Огонь под кожей

            ”Ты вмешался в моё одиночество, как искра в сумерки — ослепляя там, где давно было темно.“       

      Слабые, дрожащие пальцы Олега коснулись запястья Влада. Кожа под ними была горячей, почти обжигающей, но под этой поверхностью медиум ощутил сильную, уверенную пульсацию, словно биение сдержанного, но мощного сердца. Этот простой физический контакт необъяснимо успокоил Олега, как прикосновение к чему-то надёжному вернуло его из зыбкого мира кошмаров в хрупкую реальность. Он сказал, что боится, пронеслось в голове Олега. Боится за него. И это почему-то было чертовски приятно, это признание в какой-то мере грело его душу. — Я тоже боюсь, — прошептал Олег, его голос всё ещё хрипел от сковывающей усталости, а в горле першило. Боязнь того, что эта мерзкая тварь сделала с его разумом, страх её неминуемого возвращения – всё это терзало его изнутри, словно острые осколки стекла. Но ещё сильнее его пугала мысль о том, что прозвучало из этого чужого, зловещего голоса… о его собственных, чувствах к Владу. Эта мерзкая сущность бесцеремонно вывернула его душу наизнанку, обнажив перед всем миром, а главное – перед Владом, то, что он так старательно пытался прятать в самых тёмных уголках своего сердца. Теперь этот секрет, ставший грязным оружием в руках тьмы, казался ещё более пугающим, словно клеймо позора, выставленное на всеобщее обозрение.        Неужели это так заметно? — мучительно подумал Олег.       Ладонь Влада накрыла его руку. Тепло, исходящее от неё, контрастировало с холодом его собственной кожи. Сила этого прикосновения была неожиданной, но такой необходимой – словно брошенный в бушующее море спасательный круг, якорь, удерживающий на поверхности бездны. Взгляд Влада, обычно такой отстранённый и пронзительный, сейчас был наполнен странной, сложной смесью тревоги и… чего-то ещё, что Олег отчаянно пытался расшифровать, но не мог. Была в нём какая-то неприкрытая, почти болезненная забота, мимолётная нежность, совершенно несвойственная их обычным взаимодействиям. Что это? Сожаление? Сочувствие? Или… что-то ещё? – гадал Олег, чувствуя, как в груди зарождается робкая, почти невозможная надежда. — Мы справимся, Алех, — тихо произнёс Влад, но в его голосе, несмотря на усталость, чувствовалась стальная, непоколебимая решимость, не оставляющая ни малейшего пространства для сомнений. — Вместе. Ты не один.       Эти простые слова, лишённые всякой патетики, отозвались в душе Олега слабым, но таким желанным уколом надежды. Вместе. Эта мысль, такая очевидная и такая долгожданная, словно тонкий луч света в кромешной тьме, дала крошечную искорку силы, за которую он отчаянно ухватился, как утопающий за спасательный круг. Он посмотрел в тёмные, завораживающие глубины глаз Влада, пытаясь найти в них ответы на мучившие его вопросы. Что это было? Как оно смогло пробраться в материальный мир? И почему… почему его взгляд сейчас кажется таким… — Я… я не понимаю, — прошептал Олег снова, чувствуя, как ледяная волна страха вновь подступает к горлу, сдавливая его, невидимой рукой. — Что это было? Как… как оно смогло…?       Влад вздохнул, и в его глазах медиум уловил отчётливую тень усталости и глубокого, неподдельного беспокойства. Он знал больше, чем говорил. Олег чувствовал это нутром, ощущал недосказанность, витающую в спертом воздухе комнаты, словно тяжёлый, удушающий туман. Он что-то скрывает, — промелькнуло в голове Олега тревожное подозрение. — Мы поговорим об этом, Олег, — сказал Влад, поднимаясь с дивана. Его движения были медленными, если бы каждое из них требовало значительного усилия. – Сейчас тебе нужно отдохнуть. Набраться сил. А завтра… завтра мы начнём искать ответы.       Олег слабо кивнул, чувствуя, как слабость снова одолевает его, тяжёлая, вязкая волна, накрывающая с головой и тянущая в бездну. Он закрыл глаза, тщетно пытаясь унять мелкую дрожь, охватившую всё тело. Влад осторожно укрыл его пледом, и его присутствие рядом, ощущаемое почти на подсознательном уровне, казалось зыбкой, но всё же такой необходимой защитой, словно тонкая нить, связывающая с жизнью.       Но в воспалённом сознании Олега снова всплыли мерзкие, липкие слова этой твари: «А этот мальчик… он так сладко пахнет. Его одиночество… его жажда быть любимым…» Его щёки вспыхнули от стыда и острого, болезненного страха. Неужели это было так очевидно для всех? – мучительно подумал Олег. Неужели эта мерзкая сущность смогла так легко проникнуть в самые тёмные уголки его души, прочитать его самые потаённые, стыдные желания и так легко использовать их против него?       Он снова открыл глаза и посмотрел на Влада. Тот стоял у окна, погружённый в свои мрачные мысли, и его напряжённый, угловатый силуэт отбрасывал на ковёр длинную, тревожную тень, как предзнаменование новых бед. В этот момент Олег почувствовал не только сковывающий, животный страх, но и внезапное, острое желание защитить этого противоречивого человека. Защитить от той всепоглощающей тьмы, которая пыталась поглотить их обоих. И, может быть… где-то в самой глубине его израненного сердца затаилась едва зародившаяся надежда защитить и те хрупкие, едва оформившиеся чувства, которые он так долго и тщательно прятал в самой глубине своей души, словно драгоценную, но смертельно опасную реликвию. — Влад, — тихо позвал он, боясь нарушить хрупкое равновесие ночи, потревожить дремлющую тьму.       Влад медленно обернулся, и в его взгляде медиум снова уловил эту странную, сложную смесь тревоги и чего-то ещё, ускользающего и неясного, но такого волнующего, заставляющего сердце Олега болезненно сжаться. — Что?       Слова застряли в горле Олега, словно колючий ком. Как признаться в том, что эта тварь использовала его самые сокровенные чувства как грязное оружие? Как объяснить тот жгучий стыд и сковывающий, парализующий страх, которые сейчас терзали его изнутри, будто хищные птицы, рвущие на части его душу? — Ничего, — прошептал он, отводя взгляд, не в силах выдержать пронзительный, изучающий взгляд Влада. — Просто… ещё раз спасибо.       Влад медленно кивнул, его взгляд оставался внимательным и изучающим, будто он пытался разгадать сложную, замысловатую головоломку, скрытую за его словами. Олег чувствовал, как тот что-то подозревает, как видит его внутреннюю борьбу, его смятение, его отчаянную попытку скрыть правду. И в этот момент медиум с болезненной ясностью понял, что больше не может и не хочет прятаться за маской безразличия. Не от него. И, что самое главное, не от самого себя. — Влад, — снова начал Олег, на этот раз его голос звучал чуть более уверенно, он переступал невидимую черту, решившись на отчаянный шаг. — То, что оно говорило… этот голос… оно… ты ведь знаешь… оно пыталось использовать… мои чувства к тебе.       Он зажмурился, ожидая реакции Влада. Ожидая отторжения, насмешки, презрения – чего угодно, лишь бы не этого тяжёлого, молчаливого взгляда, который, казалось, проникал в самую глубь его души, обнажая все его тайны и слабости, как острый скальпель хирурга, вскрывающий гнойную рану. — Что? — тихо переспросил Влад, его взгляд стал ещё более пристальным, изучающим, он пытался рассмотреть что-то скрытое в самой глубине души Олега. В глубине его тёмных глаз мелькнуло что-то похожее на замешательство, словно признание Олега застало его врасплох, разрушив тщательно выстроенную стену.       Олег сглотнул, чувствуя, как по щекам предательски разливается жар смущения. Слова давались с трудом, не позволяя выпустить всю ту боль и стыд, что скопились внутри. — Оно… говорило обо мне… о том, что я… — Олег запнулся, не в силах произнести это вслух, словно произнесение этих слов могло сделать их ещё более реальными, более опасными. — О том, что я чувствую к тебе.       Влад молчал, его взгляд не отрывался от лица Олега, пытаясь прочитать по нему невысказанную правду. Медиум видел, как напряглись его скулы, как едва заметно дрогнули губы, выдавая внутреннее волнение. В его глазах боролись противоречивые эмоции: удивление, какая-то внутренняя, мучительная борьба и… да, Олег не мог ошибиться… что-то похожее на собственное смущение, даже… смутное, едва уловимое влечение? Неужели он тоже…? – промелькнула в голове Олега отчаянная, почти безумная мысль. — Олег, — наконец произнёс Влад, его голос звучал глухо, с едва уловимой хрипотцой, словно сорвался от внутреннего напряжения. — Я… я ценю тебя. Очень ценю. Ты… невероятный человек. Сильный, смелый, с чистой душой. То, что ты сделал, сказал… как ты сопротивлялся этой твари… это многого стоит. Я… я восхищаюсь тобой.       Он сделал паузу, его взгляд на мгновение скользнул вниз, словно он пытался скрыть что-то важное, что-то, что выдавало его истинные чувства. — Что касается… чувств… — он вздохнул, и этот вздох показался Олегу каким-то тяжёлым, полным скрытого, мучительного напряжения. — Я… я знаю, что между нами есть… связь. Сильная связь. Я… я тоже это чувствую. Это… отрицать бессмысленно.       Сердце Олега болезненно забилось в груди, пропуская удар за ударом. Неужели? Неужели он тоже это чувствует? Неужели я не ошибся в своих надеждах и желаниях? — Но… — продолжил Влад, снова поднимая на Олега взгляд, и в его глазах теперь читалась какая-то обречённость, словно он смирился с неизбежным. — Но, Олег… отношения… это не для нас. Никогда не будут. Наши жизни… они слишком… несовместимы. Слишком много факторов, слишком много тьмы вокруг меня. Я не могу… я не хочу втягивать тебя в это глубже, чем ты уже есть.       В его голосе звучала искренняя, неподдельная боль, и Олег почувствовал, как его собственное сердце сжимается от внезапного, болезненного понимания. Он чувствует то же, что и я, – с горечью осознал Олег, – но убеждает себя – и меня – в абсолютной невозможности чего-либо большего. — Это… взаимное влечение, Олег, — сказал Влад, словно признаваясь в чём-то запретном, в чём-то, что причиняет ему почти физическую боль. — Сильное, я не отрицаю. Но это… это лишь ещё одна уязвимость, которую эта тварь попыталась использовать. Мы оба сейчас находимся в состоянии сильного эмоционального потрясения. Нам нужно… пережить это. Принять это как данность, как… мимолётное, болезненное наваждение. Но строить на этом что-то… это было бы ошибкой. Огромной ошибкой для нас обоих.       Олег смотрел на него, пытаясь понять, что скрывается за его холодными, отстранёнными словами. Страх? Желание защитить его? Или он действительно так непоколебимо уверен в абсолютной невозможности их… чего-то большего? Неужели он так боится своей тьмы, что готов отказаться от света? – с отчаянием подумал Олег. — Ты так думаешь? — прошептал он, чувствуя, как хрупкая надежда, едва забрезжившая в его душе, снова начинает угасать, как догорающая свеча на ветру. — Что это всего лишь… ошибка восприятия? Мимолётное наваждение?       Влад вздохнул и снова посмотрел Олегу прямо в глаза. В его тёмных зрачках отражалась мучительная внутренняя борьба, словно два непримиримых врага сошлись в смертельной схватке. — Олег, поверь мне… я… я не хочу причинять тебе боль. Но я должен быть честным. Моя жизнь… она не предназначена для света… для тебя. И ты… ты заслуживаешь света. Ты заслуживаешь кого-то, кто сможет дать тебе всё, чего я никогда не смогу.       Разговор затянулся, также как и эта тяжёлая, тягучая ночь. Влад рассказывал о сущности, о её природе, о том, как она питается их слабостями, их страхами, их желаниями. Его слова были полны знаний и силы, но в них чувствовалась какая-то глубокая, невысказанная печаль, словно он оплакивал что-то утраченное, так и не начавшееся.       Внезапно усталость обрушилась на Олега тяжёлым, непреодолимым бременем. Он почувствовал, как веки наливаются свинцом, как сознание начинает медленно ускользать, погружая его в зыбкую дремоту. Последнее, что он услышал сквозь наплывающую тьму, был тихий, едва различимый шелест страниц и звук клавиатуры ноутбука. Влад что-то искал. Его незримое присутствие в комнате, ощущение его беспокойства и сосредоточенности, почему-то успокаивали Олега, как некий тёмный, но надёжный оберег. Он провалился в беспокойный, тревожный сон, но даже сквозь пелену сновидений ощущал его близкое, хотя и молчаливое, присутствие рядом.       Проснулся Олег от слабого, рассеянного света, проникавшего сквозь окна. Влад сидел за массивным столом, заваленным разными книгами, включенным ноутбуком и его собственными записями. Его лицо было осунувшимся, под глазами залегли тени, но глаза горели каким-то лихорадочным, нездоровым огнём. Он выглядел так, будто не спал всю ночь, погружённый в свои мрачные исследования.       