал всегда. – Ты такой худой. За всю свою жизнь Минхо был болтливым только с двумя людьми: Феликсом и Джисоном. На Минхо просто, видимо, как-то особенно влияло присутствие кого-то королевских кровей рядом. – Это называется красивый, хен. Феликс говорит так ядовито, что все те уступки, которые Минхо себе позволил, – хорошо питаться, много спать, допустить к своему телу врача и одеваться в предложенную чистую одежду, – чтобы просто низменно выжить, становятся до печального бессмысленными. Потому что, кажется, Минхо отравился одной этой фразой и скоро все же умрет. Минхо очень не хочет умирать, не простившись с Джисоном. – Но не страшно, что ты не понимаешь, – Феликс отмахивается почти игриво, и Минхо дурно от того, насколько же легко угадывается в этом простом действии Чан. – Пусть некоторые и продолжали упорно называть тебя принцем до тех пор, пока не встречали смерть от твоих же рук, но в тебе всегда было слишком много грязной крови и слишком мало хорошего вкуса. Даже Чан, рожденный посреди затхлого сарая, тянется ко всему утонченному, а тебе интересны щекастые грызуны. Тело слушается Минхо уже куда лучше, – Чан и правда нашел очень талантливых в лечении ран людей, – но губы в тонкую полоску сжимаются сами по себе. Потому что нет, пусть все вокруг почему-то и уверены, что Минхо позволил себе какие-то неправильные связи, но отрицать это Минхо будет до последнего. Пусть Чану явно подтверждение Минхо и не нужно. – Как вообще твой принц не брезгует таскать такую дешевую шлюху в постель? – Феликсу, видимо, подтверждение не нужно тоже. – Ничему его жизнь не учит: предатель однажды, предатель всегда. Когда-нибудь ты точно притащишь ему какую-нибудь гадкую болезнь, от которой он будет совсем не по-королевски подыхать в той же кровати, где так самозабвенно тебя трахал. Какой-то частью своего сознания Минхо чувствует, как вслед за губами сжимаются еще и кулаки. – Ну, или ты его, – Феликс пожимает плечами легко и невесомо; Феликс всегда был олицетворением той самой утонченности, которую якобы так любит Чан. – Не дуйся, мне плевать. Все равно твоему достоинству падать ниже просто некуда, и был ли в твоей заднице член не меняет ровным счетом ничего. Минхо бы стоило огрызнуться, – или среагировать хоть как-нибудь иначе, но все же показав, что он еще в силах защититься и защищать, – но этот Феликс так похож на не по годам дерзкого и совсем не следящего за своими манерами Енбока, что слова застревают в горле. Хочется запить их медовой водой. – Я верен короне, – хотя бы до тех пор, пока эта самая корона венчает одну конкретную голову. – И никогда бы не позволил себе даже смотреть на принца на равных. И уж тем более быть с ним близким. Ну, если так подумать, то Минхо на Джисона на равных никогда и не смотрел. Минхо был пусть и немногим, но выше. Феликс смеется коротко и слишком довольно. У Минхо от этого смеха, раньше вызвавшего теплую улыбку, в груди все холодеет сильнее, чем если бы свой плен ему бы пришлось отбывать в темнице. – Правда? – Феликс тянется за чем-то в нагрудный карман, и Минхо в отчаянной попытке зацепиться хоть за что-то, чтобы не утонуть в липкой тревоге, рассматривает вышивку на манжете чужой рубашки. – А сам он об этом знает? Феликс достает слишком знакомого цвета бумагу. Минхо больше всего на свете хочет убедить себя, что он не узнает венчающую ее печать. Только вот он все же узнает, даже намеренно не всматриваясь. – Он так торгуется, будто это ты тут королевских кровей, – тонкая ткань перчаток Феликса только еще больше подчеркивает изящность его пальцев, и Минхо, даже понимая, что, возможно, все это чистый блеф, и он своей излишней заинтересованностью выдает и себя, и Джисона, все равно не может не следить за тем, как Феликс разворачивает письмо. – Интересно, если Чан помучает его еще с месяц-другой, дойдет до того, что он взамен за тебя отдаст и себя самого к королевству в придачу? Та часть Минхо, которая привыкла побитой собакой прятаться от чужих глаз и нелюдимой кошкой выгибаться, не позволяя себя коснуться, почти готова иронично фыркнуть. Потому что, конечно, жизнь Минхо не стоит даже захудалой деревушки у самой границы, куда там целого королевства. Только вот Минхо уже давно не тот, кем был раньше. Минхо позволил себя приручить, и Минхо позволил себе поверить, что он кому-то действительно нужен. Настолько сильно. – Джисон ничего не решает, – плевать, Минхо и так уже проиграл Чану, а, значит, и Феликсу тоже, так что можно почти безболезненно сдаться окончательно. – Джисон просто принц. Никто не будет его слушать. Раньше Минхо это, если честно, сильно злило, – то, как мало внимания уделяют временами весьма разумным и, что самое главное, очень нестандартным идеям Джисона и просто люди при дворе, и сам король, – но теперь Минхо готов уверовать во всех богов мира и ежедневно приносить им подаяния за то, что они таким образом, видимо, уберегли Джисона от ужасной глупости. – А вот и нет, Лино, – Феликс никогда раньше не называл его так, и хоть Минхо до начала близкого общения с Джисоном почти отвык отзываться на свое настоящее имя, в этот раз обращение кажется совсем чуждым. – Твой статус недавно повысился. Теперь ты шлюха не просто принца, а самого короля. Феликс улыбается широко и довольно. Феликс даже немного жмурится, и от этого сильно побледневшие веснушки на его лице будто приходят в движение. Минхо хочется улыбнуться тоже, потому что именно так он и реагировал на плохие новости все свое детство, пока пару раз не получил по лицу от решивших, что он издевается, сверстников. Но Минхо слишком давно научился давить все свои низменные желания буквально на корню, – жаль, что одно самое глупое и эгоистичное вовремя не подавил, – и поэтому улыбку он сдерживает так же твердо, как и говорит. – Почему я вообще должен тебе верить? Минхо слишком хорошо знает, что для Феликса издеваться над ним – развлечение на вкус почти такое же сладкое, как и месть. Минхо знает еще лучше, что соврать Феликс мог бы что-то куда худшее. Но все равно верить отказывается, потому что осознание, что он снова не был рядом в тяжелый момент, чтобы поддержать и утешить, лижет внутренности языками того самого пожара и чувствуется на груди прижатыми к ней обожженными руками. – А ты мне и не верь, – Феликс наклоняет голову к плечу и выглядит вообще нисколько не обиженно или же просто задето. – Ты своему любовничку поверь. Он вот клянется своими несуществующими богами, что его отец почил, и теперь никто не сможет запретить ему менять рудники с драгоценными камнями на сына дешевой шлюхи. Ну, это я перевел весь его поэтический бред в нормальную человеческую речь. Ну правда, как ты вообще с ним общаешься? Голова от таких витиеватых речей не болит? Феликс наконец расправляет письмо и театрально набирает в грудь воздух, явно собираясь начать читать вслух. Минхо внезапно кажется, что если слова Джисона обретут форму голосом Феликса, – слишком низким и грубым для его внешней утонченности, – это навлечет на весь мир какое-то ужасное проклятие. Минхо и сам часто в сердцах проклинал весь этот мир и всех в нем живущих, но с тех пор, как осознал, что и Джисон его часть, стал держать и мысли, и слова в узде. – Это не твое, – Минхо письмо вырывает так, что мог бы порвать, если бы Феликс держал сильнее; Феликс не держал вообще почти никак, и это буквально кричит, на насколько же очевидную провокацию Минхо повелся. – Нельзя читать чужие письма. Оно не адресовано тебе и тебе не принадлежит. Минхо письмо, правда, тоже адресовано очень маловероятно, – Джисон все же обучен переговорам, хоть обычно свысока на все эти правила и плюет, – но Минхо никогда не был особо хорошо воспитан. Ему, конечно, прививали манеры. И где-то даже успешнее, чем самому Джисону. Вот, к примеру, почерк у Джисона все еще максимально неаккуратный, – Минхо узнает его из тысячи так же легко, как и утопает в ужасе от осознания, что Джисон и правда обещает Чану то, что дать пусть и в силах, но уж точно, будучи разумным королем, не вправе, – а вот сам Минхо пишет красиво и чуть ли не вычурно. Его этому, – да и в целом грамоте, – учил один из приближенных людей его отца, усадив за слишком высокий для Минхо стол и то и дело поглаживая по волосам с той же нежностью, с какой и называл принцем. В последний раз Минхо видел этого человека, когда уходил из горящего замка вместе с другим своим опекуном, считавшим, что меч полезнее пера, а то, что Минхо так сильно не