Увидев, что Олег уже проснулся, он поднял на него усталый, но в то же время решительный взгляд, принял какое-то важное решение. — Как ты? — спросил он, и в его голосе Олег услышал непривычную, почти нежную мягкость. — Лучше, — прохрипел Олег, с трудом поднимаясь на локте. Голова немного болела, но ощущение чужого, мерзкого присутствия почти полностью исчезло, оставив лишь неприятное послевкусие страха. — Я кое-что нашёл, — сказал Влад, подавая Олегу свои исследования — Кажется, я знаю, как её изгнать. Ритуал не очень сложный… но опасный. Нам понадобится вся наша сила.       Он посмотрел на Олега, и в его глазах медиум увидел не только решимость, но и глубокую, неподдельную тревогу за его благополучие. — Ты готов, Олег? Это будет тяжело. И… нам придётся действовать вместе. По-настоящему вместе.       Олег посмотрел на измученное, но такое родное лицо Влада. Несмотря на ту острую боль, что причиняли его слова о невозможности их отношений, он знал, что не сможет отступить. Не сейчас. Не тогда, когда на кону стоит не только его собственная жизнь, но и, возможно, жизнь Влада. И, может быть… где-то глубоко внутри, вопреки всему, в нём всё ещё теплилась слабая, упрямая надежда, что Влад ошибается, что его страхи напрасны. — Я готов, Влад, — твёрдо ответил Олег, стараясь придать своему голосу уверенность, которой он не чувствовал. — Скажи, что нужно делать. Мы сделаем это вместе. Что бы ни случилось, я тебе доверяю.       Влад подробно объяснил, что нужно сделать. Никаких сложных кругов на полу, никаких гор мерцающих кристаллов, крови и бинтов. Лишь старое, небольшое, потускневшее зеркало в тяжёлой раме, которое он видел почти на всех испытаниях чернокнижника, несколько чёрных, источающих слабый дымок свечей и его начитки. Слова, как он выразился, были ключом. Ключом, усиленным той тёмной, невидимой связью, которую он поддерживал с демонами, что обитали за тонкой гранью их мира. Он говорил о необходимости полной ментальной концентрации, о том, чтобы представить себе, как эта мерзкая тварь покидает тело Олега, как рвутся невидимые путы, связывающие их.       Они начали. Влад расставил свечи вокруг старинного зеркала, их дрожащее пламя отбрасывало на стены комнаты причудливые, танцующие тени. Он попросил Олега сесть напротив зеркала и смотреть прямо в своё отражение. Голос Влада, когда он начал читать заговор, был тихим, почти неслышным шёпотом, но в каждом звуке чувствовалась сдерживаемая сила, словно древняя река, медленно, но неуклонно набирающая свою мощь. Слова звучали знакомо, а вот их смысл в основном ускользал от него, но Олег чувствовал их вибрацию всем своим существом, какая-то невидимая энергия наполняла собой всё пространство комнаты, проникая под кожу, вызывая странное покалывание.       Влад подошёл к нему, положил свои прохладные, но сильные руки на его плечи. Прикосновение было успокаивающим, как некая невидимая защита. — Смотри в зеркало, Олег, — прошептал Влад ему на ухо, его дыхание коснулось его щеки теплым ветерком. — Представь, как эта тень покидает тебя. Она не имеет здесь власти. Ты сильнее. Мы сильнее.       Когда Влад произнёс определённые, словно высеченные из камня слова заговора, Олег почувствовал резкую, пронзительную боль в голове, если бы тысячи раскалённых игл одновременно вонзились в его мозг. В мутном отражении зеркала его лицо исказилось от невыносимой боли, а за его спиной, в глубине потусторонней глади, на мгновение мелькнула какая-то тёмная, зыбкая фигура, словно сотканная из ночного кошмара. Он услышал слабый, но отчётливый, мерзкий шёпот, кто-то отчаянно пытался удержать его изнутри, цепляясь за остатки его воли. — Не уходи… ты мой…       Олег стиснул зубы до скрипа, вцепившись побелевшими пальцами в край холодного деревянного стула. Влад крепче сжал его плечи, пытаясь передать ему свою силу. — Сейчас, Олег! Представь, как его вытягивает! Как она исчезает! Мои… дэмоны помогут ему уйти.       В голосе Влада появилась новая, властная интонация, словно он обращался не к Олегу, а к каким-то невидимым силам. Медиум почувствовал, как воздух вокруг него становится плотнее, чьи-то невидимые руки тянутся к нему, но не причиняют боли, а вытягивают из него что-то чужеродное, липкое и отвратительное. Образ в зеркале начал мутнеть, тёмная фигура за его спиной словно растворялась в густом, едком дыму. Шёпот стих, его унесло мощным потоком невидимой, но ощутимой силы. Боль в голове начала медленно отступать, оставляя после себя странное ощущение опустошения, но вместе с тем и долгожданной свободы.       Когда всё закончилось, Олег тяжело дышал, чувствуя себя выжатым как лимон, но свободным от мерзкого гнёта. Влад отпустил его плечи и устало посмотрел в зеркало. В его отражении на мгновение мелькнула едва заметная тень, словно кто-то невидимый склонил голову в знак благодарности. — Ушло, — тихо сказал Влад, отворачиваясь от зеркала и устало проводя рукой по волосам. — Кажется, на этот раз ушло. С помощью… моих друзей.       Но глубоко внутри Олег чувствовал, что это ещё не конец. Слишком быстро всё закончилось. Слишком легко оно сдалась.        Это затишье казалось ему подозрительным.        Прошло несколько дней. Они оба созванивались и были настороже, как натянутые струны, ожидая любого знака её возвращения. Влад проводил ещё больше времени за своими книгами, но теперь он искал не способы изгнания, а более надёжные способы защиты. Он говорил о ментальных барьерах, о необходимости контролировать свои эмоции, запирать двери своего разума, чтобы не дать духу ни единого шанса снова проникнуть внутрь.       Прошло несколько недель. Внешне всё вернулось в прежнее русло. Кошмары больше не терзали сон Олега, липкий страх постепенно отступил, словно ночная тень на рассвете. Влад был всё так же немногословен и погружён в свои мрачные исследования, но Олег замечал в его тёмном взгляде… что-то другое. Больше внимания, почти заботу, словно тот незримо оберегал его. Или это было лишь его собственное, отчаянное желание видеть то, чего, возможно, не существовало?       Они не жили вместе, но после того случая Влад стал появляться в квартире Олега с завидной регулярностью. Сначала это были формальные визиты, под предлогом обсуждения деталей их  "работы", но постепенно они переросли в нечто большее. Влад мог заехать поздно вечером, прихватив с собой термос с крепким чаем или бутылку странного, настоянного на травах напитка, и они допоздна смотрели старые исторические фильмы, комментируя неточности костюмов и смеясь над пафосными диалогами. Олег замечал, как Влад, обычно такой сдержанный, иногда невольно улыбался, наблюдая за его эмоциональной реакцией на происходящее на экране. Эти моменты казались Олегу хрупкими островками спокойствия в бушующем море его тревог.       Когда Влад впервые появился на пороге квартиры Олега, он столкнулся не только с самим медиумом, но и с его старшим братом Александром. Александр, человек яркой внешности и с привычкой к театральным жестам, производил впечатление надменного и пафосного типа, особенно для незнакомых и малознакомых людей, привыкших видеть его на съемочной площадке или же на экране. Однако за этой тщательно культивируемой маской скрывалась удивительно чуткая, добрая и эмоциональная натура. Александр обладал потрясающей эмпатией и мгновенно распознавал чужую боль, хотя и выражал своё сочувствие часто в ироничной или саркастичной форме.       К удивлению Олега, Влад и Саша нашли общий язык практически мгновенно. Возможно, Влада, привыкшего к маскам и скрытым мотивам, заинтриговала кажущаяся прямолинейность Александра, за которой он, вероятно, разглядел глубину и искренность. Александр же, несмотря на свои шутливые подколки в адрес "мрачного гостя братишки", быстро проникся к Владу уважением, видя его заботу об Олеге, пусть и выражаемую порой в своеобразной манере.       Влад, сам не склонный к излишней эмоциональности, с интересом наблюдал за бурными проявлениями чувств Александра – его громким смехом, его театральными вздохами, его внезапными порывами сочувствия. Александр, в свою очередь, не упускал случая подшутить над Владом, называя его то "чертом", то "повелителем демонов", но в его голосе всегда звучала дружелюбная ирония.       Часто, когда Влад приходил к Олегу, Александр присоединялся к их посиделкам. Он мог внезапно ворваться в комнату с криком: "О, явился наш ночной гость! Что сегодня в программе – лекция о сатанизме или спиритический сеанс?", но тут же усаживался рядом, предлагая Владу чашку своего фирменного травяного чая. За этими шутливыми перебранками скрывалось растущее взаимопонимание и даже своеобразная привязанность. Александр, обладая острым умом и наблюдательностью, видел, как меняется Влад рядом с его братом – как смягчается его обычно холодный взгляд, как появляется едва заметная улыбка на его губах. И, несмотря на свои опасения за Олега, он не мог не заметить этой странной, но, казалось, важной связи между ними.       Сам Олег наблюдал за этой неожиданной дружбой с удивлением и благодарностью. Ему было приятно видеть, что Влад находит общий язык с его эксцентричным, но любимым братом. Это словно разряжало напряжённую атмосферу, которая порой возникала между ним и Владом, напоминая о том, что, несмотря на сложности, что их окружают, в их жизни есть место для обычного человеческого тепла и смеха.       Они старались вести себя как обычно, как два приятеля, которых связывает общее дело. Но эта тонкая, едва уловимая нить напряжения, возникшая между ними, никуда не исчезла, словно невидимая паутина, связывающая их невидимыми узами, натянутая между их желаниями и страхами.       Однажды вечером Влад заехал к Олегу с запылившейся бутылкой красного вина, явно не из его обычной коллекции и желанием вместе глянуть какой-то забытый фильм ужасов категории "Б". Они устроились на продавленном диване, укрывшись мягким пледом, и смотрели фильм восьмидесятых с нелепыми спецэффектами и ещё более нелепыми диалогами. В какой-то момент, когда на экране разворачивалась особенно абсурдная сцена, их руки лежавшие на диване, случайно соприкоснулись, и по коже Олега пробежала лёгкая, предательская дрожь, будто от слабого электрического разряда. Он быстро отдёрнул руку, но успел заметить мимолётную тень смущения, промелькнувшую на обычно непроницаемом лице Влада. Он тоже почувствовал? — промелькнула в голове Олега робкая мысль.       Иногда они гуляли по осеннему городу, укрытому шуршащей золотой листвой, вдыхая прохладный воздух, пахнущий дымом костров и опавшими листьями. Как друзья. Ходили в старый, полупустой кинотеатр на запоздалый сеанс какого-нибудь артхаусного фильма, который, как правило, оказывался ещё более странным, чем они ожидали, ужинали в каком-нибудь тихом, уютном кафе, где пахло свежемолотым кофе и сладкими десертами, обсуждая недавно прочитанное и увиденное. Влад рассказывал Олегу о своих исследованиях, о томах, которые он читал ночами напролёт, пытаясь усовершенствовать собственные силы. Олег делился с ним своими переживаниями, своими смутными ощущениями в работе с мертвыми, своими странными видениями, которые иногда посещали его, без его прямого запроса. Они смеялись над какими-то нелепыми ситуациями, подкалывали друг друга, стараясь создать хрупкую иллюзию нормальности в их ненормальном мире, словно два актёра, играющие свои роли на странной, мрачной сцене.       Флирт… он проскальзывал между ними, как случайная искра, разжигающая на мгновение едва уловимое пламя, заставляющее сердце Олега биться быстрее. Вроде бы в шутку, вроде бы не всерьёз, но оставляя после себя горьковатый привкус несбывшихся желаний и тайных надежд. — Знаешь, Алех, тебе идёт этот шарф, — как-то сказал Влад, когда они медленно бродили по шуршащему осеннему парку, вдыхая прохладный воздух, пахнущий опавшей листвой и первыми холодами. — Подчёркивает… глубину твоих глаз.       Олег почувствовал, как к щекам предательски приливает кровь, и попытался скрыть своё внезапное смущение за напускной бравадой: — О, спасибо. Давно не слышал таких… неожиданных комплиментов. Ты сегодня прямо сама любезность.       Влад усмехнулся уголком губ, и в глубине его карих глаз на мгновение мелькнул озорной огонёк, словно он был не прочь продолжить эту опасную игру слов. — Просто констатирую факт. В отличие от некоторых, я умею замечать… красоту и интересные детали. Особенно те, которые обычно остаются незамеченными.       