похож на представителя старой кроны – дар, а не проклятье. Минхо на тот момент уже не был ребенком, но его все равно тянули за руку, не позволяя замедлиться или отвлечься. Минхо так и не смог решить, достаточное ли это оправдание тому, чтобы не остановиться буквально на секунду и не закрыть опустевшие глаза человеку, которые еще недавно при виде Минхо наполнялись теплотой и любовью. – Оно адресовано и принадлежит Чану, – Феликс говорит почти по-детски капризно, и от этого Минхо только сильнее окунается в липкие мысли о прошлом. – А все, что принадлежит Чану, принадлежит и мне тоже. Минхо мог бы разумно поспорить, – потому что Джисон опять наплевал на правила и вписал в конце абзац, обращенный к Минхо и только, а, значит, письмо принадлежит и ему, и Чану в равной степени, – но Минхо хочет просто глупо обидеть. Так, как никогда не позволял себе в детстве. И не потому что Феликс был выше по статусу и чище по крови, а потому что был просто младше и ранимее. – Я тебе не принадлежу, – Минхо никогда не думал, что сможет упиваться собственным пленом. – Только Чан решает, что со мной делать, так ведь? Будь твоя воля, я бы уже был мертв, но раз я не просто жив, но еще и пользуюсь вашим гостеприимством, то твое слово здесь ничего не стоит. Минхо, честно говоря, просто хотел задеть то, что еще, вероятно, в Феликсе живо. Гордость. Любовь к себе. Взращенную с детства уверенность в собственном превосходстве. Феликс был младшим из трех принцев, – не считая прибившегося Минхо, – и трон был от него непозволительно далек, но Феликс все равно постоянно на него заглядывался. Феликс всегда любил власть, и то, что ему снова не позволяют единолично носить корону, должно злить и раздражать. Минхо в целом умело находил слабые места других людей, то так низко и подло грязными руками ковырял чужие раны впервые за всю свою богатую на знакомства с не самыми приятными особами жизнь. – Да как ты смеешь так со мной разговаривать? – Феликс действительно дергается так, будто Минхо задел оголенный нерв, но вместо ожидаемой злости Минхо внезапно получает чуть ли не болезненную обиду. – Ты не знаешь ничего о том, как Чан ко мне относится. Ты вообще ничего о нас не знаешь. Что, думаешь, что родился с красивой мордашкой и все, весь мир любит тебя и только? Твой этот парнишка взрастил тебе неслабую гордыню, я так посмотрю. Ну ничего, ему еще аукнется. Феликс под конец своей слишком пылкой как для его изначально игривого настроения тирады отворачивается почти истерично. Минхо от такого вида даже тянется рукой, чтобы позвать к себе в объятия и попытаться успокоить. Но Минхо уже вырос и умеет останавливать себя от всяких глупостей. И, если так подумать, у них с Джисоном ведь всего два года разницы, так что, затянись переговоры по освобождению Минхо чуть на дольше, и, возможно, на Джисона успеет снизойти разумное озарение, прежде чем он совершит ужасную ошибку. Феликс вырос тоже, – и Минхо правда не хочет думать, что Феликс взрастил свою новую личность, удобряя землю прахом сгоревшего в том пожаре Енбока, – и научился брать эмоции под контроль и возвращаться к насущным делам. – Пиши, – пустой лист бумаги ощущается под пальцами так же чуждо, как и совсем взрослая хрипотца в голосе стоящего у Минхо за спиной Феликса. – Только быстро, я голодный. Минхо знает, для чего нужно. Минхо бы конечно мог позволить себе поверить, что это просто, – очередная, – подачка от слишком заботливого, как для надзирателя, Чана, но Минхо, если совсем честно, уже давно ни во что не верит. Пусть и врет Джисону, с детства молящемуся привычным ему богам, что принял с ним одну религию и даже после смерти сможет быть рядом. Минхо ненавидит Джисону врать, – да и просто хочет куда больше хочет быть рядом именно при жизни, – но Минхо слишком часто обжигался, чтобы позволить себе полагаться на других. А особенно на неких богов, которым даже отомстить нельзя, потому что они буквально недостижимы. Так что нет, никакая это не забота и не даже не подачка. Чану просто нужно подтверждение, что Минхо еще жив. Чану нужно, чтобы Джисон не просто заглотнул крючок, и сам не захотел с него слезать. Чану нужно, чтобы Минхо собственной рукой придушил Джисона еще сильнее, загнал в