Иногда его шутки были более откровенными, балансируя на тонкой грани между дружеской подколкой и чем-то большим, заставляя Олега затаить дыхание. — Ты сегодня как всегда… слишком красив и слишком задумчив, Алех, — мог бросить Влад, пока они молча ждали свой заказ в полутёмном кафе, освещённом лишь мерцанием одинокой свечи на их столике. — Боюсь, твои мысли могут материализоваться и поглотить нас обоих.       Олег давился внезапным смехом, стараясь скрыть внезапно вспыхнувшее смущение, которое, как он боялся, было слишком очевидным в тусклом свете. Он ведь все знает… или просто играет? – промелькнула в голове тревожная мысль. — Осторожнее, Влад, ещё и вправду влюбишься, — парировал Олег, стараясь придать своему голосу непринуждённость.       Влад лишь загадочно улыбался в ответ, не подтверждая и не опровергая его слова, оставляя Олега в мучительном неведении, гадая о скрытом смысле его слов и взглядов.       Эти мимолётные моменты… они были как редкие вспышки света в их серой, тревожной повседневности. Они давали Олегу слабую, но такую желанную надежду, что, может быть, между ними всё-таки есть что-то большее, чем просто вынужденное партнёрство. Что его холодные слова о невозможности отношений – это лишь его собственная попытка защититься от чего-то пугающего, защитить их обоих от неизбежной боли.       Но потом наступали другие дни. Дни, когда Влад становился отстранённым и молчаливым, словно воздвигал вокруг себя невидимую стену. Дни, когда он говорил о своей работе с такой одержимостью, будто пытался заглушить какие-то собственные, мучительные мысли. И тогда Олег снова остро чувствовал эту непреодолимую пропасть между ними, эту ледяную стену, которую Влад упорно воздвигал между их хрупкой близостью.       Однажды вечером, после очередного совместного ужина в дешёвой забегаловке на окраине города, когда они стояли у дверей квартиры Олега, возникла неловкая, тягостная пауза. — Спасибо за вечер, Влад, — сказал Олег, стараясь придать своему голосу непринуждённость, скрыть внезапно охватившее его волнение. — Тебе спасибо, Алех. Было… неплохо.       Влад смотрел на него в полумраке лестничной клетки, и в его тёмных глазах Олег снова увидел эту мучительную борьбу. Желание, едва заметное, но такое сильное, и сдержанность, холодная и непреклонная. — Влад… — начал Олег, собравшись с духом, но внезапно понял, что не знает, что сказать. Он хотел спросить, что на самом деле происходит между ними, за этими случайными встречами и двусмысленными шутками. Он хотел признаться в своих чувствах ещё раз, без тени страха одержимости, но слова словно застряли в горле, скованные невидимым замком.       Влад, словно прочитав его невысказанные мысли, сделал едва заметный шаг назад, отступая в свою привычную отстранённость. — Береги себя, Олег. Увидимся на работе.       И прежде чем Олег успел что-то ответить, Влад развернулся и ушёл, растворившись в густой, осенней темноте, оставив после себя лишь ощущение горечи и невысказанных слов. Олег остался стоять у своей двери, чувствуя странную, болезненную смесь надежды и глубокого разочарования. Что это всё значит? — мучительно думал он. Эти их встречи, эти случайные прикосновения, эти двусмысленные шутки… Это действительно лишь "мимолетное увлечение", как цинично бросил Влад? Или за его сдержанностью скрывается что-то гораздо большее, что-то, чего он боится признать даже самому себе?       Неожиданно Олега пронзило странное, леденящее чувство тревоги, словно чьё-то невидимое присутствие коснулось его души. Всё это… эти недели кажущегося спокойствия… неужели это всего лишь затишье перед новой, ещё более страшной бурей? Та мерзкая тварь… она ведь не исчезла навсегда. Она просто ждала, выжидала подходящий момент, зализывая свои раны в тенях. И их эти… дружеские встречи… их хрупкая близость… может быть, это именно то, чего она и ждала. Новую возможность проникнуть в их души, воспользоваться их слабостями.       Холодный, пронизывающий ветер пробрал Олега до самых костей, несмотря на тёплый свитер. Он быстро зашёл в квартиру и тщательно закрыл дверь на все замки, словно пытаясь запереть внутри не только себя, но и ускользающее ощущение безопасности. Навязчивое чувство невидимого присутствия снова стало мучительным, словно чьи-то незримые глаза наблюдали за ним из темноты. И в этот момент Олег с болезненной ясностью понял, что их спокойствие было лишь хрупкой иллюзией. Настоящая, беспощадная борьба ещё впереди. И теперь в этой борьбе замешаны не только страх и ненависть к потустороннему духу. Но и что-то гораздо более сильное и опасное. Что-то, что Влад так отчаянно пытался отрицать, но что могло стать их самой большой силой… или их самой уязвимой точкой.       Следующий месяц пролетел для Олега в странной, зыбкой дымке, сотканной из рабочих будней и мучительных, невысказанных чувств. Он и Влад встречались редко, словно избегая той невидимой связи, что возникла между ними после столкновения с тьмой. Их основным местом встречи оставался "Готический зал". Под светом софитов, перед объективами камер, они искусно разыгрывали роли профессиональных коллег, между которыми царит лишь рабочая дружба, иногда сдобренная лёгкой иронией.       Но стоило им оказаться наедине в гримёрке, пока визажисты колдовали над их образами, как между ними вспыхивали редкие, словно случайные, искорки флирта. Влад мог неожиданно заметить, как цвет глаз Олега удачно гармонирует с оттенком его рубашки, произнося это своим низким, бархатным голосом так, что по спине медиума пробегали мурашки. Олег в ответ мог съязвить по поводу чрезмерной серьёзности Влада, двусмысленно намекая, что тому не помешало бы иногда расслабиться, на что чернокнижник лишь загадочно усмехался, не давая понять, шутит он или нет. Эти короткие, двусмысленные переброски фраз оставляли после себя ощущение недосказанности, словно между ними висел невидимый вопрос, на который ни один из них не решался ответить.       Иногда, во время перерыва, вся съёмочная группа выходила на улицу покурить. Олег старался держаться рядом с Димой или Сашей, избегая оставаться наедине с Владом. Но чернокнижник постоянно, будто невзначай оказывался рядом, облокачиваясь на стену: — Ну что, Алех, сегодня ты прямо сама загадочность, — небрежно бросил Влад, выпуская колечко дыма в сторону серого неба. Его взгляд скользнул по лицу Олега, задержавшись на паре мгновений на его слегка нахмуренных бровях.       Олег постарался сохранить невозмутимое выражение лица, хотя внутри всё сжалось от этого мимолетного, но такого пристального внимания. Он сделал затяжку сигаретой, чувствуя горьковатый привкус на языке. — Стараюсь соответствовать атмосфере, Влад, — ответил он с лёгкой иронией. — Не слишком много света для твоего тёмного царства?       Влад усмехнулся, едва заметно приподняв уголок губ. — Свет бывает обманчив. Иногда в тени скрывается гораздо больше интересного.       Олег почувствовал, как лёгкий румянец тронул его щёки. Он не был уверен, относился ли этот двусмысленный ответ к их рабочей обстановке или содержал какой-то скрытый подтекст, адресованный лично ему. Он предпочёл сделать вид, что не заметил. — Главное, чтобы тени не оказались слишком… липкими, — парировал Олег, стараясь вернуть беседу в более нейтральное русло.       Влад бросил окурок на землю и затушил его носком ботинка. Его взгляд снова скользнул к Олегу, на этот раз задерживаясь чуть дольше, словно изучая что-то. — Липкость зависит от того, к чему они прилипают. Некоторые вещи хочется удерживать дольше, чем другие.       Сказав это, Влад развернулся и неспешно направился обратно в павильон, оставив Олега стоять на холодном ветру с колотящимся сердцем и ворохом противоречивых мыслей. Что это сейчас было? Случайность? Намек? Или просто игра слов в его духе? Олег глубоко вздохнул, пытаясь унять внезапно возникшее волнение. Общение с Владом порой напоминало хождение по минному полю – никогда не знаешь, что именно он имел в виду и какая из его фраз может неожиданно взорвать хрупкое равновесие их странных отношений.       Особенно болезненными для Олега становились съёмки в "Готическом зале", когда Влад начинал словно нарочно, с какой-то холодной, почти расчётливой целью, разыгрывать спектакль флирта с Линой. Он делал это легко, непринуждённо — но слишком уж демонстративно, с этакой театральной избыточностью. Словно знал, для кого на самом деле предназначалась эта тщательно срежиссированная постановка. — Лина, ты сегодня буквально светишься, — произносил Влад своим низким, чуть томным голосом с ленивой полуулыбкой, скользя по ней долгим, оценивающим взглядом, будто рассматривал не часть образа, а нечто гораздо более личное и желанное. Как он смотрит на неё… — болезненно отмечал Олег, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжимается. — Этот цвет… как первый рассвет после особенно долгой и тёмной ночи. Тебе невероятно идет.       Или случался нарочито неловкий, двусмысленный комплимент, после которого Влад сам же делал вид, что смутился, бросая мимолётный, почти виноватый взгляд в сторону Олега. — Лине нужно немножко… э-э… раком, и она доберется к верхним рядам, а там и к финалу, — говорил он, запинаясь и тут же с нарочитым смехом отмахиваясь, когда ловил тяжёлый взгляд Олега. — Да я не это имел в виду!       Лина заливалась звонким смехом, кокетливо отмахивалась от его "невинной" оговорки, но, казалось, не воспринимала его слова всерьёз. Для неё это была всего лишь часть съёмочного процесса, своеобразная игра в обольщение перед камерами. А вот Олег, стоявший чуть поодаль, в тени декораций, всё пропускал через себя с болезненной остротой. Каждое такое замечание Влада било по его самолюбию, разрядом тока. Слишком красиво сказано. Слишком уверенно преподнесено. Словно всё то, что когда-то промелькнуло между ними было лишь досадной ошибкой восприятия, глупой иллюзией. — И ты ещё говоришь, что мрачность — твоя стихия, — с напускной веселостью бросила Лина, поправляя выбившуюся прядь идеально уложенных волос. — Сегодня ты прямо как поэт. — Поэт? — переспросил Влад, медленно переводя взгляд с Лины на Олега, а затем снова возвращаясь к ней. В его тёмных глазах мелькнуло что-то сложное, что Олег не смог до конца понять. — Иногда лучше говорить красивые слова тому, кто этого действительно заслуживает. И, что немаловажно… тому кто должен их слышать. И оценить.       Олег отвёл взгляд, чувствуя, как лицо невольно заливает предательский жар, хотя в холодном павильоне было совсем не жарко. Внутри всё горело — мучительная смесь ревности, острого унижения и ноющей боли. Он отчаянно пытался казаться невозмутимым, сосредоточенным на изучении какого-то старинного реквизита или уставившись в безжизненный экран монитора, но вся его сущность была натянута до предела, как туго натянутая струна. Один лишний, случайный взгляд Влада — и эта хрупкая струна грозила лопнуть, обнажив всю глубину его душевной раны.       Влад краем глаза, всё это прекрасно замечал. Замечал, как Олег отворачивается, как напрягается его спина, как дрожат кончики его пальцев, незаметно сжимающих края одежды. Но не останавливался. Напротив — Олегу казалось, будто чернокнижник нарочно, с какой-то скрытой целью, загоняет его в угол этой жестокой игры. Словно проверяет, сколько ещё тот сможет выдержать, прежде чем сломается. Или, что ещё больнее, пытается убедить самого себя в том, что всё делает правильно. Что такая дистанция — это единственно безопасный выход для них обоих.       Во время одной из сцен, где они должны были вступить в ожесточённый спор, Олег вдруг вложил в свои реплики такую неподдельную силу, такую злую, вырвавшуюся из самой глубины души искренность, что все вокруг невольно притихли, поражённые внезапным эмоциональным накалом. Он был уверен, что это вырежут. Ведь даже обычно невозмутимый режиссёр замер за камерой. И когда прозвучала команда "Стоп!", напряжение в воздухе не спадало. — Неплохо, — заметил Влад, невозмутимо подходя к нему с тем же притворно спокойным тоном, словно ничего особенного не произошло. — Даже… убедительно. Ты сегодня прямо в ударе. — Я старался, — ответил Олег, поднимая на него прямой, немигающий взгляд, в котором плескались невысказанная боль и обида. Ты видишь? Ты видишь, что ты со мной делаешь? — словно кричали его глаза.       Он старался сохранить на лице маску профессионального безразличия, делая вид, что сосредоточен на своих ощущениях или изучает какую-то пыльную картину в декорациях, но краем глаза, против собственной воли, мучительно следил за каждым жестом Влада, за каждой его мимолётной улыбкой, адресованной не ему, а этой сияющей, смеющейся Лине. Ему казалось, что весь мир вокруг сузился до этих двух фигур — Влада, расточающего своё тёмное, завораживающее обаяние направо и налево, и его самого, Олега, стоящего в холодной тени, лишнего и совершенно ненужного в этом жестоком спектакле чужих чувств.       Однажды, после особенно циничного и демонстративного флирта Влада с Линой прямо во время съёмки, когда режиссёр наконец скомандовал долгожданное "Стоп! Снято!", Олег почувствовал, как внутри него закипает глухая, ядовитая ярость, смешанная с острой, режущей обидой. Он не выдержал этой пытки, этого холодного спектакля, разыгрываемого напоказ, и, резко развернувшись, вышел на улицу, жадно хватая ртом холодный осенний воздух, пытаясь вытравить из лёгких удушающее чувство ревности. — Что-то не так, Олег? — услышал он за спиной мягкий, участливый голос Димы.       Олег вздрогнул, словно его застали за чем-то постыдным, и только сейчас заметил, как тот бесшумно подошёл, его карие глаза, обычно лучистые и весёлые, сейчас были полны сочувствия и какой-то тихой заботы. — Нет, всё в порядке, — попытался он выдавить из себя подобие улыбки, но вышло криво и натянуто, словно нитка, готовая вот-вот лопнуть. — Просто… немного устал. Съёмка выдалась напряжённой.       Дима внимательно, с какой-то проникающей нежностью посмотрел на него, пытаясь заглянуть в самую глубину его мыслей. — Ты выглядишь расстроенным, Олег. Очень расстроенным. И я почти уверен, что причина этого… наш мрачный чернокнижник. Он сегодня особенно… общителен с Линой. Даже слишком.       Олег вздохнул, чувствуя, как маска безразличия медленно сползает с его лица. Его чувства были слишком очевидны для этого проницательного парня. — Он просто… общается с коллегой, Дима. У них… хорошие рабочие отношения. Все мы здесь одна команда. — Хорошие? — с сомнением протянул Дима, слегка прищурившись. В его голосе звучала нескрываемая ирония. — По-моему, там проскальзывает что-то… большее, чем просто рабочие отношения. И это тебя… задевает, правда?       Олег отвернулся, устремляя взгляд на унылый пейзаж осеннего двора, не желая признавать очевидное, не желая выставлять напоказ свою уязвимость. — Это не моё дело, Дима. Влад волен общаться с кем захочет. — Но ты же… — Дима сделал шаг ближе, его рука едва заметно коснулась плеча Олега, предлагая невысказанную поддержку, но тут же отдёрнул её, испугавшись собственной смелости. — Ладно, Олег. Не хочешь говорить – не надо. Но знай, что я рядом. Пойдём, скоро снова переснимать эту сцену.       Внутри Олега бушевала настоящая буря. Он яростно корил себя за эту глупую, иррациональную ревность. Он мне никто, – твердил он себе, как мантру, – между нами ничего нет и скорее всего никогда не будет. Но сердце, как упрямый ребёнок, отказывалось слушать доводы рассудка, болезненно сжимаясь при каждом воспоминании о взгляде Влада, скользящем по фигуре Лины, о его низком, бархатном смехе, адресованном не ему. Ему казалось, что он снова проваливается в тот кошмар бара, где его самые сокровенные, тщательно скрываемые чувства были безжалостно выставлены напоказ и цинично использованы против него. И теперь он боялся не только той потусторонней тьмы, что скрывалась за гранью реальности, но и той тёмной, всёпоглощающей привязанности, что медленно, но верно пускала корни в его собственной душе к этому загадочному, противоречивому и такому опасному чернокнижнику.       Дима шёл рядом, сохраняя молчание, но Олег чувствовал его сочувствующий взгляд. Иногда Дима невзначай касался его руки, когда они проходили через узкие коридоры здания, или предлагал чашку горячего кофе, заботливо поднося её к губам Олега. Эти маленькие знаки внимания, возможно, неосознанные, казались Олегу слабыми лучиками света в сгущающейся тьме его душевного смятения. Однажды, сидя в гримёрке и дожидаясь следующего выхода на площадку, Дима, улыбаясь, протянул Олегу плитку его любимого горького шоколада. — Знаю, что ты не очень любишь, когда всё идёт не так, — подмигнул он. — Держи, это немного подсластит горечь.       Олег слабо улыбнулся в ответ, чувствуя укол благодарности за эту ненавязчивую заботу. Он такой хороший, – подумал Олег, сравнивая его открытость и доброту с холодной отстранённостью Влада. Но даже эта мимолётная симпатия не могла заглушить ту острую боль, которую причиняло ему равнодушие чернокнижника. Его мысли всё равно возвращались к Владу, к его ледяному взгляду и циничным шуткам, адресованным другой женщине.        Вне съёмок "Готического зала" Олег с головой окунулся в водоворот собственной работы. Съёмки его личных испытаний, бесконечные интервью, встречи с людьми, чьи судьбы были полны боли и мистики, занимали почти всё его время. Он с головой погружался в чужие страхи и видения, пытаясь помочь, направить, облегчить их ношу. Эта работа требовала полной отдачи, эмоционального выгорания, но в то же время давала временное, хрупкое облегчение от навязчивых мыслей о Владе. Каждое успешно пройденное им испытание, каждая благодарная улыбка героев становились маленькой победой над собственной душевной смутой.       На этих съёмках Олег часто пересекался с Димой Матвеевым. Дима, словно солнечный луч в пасмурный день, всегда появлялся с открытой, обезоруживающей улыбкой и неизменной готовностью поддержать. Его заразительный оптимизм и искреннее участие располагали к себе. Их общение было лёгким и непринуждённым, они подкалывали друг друга, шутили над съёмочными ляпами, обсуждали сложные моменты испытаний, делясь профессиональными наблюдениями. И порой, особенно в моменты усталости и душевной слабости, Олегу казалось, что Дима пытается флиртовать с ним – его взгляд задерживался на нём чуть дольше, чем того требовала простая вежливость, в его голосе появлялись мягкие, бархатные нотки, а случайные касания руки казались чуть более долгими и теплыми, чем следовало.       Олег отвечал на его приветливые улыбки, поддерживал беседу, но старался держать между ними невидимую, но ощутимую дистанцию. Внутри него жила какая-то внутренняя скованность, словно невидимая цепь удерживала его сердце в плену чужих, но таких желанных тёмных глаз. Он ценил дружескую поддержку Димы, его искреннее участие, но чувствовал, что не готов ответить на возможные романтические чувства. Его мысли, словно упрямые птицы, постоянно возвращались к одному и тому же человеку, к тому, кто держал его на расстоянии вытянутой руки, одновременно притягивая и отталкивая.       После особенно изматывающего съёмочного дня, когда последние кадры были отсняты глубокой ночью, Дима предложил Олегу выпить кофе в тихом кафе неподалёку, которое славилось своим ароматным напитком и уютной атмосферой. Олег, чувствуя себя опустошённым и нуждаясь в передышке, согласился. Они сидели за маленьким столиком у окна, наблюдая за сонным городом, и Дима внимательно слушал рассказ Олега о сложностях последнего испытания, о тяжёлых эмоциях героев, о той жестокости, с которой им приходилось сталкиваться. — Ты очень сильный, Олег, — искренне произнёс Дима, глядя ему прямо в глаза своими тёплыми, карими глазами, в которых отражалось неподдельное восхищение. — То, что ты делаешь, это… невероятно. Ты не просто помогаешь им, ты словно вытягиваешь их из самой бездны.       Олег смущённо улыбнулся, отводя взгляд. Ему было почти неловко от такой прямолинейной похвалы. — Просто делаю свою работу, Дима. Стараюсь быть полезным. — Ты больше, чем просто помогаешь, — возразил Дима, его голос стал мягче, проникновеннее. — Ты… особенный, Олег. В тебе есть какая-то внутренняя сила, какое-то… свечение. Это чувствуется.       В его голосе прозвучали неприкрытые, волнующие нотки симпатии, от которых по коже Олега пробежали лёгкие мурашки. Он почувствовал, как предательский румянец заливает его щёки. — Спасибо, Дима, — пробормотал Олег, стараясь скрыть своё смущение за глотком горячего кофе. — Ты тоже… очень хороший друг. Всегда меня поддерживаешь.       Дима вздохнул, и в его глазах мелькнула лёгкая, едва заметная грусть. — Друг – это хорошо, конечно, Олег. Я очень ценю нашу дружбу. Но… иногда хочется чего-то большего, знаешь? Хочется быть не просто плечом, на которое можно опереться, а… чем-то большим.       Неловкая, тягучая пауза повисла между ними, нарушаемая лишь тихим шуршанием проезжающих за окном машин. Олег не знал, что ответить. Он чувствовал симпатию к Диме, его тепло и открытость были так контрастны с холодной загадочностью Влада. Но его сердце всё ещё принадлежало другому, тому, кто держал его на расстоянии вытянутой руки, одновременно маня и отталкивая, погружая в пучину противоречивых чувств. Он чувствовал себя неловко, понимая, что не может ответить Диме взаимностью, что его мысли и чувства всё ещё безраздельно принадлежат другому человеку, чьё имя он не хотел произнести вслух.       Олег опустил взгляд на кофейную чашку, чувствуя, как внутри нарастает неловкость. Дима был действительно хорошим человеком, и причинять ему боль не хотелось. — Дима, я очень ценю твою дружбу, правда, — мягко произнёс Олег, снова поднимая глаза и стараясь смотреть прямо, но избегая слишком глубокого взгляда. — Ты всегда рядом, и твоя поддержка для меня очень много значит. Сейчас… сейчас в моей жизни такой период, когда я не готов к чему-то большему, чем дружба. У меня много всего навалилось… работа, эти странные события… Мне нужно разобраться в себе.       Он замолчал, надеясь, что Дима поймёт его уклончивый ответ.       Дима вздохнул, но на его лице не было обиды. Лишь лёгкая тень разочарования. — Я понимаю, Олег. Всё в порядке. Главное, чтобы у тебя всё было хорошо. А я… подожду. Если понадобится.       Олег почувствовал облегчение и благодарность. Дима был по-настоящему великодушным человеком. — Спасибо, Дима, — искренне сказал Олег. — Твоя поддержка бесценна.       После этого разговора между ними сохранилась тёплая дружеская атмосфера. Дима не настаивал, но Олег чувствовал его незримое присутствие рядом, готовность поддержать в любой момент.       Помимо съёмок "Битвы", Олег активно занимался саморазвитием. Он понимал, что столкновение с потусторонними силами требует не только природного дара, но и постоянной работы над собой. Он читал специализированную литературу по парапсихологии, медитации и техникам ментальной защиты. Каждое утро он начинал с медитации, пытаясь укрепить свой разум и научиться контролировать свои эмоции, чтобы не стать лёгкой добычей для сущностей тьмы.       Он также возобновил занятия йогой, которые когда-то забросил из-за плотного графика. Физические упражнения помогали ему справляться со стрессом и держать тело в тонусе, что, как он интуитивно чувствовал, тоже было важно в его необычной "работе".       Иногда вечерами Олег общался со своим братом. Их разговоры были полны шуток и взаимных подколок, но за этой лёгкостью скрывалась глубокая братская любовь и забота. Саша всегда интересовался его делами, поддерживал его морально.       Олег также начал вести дневник, куда записывал свои сны, видения и ощущения во время съёмок. Это помогало ему анализировать происходящее, выявлять закономерности и лучше понимать природу тех сил, с которыми ему приходилось сталкиваться.       Несмотря на всю эту занятость, мысли о Владе нет-нет да и возвращались, словно назойливые мошки. Олег старался гнать их прочь, напоминая себе о холодности чернокнижника и его явном желании держать дистанцию. Но редкие встречи на съёмках "Готического зала" и те мимолётные, двусмысленные взгляды и фразы снова будоражили его чувства.       В один из тех редких вечеров, когда Влад всё же переступил порог квартиры Олега, словно преодолевая невидимое препятствие, атмосфера в небольшом жилище ощущалась наэлектризованной. Александр, как старший брат Олега, обладавший удивительной интуицией и каким-то шестым чувством относительно эмоционального состояния близких, ментально уловив царящее между ними напряжение, под каким-то надуманным предлогом сообщил, что ему необходимо "проветриться" и отправился на "небольшую вечернюю прогулку", оставив их наедине с их невысказанными чувствами и терзающими душу вопросами.       