еще более темный угол и вселил абсолютно бессмысленную надежду. Минхо ни в коем случае нельзя поддаваться. Подыгрывать. Идти у Чана на поводу. Минхо нужно перехватить перо в другую руку, которой он писать тоже умеет, но далеко не так красиво, нужно написать абсолютно ему несвойственное письмо совсем неблизкими ему словами и всеми силами стараться составлять предложения так, чтобы ничего в них не выдавало, что это написал сам Минхо, а не просто кто-то из подчиненных Чана, кому повезло овладеть зачатками грамоты. Возможно, Джисон правда решит, что Минхо мертв, а Чан просто блефует, и тогда весь этот ужас наконец закончится. И унижения Джисона, и не менее унизительная жизнь Минхо. Но Минхо просто слишком устал, окончательно сдался и, кажется, немного сломался. Поэтому он очень хочет написать что-то на самом деле правдивое. Хочет признаться Джисону в любви пусть и далеко не так красиво, как это делает сам Джисон, но при этом не менее чистосердечно. Хочет извиниться, что не смог быть рядом в тяжелый момент. Хочет даже немного поныть, что не смог увидеть Джисона на коронации. Минхо просто хочет коснуться Джисона если не собственными пальцами, то хотя бы словами. Но все же какое-то чувство долга и жалкие ошметки чести в Минхо еще живы, поэтому пишет он пусть и своим почерком, но совсем не то, что хочет. А то, что должен. Не смей, Джисон, – нет никакого смысла добавлять натянутый этикет в эту все равно уже слишком интимную переписку. – Ты не должен терять голову. Я люблю разумного короля, а не горячего мальчишку. Поэтому не смей делать глупости, если не хочешь, чтобы от тебя отвернулся не только весь двор, но и я тоже.

***

Джисон смотрит на него такими глазами, будто всю жизнь был слеп, а секундой назад внезапно прозрел. Минхо видит, как взгляд Джисона бегает по его телу в почти отчаянной попытке удостовериться, что с ним все и правда в порядке, замечает, как губы Джисона мелко подрагивают, то ли от сдерживаемых эмоций, то ли от прочтения одной из так им любимых молитв, и осознает, что ко всему этому привела исключительно его, Минхо, глупость. И неспособность принимать верные решения. Джисон дышит чуть ли не загнанно, у него под глазами темные круги, а обычно незаметные скулы слишком выделяются на болезненно похудевшем лице. Минхо уже давно сам приводит себя в порядок, – первое время Чан чуть ли не слуг к Минхо приставил, что сперва настораживало, а со временем начало вызывать неловкость, – и видел себя в зеркале достаточное количество раз, чтобы не быть в силах отрицать, что, если судить по внешнему виду, в плену из них двоих был скорее Джисон. – Иди давай к своему, оказывается, все же не королю, – Феликс шипит так же злобно, как и толкает в спину. Минхо немного ведет, – скорее от общей потерянности, чем на самом деле от толчка, – и он почти спотыкается, пока делает первый шаг. Джисон слегка подается вперед, будто бы надеясь дотянуться и подхватить, но все же вовремя берет себя в руки. Даже Джисон понимает, что сейчас не время. А если Джисон понимает это, возможно, поймет и другое. Хотя бы то, почему Феликс так нарочито громко шутит, что Джисон никакой не король. Джисон и сам, – слишком, – часто бросается громкими фразами, и Минхо, видимо, горячностью Джисона все же немногим заразился. Поэтому на вопрос Феликса, обменял бы он на Джисона все, что имел, даже если бы был самым богатым королем на свете, Минхо ответил слишком правдивое в своей ядовитости «да, и именно поэтому природа не наделила меня ни единой королевской чертой». Минхо уверен, что Джисон бы его слова понял верно и не только бы не обиделся, а еще бы и вывернул все это в смущающий комплимент самому Минхо. И Минхо бы даже позволил этому случиться. В том, что Джисон бы понял и принял всю глубину приспособленчества, в которое Минхо засосало, как в болото, Минхо уверен тоже, но вот этого он просто не допустит. Минхо никогда даже не пытался заботиться о собственной чести, – у него ее не было с рождения, и поступление на службу лично для Минхо ничего не меняло, – но честь Джисона он запятнать не позволит. Не должен был позволить. – Я бы попросил тебя передать это твоему королю, – Минхо с тех пор, как узнал, что Джисон все же сглупил достаточно, чтобы согласиться на личные переговоры, решил вести себя тихо и незаметно, лишь бы Чана чем-то случайно не спровоцировать, но за то, что смолчал тогда, даже немногим не шелохнувшись и хотя бы не попытавшись отстраниться, Минхо ненавидит себя даже больше, чем за позорное поражение. – Но не надо, оставь себе. Чан улыбнулся так же сладко, как и ощущались его губы, мгновением ранее прикоснувшиеся к губам Минхо в самом невинном мире поцелуе со вкусом медовой воды. Минхо больше никогда в жизни не возьмет в рот мед. – Ты предал свою семью, потому что боялся умереть, ты предал своих людей, потому что пожелал чувствовать себя кому-то нужным, а теперь ты даже свою любовь предал, потому что не веришь, что он в силах постоять за себя без того, чтобы ты ублажил его врага, – Минхо тогда даже позволил себе мимолетную мысль, что лучше бы губы Чана и дальше были заняты поцелуями так же, как руки были заняты почти собственническими поглаживаниями его, Минхо, тела, чем произносили все это. – Знаешь, как бы несуразно это ни звучало, ты очень верная шлюха. Больше Чан ничего не сказал. И ничего не сделал. Чан вообще ушел, оставив Минхо в одиночестве доедать их последний общий обед. У Минхо, к счастью, аппетита не было сразу, потому что иначе его бы просто стошнило прямо на стол. В тот раз Минхо так и не поел. Вместо этого он просто сидел, снова сжимая тот самый нож с уже ставшими ненавистными узорами, пытаясь осознать, пекут ли сильнее бедра, на которых все еще ощущались впивающиеся в кожу даже сквозь ткань брюк ногти Чана, или все же глаза. Минхо должен был оттолкнуть. Минхо должен был всего этого не допустить. Минхо должен был сделать хоть что-то. Но Минхо не сделал. Просто потому, что, будь у Джисона даже лучшая армия в мире, личная стража, превосходящая в силе, ловкости и преданности героев старых легенд, или даже запас жизней, как, поговаривают, есть у кошек, Минхо бы все равно считал Джисона несправедливо уязвимым. Минхо всегда был трусом, а самым большим его страхом всегда было именно терять. Джисон выходит чуть вперед, стоит Минхо приблизиться достаточно близко, и замирает, даря Минхо слишком неприкрытый взгляд. Минхо знает, что они с Джисоном должны поменяться, и пусть это и ненадолго, – себя Джисон, к счастью, отдать не додумался, но вот подробности других сделок обсудить придется, – но губы все равно начинают предательски дрожать. Не справился. Снова. Джисон смотрит широко распахнутыми глазами и, проходя мимо, зачем-то проезжается пальцами по тыльной стороне ладони. Минхо не уверен, хочется ли ему руку отдернуть или наоборот переплести свои пальцы с чужими. Минхо уже вообще не знает, чего ему хочется. Ну, или же наоборот слишком хорошо знает, что он ничего из этого не достоин. Джисон исчезает где-то за его спиной, и еле чувствующееся прикосновение его руки сменяется почти оскверняюще жадными хватаниями Хенджина. Хенджин висит у него на шее, лепеча какой-то ну уж совсем нечленораздельный бред, – у Хенджина в целом иногда случались милые проблемы с дикцией, – и Минхо просто не может не приобнять в ответ. Минхо пусть и старался отгонять от себя подобные мысли, но иногда, очередной ночью пытаясь восстановить подробности того самого поражения, позволял себе допустить, что Хенджин, возможно мертв. Хенджин осматривает его так, будто покупает на рынке дорогую корову, которая должна кормить семью ближайшие лет десять, и так как на другую денег нет и не будет, не должна иметь ни единого изъяна. Минхо от тонны вопросов только отмахивается и правда пытается сосредоточиться на том, что в ощущении чужих рук на теле нет ничего преступного. Тем более когда это Хенджин. Они с Джисоном пусть и долго не ладили, но уже давно чуть ли не лучшие друзья. Это Джисон поймет тоже. Джисон всегда понимает. Слишком многое. Поэтому ему хватает одного взгляда на Минхо, чтобы, без слов схватив за руку, утащить подальше от чужих глаз. Минхо прекрасно понимает, что вся их скрытность теперь ни к чему, – король буквально лично приехал за не то чтобы очень высокопоставленным военным, и тут все более чем очевидно, – но Минхо все еще комфортнее в этой иллюзии их старой жизни. – Можешь от меня отворачиваться, – Джисон говорит уверенно, а