Они сидели на продавленном диване перед мерцающим экраном телевизора, на котором неспешно разворачивались кадры документального фильма о загадочных древних цивилизациях. Но ни величественные пирамиды, ни затерянные города, ни мудрые изречения древних философов, казалось, не могли завладеть их вниманием. Каждый был погружён в свои собственные, мрачные мысли, между ними вновь выросла невидимая стена молчания, хрупкая и напряжённая, готовая рухнуть от любого неосторожного слова. — Как тебе на съёмках последнего испытания? — наконец нарушил затянувшееся молчание Влад, не отрывая своего пристального, словно гипнотизирующего взгляда от мелькающих на экране изображений. Его голос звучал ровно, без особых интонаций, но Олег уловил в нём едва заметное напряжение, чернокнижник пытался скрыть какое-то внутреннее беспокойство. — Нормально, — уклончиво ответил Олег, не встречаясь с его взглядом и машинально переключая канал на более яркую картинку. — Всё как обычно. Испытания, интервью… люди со своими проблемами. Ты и сам знаешь. Ничего нового. — Ты много общаешься с Матвеевым, — неожиданно констатировал Влад, и в его ровном голосе Олегу вдруг почудилась едва уловимая, почти неслышная нотка… ревности? Эта мысль промелькнула в его сознании, словно шальная молния, вызвав мимолетное замешательство. Ревнует? Влад? Ко мне? Этого не может быть, – пронеслось в голове Олега, прежде чем он успел уловить всю абсурдность этой догадки.       Он пожал плечами, стараясь скрыть внезапно вспыхнувшее волнение и непонятную тревогу. — Мы же работаем вместе, Влад. На одних съёмках пересекаемся. Он… дружелюбный. Всегда готов помочь.       Влад ничего не ответил, лишь плотнее сжал губы, словно перекусывая какое-то невысказанное слово. Его взгляд стал более пристальным, изучающим, он пытался разглядеть что-то скрытое в уклончивом ответе Олега. Молчание снова стало тягостным, давящим. Олег чувствовал на себе тяжёлый взгляд Влада и невольно напрягся, ожидая продолжения этого странного, недосказанного разговора. Тиканье настенных часов казалось оглушительным в этой звенящей тишине, отсчитывая секунды их неловкого молчания. — Дружелюбный, говоришь? — медленно протянул Влад, наконец отрывая взгляд от экрана и поворачиваясь к Олегу всем корпусом. В его тёмных глазах мелькнуло что-то сложное, что Олег не смог сразу расшифровать – смесь подозрения и… возможно, всё-таки ревности? Эта мысль снова проскользнула в его сознании, на этот раз уже не как шальная молния, а как медленно разгорающийся уголёк. — Слишком дружелюбный, как мне кажется. Я видел, как он на тебя смотрит.       Олег почувствовал, как к щекам приливает жар. Он попытался сохранить спокойное выражение лица, хотя внутри всё забурлило от неожиданной прямоты Влада. — Влад, Дима просто вежливый человек. Он ко всем так относится. Он… поддерживает меня. Особенно сейчас.       Последнюю фразу Олег произнёс с едва заметным уколом, надеясь, что Влад уловит скрытый смысл.       Влад усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего весёлого. — Поддерживает? Это звучит… трогательно. И чем же он тебя так усердно поддерживает, если не секрет? В борьбе с потусторонними сущностями? Или, может быть, в борьбе с… одиночеством?       Последний вопрос прозвучал почти как обвинение, и Олег невольно вздрогнул. — Ты… ты о чём? — пробормотал он, отводя взгляд. Ему стало вдруг очень некомфортно под пристальным взглядом Влада. — О том, что я вижу, Олег. Вижу, как этот китайский чернокнижник крутится вокруг тебя. Вижу его взгляды. Вижу твою… реакцию на его внимание. — У меня нет никакой реакции! — резко оборвал его Олег, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения. — Он просто коллега. В отличие от некоторых… он хотя бы проявляет элементарное человеческое участие.       Влад нахмурился, его глаза сузились. — Что ты хочешь этим сказать? — То, что ты ведёшь себя как… как будто ничего между нами не было, — выпалил Олег, не в силах больше сдерживать обиду и горечь, накопившиеся за последний месяц. — Как будто та ночь, тот кошмар, те чувства… всё это ничего для тебя не значило. Ты там разыгрываешь спектакль с этой Линой, флиртуешь напоказ, словно пытаясь убедить кого-то… меня? Себя? А на меня смотришь так, будто я пустое место! И после всего этого ты ещё смеешь ревновать меня к Диме? Да это просто издевательство!       Влад резко вскочил с дивана, словно его ужалила оса, и начал мерить шагами небольшую комнату, его движения были резкими и нервными. — Я не ревную! — отрезал он, хотя в его голосе сквозила какая-то загнанная неуверенность, словно он пытался убедить в этом самого себя. — Я… я просто не хочу, чтобы ты… отвлекался. Безопасность превыше всего, Олег. Чем меньше эмоциональных связей, тем ты сильнее, разве нет? Ты же сам понимаешь, что эта тварь может использовать твои чувства против тебя! — Ах, вот оно что! — с сарказмом воскликнул Олег, чувствуя, как внутри поднимается волна гнева. — Значит, твои дешёвые заигрывания с Линой – это часть гениального плана по моей защите? Ты думаешь, я настолько слеп, что не вижу, что тебе просто… нравится её внимание? Или ты пытаешься таким образом переключиться? Забыть… меня?       Влад резко остановился, словно его ударили. В его тёмных глазах промелькнула какая-то растерянность, смешанная с болью. — Это не так… всё не так, как ты думаешь. — А как я должен думать, Влад? — с отчаянием спросил Олег. — Ты то холоден и отстранён, то вдруг выдаёшь двусмысленные комплименты, а потом… этот цирк с Линой! Ты хоть сам понимаешь, что творишь? Это не отдаляет меня, Влад. Это просто причиняет мне боль. И, если ты действительно хотел меня защитить, то, как ты сам можешь заметить… это совершенно не работает!       Голос Олега дрогнул на последней фразе. Он смотрел на Влада с мольбой в глазах, устав от этой эмоциональной карусели, от постоянной неопределённости.       Влад тяжело вздохнул: — С Линой это совершенно другое дело, Олег. Я… просто поддерживаю дружескую атмосферу на съёмочной площадке. — Дружескую атмосферу, которая почему-то особенно расцветает в твоём общении с Линой, — съязвил Олег, не в силах сдержать горечь. — Алех… я… мне жаль, если я причинил тебе боль. Этого я меньше всего хотел. Наверное… ты прав, я немного перешел черту.       Он замолчал, опустив взгляд, словно признавая свою ошибку. В комнате повисла тяжёлая, напряжённая тишина, нарушаемая лишь их сбившимся дыханием. Олег ждал, затаив дыхание, надеясь услышать хоть что-то, что могло бы прояснить их запутанные отношения. — Просто… пожалуйста, Влад, — тихо попросил Олег, стараясь сохранить спокойствие в голосе, несмотря на бурю, бушующую внутри. — Просто… не делай так больше. Это… это слишком тяжело.       Слова рвались наружу, будто давно созревшие в нём признания, которым не находилось места в игре намёков и полутонов. Он устал. Устал быть молчаливым участником чьей-то внутренней драмы, которую тот сам отказывался признавать.       Тяжело видеть, как ты пытаешься убедить себя и меня в том, чего нет. Тяжело смотреть, как ты ищешь спасения в чужих улыбках, лишь бы не признавать того, что происходит между нами на самом деле. Неужели ты думаешь, что я не чувствую твою ревность, спрятанную за этой показной бравадой? Неужели ты думаешь, что я поверю в эту нелепую игру?       Эти мысли рождались не сейчас — они копились неделями, вынашивались взглядами, тишиной, в которой их обоих разрывало на части. Он смотрел на Влада и видел: тот все понимает. Понимает, но не двигается. — Нет, Влад, я всего этого не понимаю, — с горечью покачал головой Олег. — Я понимаю, что ты боишься. Боишься своих чувств, боишься моих… боишься всего, что может нас сблизить. Но прикрываться шутовскими заигрываниями и заботой о моей безопасности… это низко.       Влад остановился и посмотрел на Олега с болью в глазах. — Ты думаешь, мне легко всё это? Ты думаешь, я не чувствую… ничего? Но я знаю, что это неправильно, Олег. Наш мир… он слишком опасен для таких… отвлечений. — А любовь – это отвлечение? — тихо спросил Олег, и в его голосе звучала отчаянная надежда.       Влад молчал, отвернувшись к телевизору. В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина, и Олег с горечью понял, что ответа на свой вопрос он, скорее всего, не получит. Снова между ними выросла та невидимая стена, которую Влад так упорно воздвигал, боясь признаться самому себе и Олегу в тех чувствах, которые, как они оба знали, всё ещё жили между ними. — Знаешь, Влад, — устало вздохнул Олег, стараясь смягчить тон, — мне кажется, мы оба сейчас на взводе. Ты переживаешь по-своему, я по-своему. Но Дима… он действительно просто хороший парень и коллега. Не стоит искать там чего-то большего.       Влад некоторое время молча смотрел в окно, словно борясь с какими-то внутренними демонами. Затем повернулся к Олегу, и в его взгляде промелькнула усталость. — Возможно, ты прав, Олег. Прости, если мои слова прозвучали… резко. Я просто… волнуюсь за тебя. За нас обоих.       Он вздохнул и подошёл к двери. — Ладно, мне пора. Увидимся в "Готическом зале". Через пару дней съёмки, верно?       У Олега внутри что-то болезненно кольнуло от этой фразы. "Увидимся в "Готическом зале". Дежавю. Словно их общение снова сводится к рабочим рамкам, к холодному свету софитов и фальшивым декорациям. Лёгкая обида затаилась где-то глубоко внутри, но он постарался её не показывать. — Да, через пару дней, — кивнул Олег, стараясь, чтобы его голос звучал ровно.       Влад кивнул в ответ, бросил мимолётный, неопределённый взгляд на Олега и вышел, растворившись в полумраке коридора. Олег остался стоять посреди комнаты, чувствуя странную смесь облегчения и разочарования. По крайней мере, этот напряжённый разговор закончился без громких слов. И "Готический зал" действительно был уже скоро. Всего несколько дней. Он дождётся. Он всегда ждал.       Эти пару дней пролетели на удивление очень быстро. Для Олега они были наполнены ожиданием и тихой внутренней борьбой. Он старался сосредоточиться на работе, на подготовке к сегодняшним съёмкам "Готического зала", но мысли то и дело возвращались к последнему напряжённому разговору с Владом.       Сегодняшний съёмочный день забрезжил для Олега не просто началом рутинной работы, а предвкушением своеобразной кульминации его недавних душевных терзаний. Он ощущал внутреннюю собранность, словно натянутая струна, готовая издать чистый и сильный звук. Воспоминание о последнем испытании согревало его изнутри тихим, но уверенным теплом. Ему удалось не просто установить контакт с духом убитого, чью трагическую смерть поспешили окрестить банальным самоубийством, но и стать голосом этого безмолвного страдания. Он провёл нить понимания сквозь завесу горя, окутывавшую его родственников, рассказал им о последних минутах жизни, о несправедливости, оборвавшей её, развеял мучительные сомнения, терзавшие их сердца. В тот момент Олег почувствовал себя не просто медиумом, транслирующим чужие послания, а целителем душевных ран, возвращающим утраченное равновесие. Это ощущение выполненного долга, принесённой пользы, наполняло его тихой, глубокой гордостью.       Теперь, переступая порог съёмочного павильона "Готического зала", Олег втайне лелеял надежду на заслуженное признание его усилий. Он ожидал не только благодарных, просветлённых взглядов родственников, чью боль он облегчил, но и профессиональной оценки наблюдателей-экстрасенсов, этих своеобразных судей их невидимой борьбы. Конечно, он не был наивен и прекрасно осознавал силу своих соперников. "Милейшая" Лина… одно лишь её неизменно самодовольное выражение лица, эта снисходительная полуулыбка, словно говорящая о её неоспоримом превосходстве, вызывали у Олега едва сдерживаемое раздражение. Он старался подавить это чувство, проявлять внешнюю вежливость, напоминая себе, что девушка не виновата в его личных переживаниях и что её экстрасенсорный талант отрицать было бы глупо. Она прошла своё испытание эффектно, уверенно, оставив яркое впечатление. И Константин… его холодная, проницательная рассудительность, взгляд, словно сканирующий самые тёмные уголки души, делали его тоже достойным соперником. Олег предполагал, что их результаты будут идти бок о бок, словно два мощных потока, стремящихся к одной цели, но каждый своим путём. И всё же, в самой глубине его души, теплилась робкая, но упрямая надежда на небольшое, пусть и едва ощутимое преимущество – награду не за эффектность, а за истинное сострадание и душевные силы, без остатка вложенные в то сложное и важное для него испытание. Он верил, что подлинная помощь всегда весомее показной демонстрации.       На съёмочную площадку Олег направлялся не в одиночку — его сопровождал старший брат, Александр. Обычно шумный, словоохотливый и полный неуемной энергии, сегодня Саша выглядел на редкость сосредоточенным и… как ни странно, загадочно довольным. Он устроился рядом на заднем сиденье автомобиля, глядя в окно с таким видом, будто перед ним разворачивалась не городская суета, а тонко сплетённая интрига, участником которой он вот-вот собирался стать.       Олег, краем глаза наблюдая за братом, уже по одному выражению лица понял, что тот явно что-то задумал. В глубине весёлых, скрытых линзами и чуть прищуренных глаз Саши плясали искорки — не злые, но откровенно озорные. Это была та особая смесь возбуждения и хитрой задумки, которую Олег знал с детства: именно так Саша выглядел всякий раз, когда собирался провернуть что-то дерзкое, пусть и в рамках допустимого. И хотя он ещё ничего не сказал вслух, догадка пришла к Олегу моментально — дело скорее всего касалось Константина.       С тех самых пор, как они впервые встретились, между Сашей и "надменным магом", как он язвительно окрестил Константина, установились негласные, но вполне ощутимые антипатические отношения. Всё началось с одного-единственного взгляда — холодного, сдержанно-пренебрежительного, который, по мнению Саши, не оставлял сомнений в высокомерии обладателя. С тех пор его брат лелеял стойкую, почти комичную неприязнь, которая только укреплялась с каждым новым эфиром и проявлением Константиновой чопорности.       Олег хорошо знал эту черту Сашиного характера — бурную эмоциональность, склонность к экспрессии и театральным жестам. Особенно остро это проявлялось, когда дело касалось защиты кого-то из близких. Стоило ему заподозрить малейшее проявление неуважения к себе или младшему брату, как в ход шли тонкие подколки, колкие фразы, многозначительные взгляды и — не исключено — заранее спланированные, почти сценические ответные акции.       В глубине души Олег был почти уверен: сегодня на площадке Саша не упустит шанса блеснуть. Возможно, это будет тонкая шутка, обронённая между дублями. А может — эффектный жест или двусмысленный комментарий, адресованный сопернику вслух, но невзначай. Мотивации у Саши хватало: и желание постоять за брата, пусть тот и не чувствовал себя оскорблённым; и стремление уколоть того, кто, по его мнению, недостаточно ценит чужое достоинство; и, конечно, элементарная жажда веселья, разыгранного с артистичным размахом или же просто ради повышения рейтингов шоу.       Всю дорогу до места съемок Саша то задумчиво покачивал головой, то неожиданно усмехался, то потирал ладони с видом человека, который тщательно продумывает каждый следующий шаг. Его предвкушение было почти осязаемо. Олег лишь тяжело вздыхал, всё яснее осознавая, что сегодняшняя смена обещает быть не только напряжённой, но и… насыщенной представлением. Причём в главной роли будет — как обычно — Саша.       В гримёрке царила привычная предсъёмочная суета. Воздух был насыщен запахом лака для волос, пудры и свежесваренного кофе, смешанных с лёгкой нервозностью, характерной для начала рабочего дня. Визажисты сосредоточенно трудились над лицами экстрасенсов, стараясь уложиться в график: кисти мелькали с отточенной точностью, а помощники то и дело пробегали мимо с реквизитом, то поправляя костюмы, то неся стопки бумаг или телефоны.       Дверь отворилась почти бесшумно, и в помещение одновременно вошли Олег и Саша. Их шаги прозвучали глухо по полу, но этого хватило, чтобы Влад, уже устроившийся в кресле у зеркала, медленно поднял взгляд. Он не сразу обернулся — сначала задержал глаза на своём отражении, словно пытался уловить в нём что-то ускользающее, а уже потом, с лёгкой задержкой, перевёл взгляд на вошедших. — А вот и мы. — с нарочитой, почти театральной веселостью воскликнул Саша, широко раскинув руки и по-братски заключая Олега в крепкие объятия, слегка трепля его по плечу. Его взгляд при этом скользнул в сторону Влада, задержавшись на нём лишь на долю секунды, но в этой мимолётной фиксации читалось нечто большее, чем просто приветствие – смесь дружеского поддразнивания и скрытого вызова. — Готов сегодня показать им всем кузькину мать, братишка? После твоего испытания, где ты чуть ли не душу умершого на свет божий вытаскивал, планка, я смотрю, поднята до небес! — Стараюсь, Саш, — устало, но с благодарной улыбкой отозвался Олег, чувствуя на себе тяжёлый, изучающий взгляд Влада, который, словно очнувшись от глубокой задумчивости, медленно повернул голову и теперь внимательно наблюдал за вошедшими. В его тёмных глазах читалось сложное переплетение эмоций, которые Олег не смог до конца расшифровать. — А вот и наша звездочка! — Саша непринуждённо подошёл к Владу и протянул ему руку. — Как спалось? Толик кошмарами не замучил? Или, может, духи приходили на чай?       Влад поднял на него взгляд, и на его губах появилась едва заметная, но вполне дружелюбная усмешка. — Доброе утро, Александр. Как всегда, полон неуёмной энергии и сарказма. — с лёгкой, едва уловимой иронией ответил Влад, крепко пожимая протянутую руку. — Надеюсь, сегодня твоя энергия не будет направлена в мою сторону. — Да брось ты, Влад! Я же культурный человек, между прочим, с тонкой душевной организацией, — театрально вздохнул Саша, картинно присаживаясь на соседний свободный стул и закидывая ногу на ногу. — Просто иногда так и подмывает добавить немного… перца в эту вашу сонную, мистическую братию. Особенно когда некоторые личности излучают такую непробиваемую серьёзность, что аж скулы сводит от напряжения.       Олег наблюдал за этим неожиданно непринуждённым диалогом между его братом и Владом с лёгким недоумением и какой-то странной, противоречивой смесью чувств, в которой смешивались удивление, любопытство и еле заметная, ноющая ревность. Влад обычно держался довольно отстранённо от всех, кто не входил в его узкий круг общения. А тут они с Сашей обменивались колкостями и шутками, словно старые приятели, случайно встретившиеся после долгой разлуки и наверстывающие упущенное время. Брат даже увлечённо рассказывал какую-то забавную, слегка абсурдную историю из своего актёрского прошлого, живо жестикулируя и передразнивая своих коллег, и на губах Влада мелькала редкая, но от этого ещё более ценная, искренняя улыбка.       Во время перерыва на перекур, когда в душной гримёрке стало совсем нечем дышать, и уставшая от напряжения съёмочная группа потянулась на улицу, Олег машинально последовал за ними. Ему до боли в висках хотелось глотнуть свежего, прохладного воздуха, прочистить лёгкие от искусственных ароматов грима и лака для волос, хоть ненадолго отвлечься от навязчивых мыслей и тяжёлого ощущения в груди. Выйдя на крыльцо, он невольно замедлил шаг. Влад и Саша стояли чуть поодаль от остальных, возле покосившейся урны, оживлённо беседуя. Их голоса доносились до Олега обрывочно, но по интонациям было ясно – они очень увлечены разговором. Время от времени раздавался приглушённый смех, и Олег с неприятным удивлением отметил, что смеётся в основном Влад, что случалось крайне редко. Чернокнижник даже размахивал руками, что было совершенно не в его обычном стиле, пытаясь что-то эмоционально донести до Саши.       Через несколько минут к их небольшой компании присоединилась Марьяна. Её неизменная лучезарная улыбка осветила и без того оживлённую беседу. Она что-то сказала, и все трое дружно рассмеялись. Они стояли плечом к плечу, образуя свой собственный маленький, обособленный мирок, куда Олега никто не пригласил. Они весело переговаривались, обмениваясь шутками и взглядами, словно между ними существовала какая-то невидимая связь, какое-то общее понимание, недоступное для Олега. Они курили, неспешно выпуская в прохладный воздух тонкие струйки дыма, и в их непринуждённой позах чувствовалось полное взаимное расположение.       Олег остановился на пороге, будто наткнувшись на невидимую стену. В груди внезапно стало тяжело дышать. Это была не столько жгучая, испепеляющая ревность к Владу и не желание делить его общество, сколько какое-то болезненное, острое ощущение отстранённости, ненужности. Ему вдруг показалось, что он стал невидимым, лишним в этом странном новом мире, где его собственный, любимый брат и человек, к которому он испытывал такие сложные, противоречивые чувства, нашли какой-то неожиданный, необъяснимый общий язык без его участия. Он машинально потушил недокуренную сигарету о шершавый край металлической пепельницы, чувствуя, как внезапная волна усталости, не физической, а скорее душевной, навалилась на его плечи. Бесцельно оглянувшись, он развернулся и медленно, понуро побрёл обратно в душное здание, где его ждали камеры, софиты и необходимость играть свою роль. Ничего страшного, — попытался он убедить себя, делая глубокий, но неудовлетворяющий вдох. Просто дружеское общение. Саша умеет ладить со всеми. Но неприятный, горьковатый осадок в душе почему-то никак не желал растворяться, оставляя после себя странное, сосущее чувство одиночества прямо посреди толпы.       И вот, по властному взмаху руки режиссёра, словно по щелчку невидимого выключателя, загорелись красные огоньки камер, сигнализируя о начале записи. Все экстрасенсы выстроились перед ведущим. На их лицах застыла сложная палитра эмоций – от нервного ожидания до напускного спокойствия. В воздухе повисла густая тишина, все затаили дыхание, предвкушая вердикт героев. К общему изумлению герои словно сговорившись, без долгих колебаний подняли вверх таблички с высшей оценкой – десять баллов – для каждого из экстрасенсов. Прекрасно, — облегчённо пронеслось в голове у Олега. По крайней мере, этот первый этап прошёл без эксцессов, не омрачив светлые чувства благодарности, которые он испытывал к этим несчастным людям.       Затем ведущий, с профессиональной непринуждённостью, повернулся к Лине, чьё самодовольное выражение лица, казалось, ни на миг не покидало её.  — Лина, пришло время узнать оценки ваших коллег.       На табличках в руках экстрасенсов замелькали весьма приятные для Лины цифры: уверенные десятки, соседствующие с девятками, подтверждая её высокий уровень. Лишь оценка Марьяны выделялась своим скромным числом – семёрка, одиноко маячившая среди высоких баллов. Олег, про себя усмехнувшись, подумал, что эти оценки не изменят её положение в нижней части турнирной таблицы. Каждый из экстрасенсов, оглашая свой балл, сдержанно аргументировал своё решение, стараясь соблюсти формальную вежливость. Ведущий, выждав короткую паузу, столь характерную для нагнетания интриги, элегантно перешёл к оглашению оценок Константина. Виктория молча продемонстрировала табличку с высшим баллом – десяткой. Где-то в глубине строя экстрасенсов раздалось громкое, полное сарказма хмыканье Саши, оставшееся, впрочем, практически незамеченным.        Наконец, наступила очередь Влада. Чернокнижник, до этого момента сохранявший невозмутимое молчание, медленно поднял голову и устремил свой пронзительный взгляд прямо на Константина. В его глазах не читалось никаких эмоций – лишь холодная, расчётливая отстранённость. Пауза, повисшая в зале, казалась мучительно долгой. Затем Влад спокойно, ровным голосом произнёс: —При всем уважении к вам, испытание вы прошли круто, но мне нужно немножко выше.       Он медленно перевернул табличку, демонстрируя всему залу безжалостную ровную единицу. Олег почувствовал, как его брови невольно взлетают вверх, выражая крайнюю степень изумления и внутреннего протеста. Да и не только он – по лицам остальных экстрасенсов, словно рябь по воде, пробежала волна шока и недоверия. Глаза расширились, губы невольно приоткрылись. Ещё никто, даже в пылу самого ожесточённого соперничества, не опускался до такого открытого и демонстративного "топления" конкурента, особенно столь сильного, как Константин. По залу пронёсся тихий, но отчётливый шёпот, полный недоумения и осуждения этого беспрецедентного поступка. Больше всего негодования этот неблаговидный жест вызвал у Надежды, чьё лицо покраснело от возмущения, и она, с дрожащими руками, словно пытаясь восстановить справедливость, с вызовом показала свою десятку. Следом за ней, с непроницаемым выражением лица, скрывающим, возможно, тайное удовлетворение, Марьяна подняла свою табличку с единицей и сухо, отрезая всякие возражения, произнесла:  —Обосную.       Лина, обычно такая уверенная и самодовольная, не сдержала вырвавшегося у неё тихого, но весьма экспрессивного ругательства. Её глаза метали молнии, и, резко повернувшись к Олегу, она с искренним недоумением и возмущением в голосе прошипела:  —Что здесь происходит?!       