пальцы разжимает скорее вопросительно; Минхо в ответ наоборот сильнее сжимает чужую руку. – Можешь меня ненавидеть, можешь больше со мной не разговаривать, можешь меня забыть или презирать, но я сделал эту глупость ради тебя, Минхо, и сделаю подобное еще тысячу раз, даже если ты ни разу не останешься мне благодарен. Минхо замечает, как Джисон надувает губы, ровно за секунду до того, как вместо родного лица видит не менее родной затылок. Джисона многие ругали за излишнюю эмоциональность, и Минхо обычно тоже присоединялся к всеобщему бубнежу, хотя глубоко внутри находил эту черту Джисона исключительно милой. – Кто сказал, что я не остался тебе благодарен? – Минхо тянет на себя сильнее, чем стоило бы, судя по тому, что Джисон ему в грудь чуть ли не впечатывается. – Просто я бы и сам справился. Джисон пытается отстраниться настолько слабо, что для Минхо до приятного очевидно, что на самом деле Джисону этого не хочется. – Да ладно тебе, – руки Минхо находят чужую талию так легко, будто имеют на это право, а Джисон, перестав наигранно сопротивляться, сам подается ближе, утыкаясь носом в плечо. – Спасибо. Джисон так близко, такой теплый и настолько опьяняющий, что Минхо позволяет себе на секунду забыться и, прикрыв глаза и немного повернув голову, утыкается носом в чужие волосы. Судя по тому, как Джисон то и дело вздрагивает, дыхание Минхо его щекочет. Ну, это если и дальше продолжать жить в плену своих иллюзий. Но Минхо впервые за долгое время, к счастью, на свободе, а Джисон, к сожалению, все же именно плачет. – Ну не надо, – Минхо говорит тихо, а губами почти касается чужого уха. – Не вини себя, Джисон, вини меня. Потому что, конечно, Джисон нисколько не виноват в своей импульсивности. И во влюбчивости не виноват тоже. Как и в том, что слишком неожиданно получил корону и еще не совсем осознает, как ее правильно носить. Во всем случившемся виноват Минхо и только. И, если судить по тому, что Джисон и правда пытается из объятий выпутаться, он это понял тоже. Только вот смотрит Джисон так, будто нет. – Винить тебя? – Джисон переспрашивает это как для своего разбитого вида чересчур твердым голосом. – Как я могу винить тебя? Я так тебе благодарен, Минхо. Спасибо, что вернулся. Джисон тянется к его губам и оставляет настолько смазанный поцелуй, что у Минхо окончательно путаются и так далеко не стройные мысли. – Джисон, цена… – а еще почти ускользает разумность, твердящая о том, что после всего того, чему Минхо позволил случиться, ему с Джисоном даже рядом стоять нельзя, чтобы случайно не запачкать. – Плевать на цену, – Минхо когда-то давно не признал в улыбчивом мальчишке наследного принца, потому что Джисон, кажется, обладал исключительным талантом найти все грязные места при дворе и обязательно залезть туда с головой. – Ты все равно стоишь больше. Джисон говорит это с такой искренностью, что Минхо предательски хочется поверить. – Уже нет, – Минхо срочно нужно закрыть глаза и очередной вспышкой из прошлого напомнить себе, что верить в сказки глупо и впоследствии больно. – Слишком много всего случилось, Джисон. Того что я не… не должен был делать. Минхо очень хочет если не отвернуться, то хотя бы спрятать взгляд. Рука Джисона, внезапно оказавшаяся на щеке, не позволяет. – Все то, что ты сделал, привело тебя сюда, – пальцы Джисона нежно поглаживают кожу, а глаза такие черные, что в них можно заблудиться. – Это единственное, что важно. И ты всегда будешь для меня дороже всего. Ты понял меня, Минхо? Минхо, даже несмотря на то, что образование он получал скорее огрызками, чем полноценно, всегда был на удивление понятливым и легко усваивал материал. Но вот подобные мысли Джисона Минхо не понимал никогда. – Хорошо, – ну и пусть, хватит и того, что Минхо Джисону искренне доверяет. – Я постараюсь. Обещаю. Минхо ненавидит Джисону врать. А еще больше ненавидит давать обещания, которые не в силах сдержать. Поэтому Минхо теперь просто обязан всегда вернуться и обязательно понять. Пусть это будет его собственной глупостью, которую он ради Джисона сделает сотни раз, даже если Джисон ни разу сам не попросит. Все же горячность у Джисона, видимо, заразная. Минхо еще никогда не был так рад, что легко простужается.