Олег, чьи собственные мысли метались в смятении, машинально отмахнулся от неё, не желая сейчас вступать в объяснения. Раздражение от её навязчивости в этот напряжённый момент кольнуло его, но он постарался скрыть это за усталым жестом, прошипев одними губами:   —Тихо.       Разум Олега лихорадочно метался, пытаясь уловить хоть какой-то смысл в разворачивающемся перед ним абсурде. Едкая волна непонимания и тревоги поднималась в его груди, смешиваясь с горьким привкусом предательства. Ещё секунду назад он был поглощён собственными мыслями, переживая странное отчуждение, возникшее между ним и Владом. А теперь… Теперь перед его глазами разворачивалась какая-то грязная, закулисная игра. Единица Влада вонзилась в атмосферу честного соперничества, оставляя после себя лишь смрад нечестной борьбы. Это не было спонтанным проявлением эмоций, Олег чувствовал это нутром. В этом холодном, расчётливом жесте крылась какая-то злая воля, какая-то тщательно спланированная стратегия. Циничная попытка столкнуть сильного конкурента с пьедестала. Дима, с сочувствием во взгляде, показал свою десятку.        Олег на мгновение застыл, словно поражённый молнией, его взгляд беспокойно заметался между лицами экстрасенсов, пытаясь уловить хоть малейший признак раскаяния или смущения, но натыкаясь лишь на непроницаемые маски. И вдруг, словно кусочки мозаики, разрозненные детали начали складываться в его голове, образуя тревожную, но пугающе логичную картину. В памяти отчётливо всплыл тот самый момент на перекуре – Влад, Саша и Марьяна, стоящие особняком, оживлённо переговаривающиеся и заразительно смеющиеся, словно их объединял какой-то общий секрет. Тогда это показалось Олегу лишь мимолётной странностью, не заслуживающей слишком уж особого внимания. Сейчас же этот образ всплыл в сознании, окрашенный зловещим светом подозрения.       Саша, нарочно выждав драматическую паузу, наслаждаясь произведённым эффектом, неторопливо поднял свою табличку. На ней зловещее подтверждение худших опасений Олега, красовалась всё та же безжалостная единица. Без малейшего колебания, с каким-то холодным торжеством в глазах.       И тут Олега словно пронзило озарение. Внезапно, с пугающей ясностью, он осознал, что именно замышлял его брат и почему эта странная, зловещая троица так непринуждённо и весело общалась на перекурах, обмениваясь многозначительными взглядами и тихими смешками. В этот самый момент Саша, расплывшись в своей самой ехидной и надменной улыбке, медленно, словно смакуя каждую секунду, поднял свою оценку – единицу – и слащавым, почти издевательским голосом произнёс, обращаясь к побледневшему от ярости Константину: — Ты только не нервничай.       Ведущий, уловив повисшее в воздухе напряжение и недоумение, словно прочитав его мечущиеся мысли, удивлённо вскинул брови и с напускной серьёзностью произнёс:  — Подождите-ка, я правильно понимаю? Пахнет… заговором?       Лина, чьё лицо всё ещё пылало негодованием, тут же энергично закивала головой, не находя слов, чтобы выразить своё возмущение: — Да-да, стопудов! Они бегали шушукались чёто!        К ней тут же эмоционально подключилась возмущённая до глубины души Надежда, её голос дрожал от негодования:  — Да это же очевидно! Это самый настоящий сговор!       Марьяна, почувствовав, что ситуация выходит из-под контроля и её попытка объяснить свою низкую оценку тонет в общем гвалте, попыталась перебить разгорающийся скандал, нетерпеливо подняв руку: —Нет, я обосную.        Ведущий, однако, сделал вид, что не заметил её отчаянной попытки вклиниться в разговор, и, повернувшись непосредственно к Саше, с нажимом спросил:  —Это сговор или нет?       Саша, чьё лицо ещё пару мгновений назад расплывалось в самодовольной улыбке, резко сменил маску. В его глазах вспыхнул нескрываемый гнев, а в голосе отчётливо прозвучали раздражённые нотки: —Да даже если и сговор, какая разница? Мы не имеем права?        Надежде этот дерзкий выпад, похоже, пришёлся совсем не по вкусу. Её лицо покраснело ещё сильнее, а в глазах вспыхнули гневные искорки. Олегу, который почти всегда старался придерживаться принципов честной игры и объективности, эта ситуация также была крайне неприятна. Он никогда не был сторонником закулисных интриг и подлых подстав. В его понимании, соревнование должно быть открытым и честным. Но пока он не считал нужным вмешиваться в эту разгорающуюся перепалку, предпочитая наблюдать за развитием событий. Он слушал, как другие экстрасенсы, не стесняясь в выражениях, доносили до этой странной коалиции своё негодование, в довольно резкой форме объясняя, что подобные действия в отношении сильного конкурента являются неэтичными и попросту недостойными. В воздухе витала атмосфера всеобщего осуждения, и Олег, несмотря на внутреннее возмущение, пока молчал, позволяя другим высказать то, что и он чувствовал, но, возможно, в несколько более сдержанной форме.        Ведущий, чувствуя, что назревает нешуточный скандал и необходимо как-то разрядить обстановку, решил обратиться к самому виновнику спора, сохранявшему удивительное спокойствие.  — Константин, что вы можете сказать по этому поводу?       Константин, как всегда невозмутимый, с едва заметной ироничной улыбкой на губах, ответил: — Я считаю, что десятки мне поставили, эмм, для оценки моей работы, моей деятельности. А единицы… для того чтобы я не расслаблялся.       Ведущий, слегка опешив от такого философского подхода, с любопытством поинтересовался:  — А вы расслабляетесь?       Константин на мгновение задумался, затем, с той же невозмутимостью, ответил:  — Ну, это как бы… на будущее. Чтобы не расслаблялся в будущем.       Ведущий, решив прояснить общую картину мнений, обратился ко всем экстрасенсам:  — Давайте узнаем… у кого узнаем первым?       Константин, верный своей привычке соблюдать определённый порядок, изъявил желание начать с Александра:  — По традиции, я хотел бы услышать мнение Александра.       Его брат, Саша, словно почувствовав направленные на него взгляды, с артистизмом начал расхаживать по всему свободному пространству съёмочной площадки. "Красуется", — мимоходом подумал Олег, испытывая лёгкое раздражение от этого циркового представления. Саша тем временем вещал:  — Я ж прекрасно вижу, куда стремится Константин! Я до сих пор помню этот его пафосный жест и как он самоуверенно заявил: “Вижу себя… в финале!”— Саша передразнил интонацию Константина, добавив от себя несколько язвительных, пассивно-агрессивных фраз в его адрес.       Виктория не выдержала этого балагана и с упрёком бросила:  — Что, завидуешь, что ли?       Саша тут же возмущённо запротестовал:  — Я не завидую! — А как? А что тебя так задело в том, что человек стремится к победе? — с недоумением спросила Виктория. — Я регулирую, чтобы предсказание Константина не сбылось! Он не предсказывает! — с пафосом ответил Саша.       Виктория не смогла сдержать смешка:  — Великий регулятор?       Александр тут же подхватил её ироничный тон:   — Великий регулятор!       Ведущий, пытаясь вернуть разговор в конструктивное русло, обратился к Саше:  — То есть вы не хотите видеть Константина в финале, Александр? Верно? — А зачем он мне нужен в финале? — высокомерно бросил Саша, словно финал был его личной собственностью. Олег лишь усмехнулся на эту чересчур высокомерную и самоуверенную фразу. Он, конечно, любил своего брата и все такое, но в глубине души эгоистично считал, что именно он, Олег, является более достойным финалистом. Ведь он пришёл на эту битву не ради развлечения, а чтобы доказать всем и брату, и родителям, и, в первую очередь, самому себе, что он действительно сильнее остальных. А Саша тем временем, с почти правдоподобной невинностью в голосе, продолжал: — И да, скажу вам о том, что с Владом мы успели поговорить на эту тему, но не обсуждали никаких оценок. Поэтому я был искренне удивлён, когда увидел, что Влад тоже поставил ему единицу. И, признаться, даже рад этому неожиданному совпадению!       Влад, словно наслаждаясь всеобщим замешательством, подхватывает реплику Саши и с самой невинной и милейшей улыбкой на лице произносит: — Это факт.       Но Виктория, чьё лицо выражало крайнюю степень сарказма и недоверия, не собиралась так просто сдаваться. Она картинно поворачивается к Владу, хватаясь рукой за область сердца и с нарочитой театральностью тянет:  — Но какое же удивление… что это сделала Марьяна? Ах! Я просто… так удивлена!       Тут уже и Олег, до этого момента сохранявший нейтралитет, не выдерживает этого циничного фарса и решает поддержать Викторию:  — И какое же удивление, что они все вместе выходили шептаться.       Влад, бросая лукавые взгляды то на Олега, то на Викторию, не переставая смешливо фыркать, отвечает им:  — Вот странно, правда? Бывает же что так совпадает.       Виктория, не унимаясь, продолжает сыпать саркастичными, шутливыми и ироничными комментариями в адрес этой странной коалиции:  — Какова же, вероятность того, что из девяти экстрасенсов сразу трое вдруг решат поставить одновременно единицы? Оказалось что… высокая!       Александр, не желая оставаться в стороне от этого словесного пинг-понга, активно жестикулируя руками, вновь вклинивается со своими "вескими" пояснениями:  — Константин, конечно, прошёл своё испытание… но я совершенно не хочу видеть его с нами в финале!       Ведущий, уловив истинный смысл саркастичной единицы Саши, решил обратиться за разъяснениями к Марьяне:  — А скажите, что означает ваша единица? Вам до того, чтобы оказаться в финале, нужно еще очень-очень много сделать.       Она поясняет:  — Совершенно верно, я нахожусь в конце списка, и, на мой взгляд, это несправедливо. Единственный человек попытался что-то сделать, чтобы исправить эту ситуацию, — это Влад. Да, мы приближаемся к финалу, и я решила отплатить добром Владиславу.       На этом моменте Олег улавливает озорной взгляд, который бросил ему Влад, и едва заметно улыбается, продолжая слушать Марьяну. — Это моё личное право. Он единственный протянул мне руку помощи не на словах, а на деле. Мой второй, главный аргумент: я выражаю своё фи ложному леопольдизму. Какая там царила дружба и любовь, когда вы ехали на это испытание… Как вы все любили друг друга и радовались, что у вас сложилась такая троица.       В мыслях Олега промелькнула горькая усмешка. Кто бы говорил о закулисных играх и лицемерной дружбе, — подумал он, — сама же вместе с Владом и моим неугомонным братцем сколотила этот странный “кружок по интересам” против Константина. Но вслух он лишь сдержанно кивнул, стараясь скрыть своё скептическое отношение. Его взгляд внимательно скользнул по лицу Марьяны, пытаясь разгадать истинные мотивы её поступка. Была ли за этой единицей какая-то личная неприязнь к Константину, или она действительно искренне пыталась поддержать Влада в его странном демарше? — Ну и? — спокойно спросил Олег, выжидательно глядя на Марьяну. — Ты, Константин, говоришь, что есть великие хирурги, а есть санитары, и их труд тоже надо уважать, — с нажимом произнесла Марьяна, в её голосе звучало искреннее возмущение. — Мне показался этот момент отвратительным. Если ты имеешь какие-то претензии к коллеге и считаешь её слабой, скажи это ей в лицо! Я плохо отношусь к Лине, и я говорю ей это прямо в лицо. А ты в лицо медом сочишься, а за спиной говоришь такие неуважительные вещи!       Олег, почувствовав возможность подловить её на собственных словах, медленно, с расстановкой произнёс, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица: — Если мы говорим здесь все в лицо, все открыто, ты за эту позицию?  — Да! — безапелляционно заявила Марьяна.  — Скажи, пожалуйста, — спокойно продолжил Олег, — вы вместе выходили общаться по поводу своих единиц?        Марьяна на мгновение запнулась, но тут же уверенно ответила:  — По поводу единиц мы не общались.       Вот и всё, что мне было нужно услышать, — с удовлетворением подумал Олег, заметив её секундное замешательство. Вслух же он произнёс:  — Хорошо, я услышал ответ. Вот здесь рушится всё то, что ты говорила до этого.        Тут же со всех сторон послышались голоса других экстрасенсов, наперебой доказывающих, что они собственными глазами видели, как эта дружная троица оживлённо общалась во время перерыва, и тема их разговора явно не ограничивалась погодой. Олег, обращаясь к Марьяне и Владу, с лёгкой усмешкой покачал головой:  — Если мутишь, мути тихо.       Брат, словно почувствовав назревающую бурю и решив подлить масла в огонь, с ехидной ухмылкой обратился-доебался к Олегу:  — Слушай, Олег, а тебе не кажется странным, что…       Не дослушав его до конца, Олег устало перебил, заранее зная, что Саша так просто не успокоится и продолжит гнуть свою линию:  — Нет, не кажется.       Как и ожидалось, Саша проигнорировал его короткий ответ и продолжил, распаляясь всё больше: — Нет, я не про это! А про то, что когда все… потопили меня, я стоял после той серии, когда мы приехали… — Я был за тебя, — спокойно вставил Олег, стараясь пресечь поток Сашиных жалоб. — Ты был за меня, да, — с сомнением протянул Саша. — Я тебя не топил, — твёрдо произнёс Олег. — У меня к тебе и нет никаких претензий, но все остальные… Неужели ты не видел, что это был чистой воды сговор?! Марат тогда ещё спросил: "Вы сговорились?", и я прекрасно видел эти самодовольные улыбочки на их лицах! А этот… Константин, он тогда мне вообще поставил ещё ниже, чем Виктория! Он влепил мне тройку! А Надежда Эдуардовна, которая сейчас так рьяно радеет за Константина, поставила просто…       Олег наконец понял, что вся эта тирада была лишь попыткой мести за прошлые обиды, и постарался успокоить своего порядком вышедшего из себя брата:  — Саш, Саш, послушай. Вопрос был совсем не в этом…       Ведущий, видимо решив поддержать Александра в его праведном гневе, повторил тот же самый провокационный вопрос, но, как оказалось, совершенно зря:  — Так это был сговор?       Александр, ещё более раздражённый и взвинченный, выпалил в ответ:  — Да какая вам вообще разница, сговор это или нет?!       Ведущий, мгновенно осознав свою оплошность и почувствовав, что разговор зашёл в тупик, поспешно переключил внимание на сохранявшего олимпийское спокойствие Константина:  — Константин, констатируйте.       Константин, вздохнув, произнёс:  — Вы знаете, столько сейчас эмоций, что… такое ощущение, что это не в мой адрес направлено, а в принципе что-то между ребятами или у них что-то накипело. Я понятия не имею. Мне, в принципе, не хочется комментировать то, что было сказано, но так как принято, я, наверное, скажу. После Александра меня не спросили, наверное, начну с него: Александр второй раз выдаёт жалкую пародию на меня, и… это клоунада, и о профессионализме здесь речи быть не может. Это первое. Что касается оценки Марьяны, я думаю, комментировать не буду, просто скажу большое спасибо.       Но Марьяна, видимо, почувствовав недосказанность, решила настоять на комментарии, и Олег с интересом отметил, что между ними действительно что-то личное, похоже, расстались они явно не друзьями. Последовал небольшой обмен взаимными претензиями и колкостями, после чего ведущий, почувствовав ещё одну назревающую бурю, решил перевести тему на оценку от Влада: — Мне очень хочется услышать самую красивую единичку, — с напускным, почти слащавым энтузиазмом протянул ведущий, обводя взглядом Влада, выискивая в его лице хоть тень раскаяния или смущения.       Влад, сохраняя поразительное спокойствие среди всеобщей нервозности, с добродушной, почти ангельской улыбкой, которая сейчас, на фоне всеобщей суеты и личных обид Олега, начинала его невольно раздражать своей показной невинностью, невозмутимо ответил ведущему:  — Так я сразу, сразу ответил, прежде чем поворачивать оценку. Сказал, за что я ставлю. Поэтому я искренне, честно ответил.       Ведущий, намеренно игнорируя сарказм, витавший в воздухе, продолжал допытываться:  — Влад, вот если бы не ваше… эмм… желание подняться выше, сколько бы вы поставили за это испытание? — Десять, десять и две девятки, — не задумываясь ни на секунду, уверенно и ровно произнёс Влад, его тон звучал настолько убедительно, что на мгновение даже Олег засомневался в его не искренности.       Константин, до этого момента сохранявший сдержанное достоинство и наблюдавший за разворачивающейся драмой с отрешённым видом, неожиданно подошёл к Владу и протянул ему руку. Их рукопожатие выглядело странно, почти сюрреалистично на фоне всеобщего напряжения.  — Вот это честно, — произнёс Константин, пожимая руку Влада. — Я за честность.       Надежда, чей голос звучал с неприкрытой, язвительной иронией, произнесла фразу, которая, по мнению Олега, идеально описывала всю абсурдность ситуации:  — Это называется и на ёлку влезть, и задницу не поцарапать. Я тебе единицу влепил, а теперь давай я тебе ручку пожму. Какой ты молодец! Это просто шапито какое-то, а не битва сильнейших.       Константин, пытаясь то ли оправдать неожиданный жест Влада, то ли их странное рукопожатие, произнёс с какой-то напускной серьёзностью:  — Он поставил единицу, потому что хочет меня занизить. Это честно.        Ведущий, явно намеренный дожать скользкую тему возможного сговора и вывести Влада на чистую воду, с прищуром посмотрел на чернокнижника:  — Влад, раз уж пошёл такой откровенный разговор, давайте уж до конца по чесноку. Вы же мне не сможете соврать, правда?       Влад всё прекрасно понял, уловил скрытый смысл вопроса и с какой-то завораживающей Олега ленцой в голосе, словно устав от всей этой бури эмоций и желая поскорее закончить этот неприятный разговор, произнёс, не отводя взгляд:  — Сговора нет. Давайте вот поставим на этом точку. Факт есть факт, стоит единица. Я сказал, за что я поставил её и как бы я поставил по-другому. Все.       В этот момент Олега внезапно захлестнула какая-то необъяснимая, но очень сильная потребность хотя бы попытаться вывести Влада из этого показного равновесия. Ему было всё равно, вывести ли его на эмоции или на правду, главное – увидеть хоть какую-то искреннюю реакцию. Копируя его небрежную манеру речи и пожимая плечами, Олег произнёс:  — Он уходит от ответа.       Влад, не теряя своей обманчиво добродушной улыбки, ответил:  — Я не знаю, что вы от меня требуете. Какая вам, собственно, разница? Вот стоит оценка.        Виктория, явно понимая всю серьёзность ситуации и, скорее всего, переживая за свои собственные шансы на финал, ведь она находилась достаточно близко к заветной цели, в своей жёсткой, бескомпромиссной манере произнесла слова, которые, как заметил Олег, заставили Влада едва заметно напрячься:  — Ну, я считаю, что это такая стратегия. И в целом я полагаю, что и на следующем испытании… То есть дальше у Олега должна быть точно такая же картина, тогда это действительно будет правдой. И судя по этой стратегии поведения, моё следующее испытание будет оцениваться точно таким же образом. В общем, игра приобретает весьма интересный оборот.        Ведущий, кивнув и плавно, с той самой профессиональной лёгкостью, которую не сбить ни одним скандалом, перешёл к последнему участнику: — Дима, вы — единственный, кто молчал в этих жарких, горячих дебатах, спорах, обвинениях.       На фоне только что прогремевших перепалок, его голос прозвучал почти как колокол в храме — спокойно, подчёркнуто вежливо, будто предлагая зрителю выдохнуть. Камеры скользнули на Дмитрия. Он слегка поёжился под вниманием всех глаз, но не растерялся. — Ну, хочется сказать, во-первых, что я понимаю ребят, — начал он мягко, даже немного смущённо, временами бросая взгляд на свою табличку с десяткой, будто хотел убедиться, что она всё ещё у него в руках. — Понимаю то, что идёт конкуренция, понимаю, что все хотят выйти в финал, все хотят видеть определённых людей в финале...       Он говорил спокойно, не сбиваясь, не нажимая ни на одну из сторон. Его тон был скорее примиряющим, чем обвиняющим, и в этом ощущалось что-то настоящее, лишённое позёрства. — С Константином у нас были личные конфликты... и за камерами, но... это не позволяет мне занижать оценку его работе. Работа выполнена отлично. И, я считаю, — лучшим образом. И... семья нашла ответ. Поэтому — браво.       Последнее слово он произнёс с лёгкой улыбкой и коротким кивком в сторону Константина. В зале снова повисла тишина — на этот раз не напряжённая, а будто бы сдержанная, многозначительная.       Олег слушал и ощущал, как внутри него поднимается странное чувство. Нет, он не злился на Диму — скорее наоборот, чувствовал некое уважение к тому, что тот остался в стороне от всей этой гнилой истории. Это внушало уважение, даже доверие. Но... в то же время, эти восторженные, почти безапелляционные слова в адрес Константина отзывались внутри него колючей завистью.       Да, он прошёл хорошо. Но я прошёл лучше. Это же очевидно. Или нет? — мысленно пронёс Олег, чуть прищурившись. Он не любил проигрывать, даже в таких нюансах. Особенно, когда речь шла о признании.       И всё же — образцово скрывая внутреннее напряжение, он позволил себе лёгкую, почти ироничную улыбку. Затем хлопнул в ладоши — медленно, отмерено —  произнёс, ровным, но чуть подчеркнутым тоном: — Бля, гордость берёт.       По интонации было невозможно понять — искренне это, или с сарказмом. Он сам не знал точно.       Лина, недолго думая, тут же подключилась с характерной для неё дерзкой прямотой: — Этичный чернокнижник.       Эта фраза вызвала лёгкое оживление в зале. Несколько человек хмыкнули, кто-то усмехнулся. А Олег — просто посмотрел на Диму, как бы говоря взглядом: молодец, но, чёрт возьми, не забывай, кто здесь лучший.       Саша, почувствовав, что нужно добавить ”вишенку на торт” в эту и без того театральную сцену, вдруг делает шаг вперёд и, обратившись напрямую в камеру — к тем, кто сидит перед экранами по ту сторону, с выражением полной убеждённости на лице говорит: — Хочется ещё сказать телезрителям, что это попытка не принизить Константина. Я думаю, что сейчас все будут со мной всё равно солидарны. А я говорю откровенно, точно так же как и Влад. И считайте это сговором, не сговором — не имеет значения... Это попытка изменить судьбу финала. Просто попытка изменить судьбу финала.       Он говорит это медленно, с нажимом на каждое слово, делая небольшие паузы. В этот момент в его лице, в интонации появляется нечто напыщенное, почти мессиистское. Как будто он сам верит, что вершит историю.       Лина, как водится, не может удержаться и влезает со своим “разоблачающим” вопросом, звучащим так, будто она и правда чего-то не понимает: — Зачем?       Олег, стоявший до этого в стороне и хранивший видимость нейтралитета, наконец решает выговориться. Всё происходящее, весь этот балаган, эти красивые словечки, громкие заявления, игра на публику — всё накипело в нём. — Вот знаете, все эти оправдания...       Но он не успевает договорить. Саша, вновь на эмоциях, резко оборачивается к Лине, будто именно она задала вопрос, который сорвал ему внутреннюю пружину: — Ты не хочешь оказаться... э... в лидерстве?       Олег не отступает, не позволяет себя перебить. Он продолжает — спокойно, размеренно, с тяжёлой серьёзностью в голосе. И при этом чувствует, как на него смотрит Влад. Словно ловит его взгляд. И ему почему-то важно, чтобы именно Влад услышал это. Не просто услышал — понял. Осознал. — Ребята показали своими оценками гибкость свою. Показали, что они гибкие. В чём-то, может быть... скажу некрасивое слово — изворотливые. Но есть одна вещь, которая не приемлет гибкости. Она не может быть гибкой. И это — честь. Честь гибкой быть не может. Ну, для меня это... низко. И поэтому, как бы ты...       Он не успевает закончить — ведущий врезается в его речь с характерной псевдоиронией, будто специально, чтобы выбить из равновесия: — То есть, по-вашему, хитро... ж... хитропопый — у него нет чести?       Олег чувствует лёгкое смятение. Он замечает, как Влад — раньше расслабленный, уверенный — вдруг приподнимает бровь и улыбается, но не как раньше. Теперь в этой улыбке что-то неестественное, натянутое. Олегу становится не по себе. Он вспоминает их недавний разговор, где впрямую говорил Владу, что тот поступает низко. Может, сказал резко. Может, обидел. Но тогда он говорил от сердца. Сейчас же... всё словно переигрывается в каком-то странном театре.       Но он отгоняет это смущение. Он верит в то, что говорит. Не может не верить. — Нет.       Ведущий, почуяв вкус нового конфликта, решает докрутить: — Перечислите, пожалуйста...       Олег, понимая, куда это ведёт, тут же обрывает попытку манипулировать им: — Я не собираюсь ничего перечислять. Я говорю о том...       Олег стоял с прямой спиной, чувствуя, как в нём медленно нарастает внутренняя дрожь — не от страха, нет, а от напряжения, раздражения, злости, которые всё труднее было сдерживать. Он уже не вёл эту беседу — он отбивался. И особенно раздражало, что всё это превращалось не в разбор сути, не в честный диалог, а в цирк, где ведущий словно нарочно разжигал конфликт.       Когда тот почти с обвинением бросил в воздух: — Это Влад?       Олег краем глаза заметил, как Влад едва заметно дёрнулся, но быстро взял себя в руки. С той же безупречной вежливостью, с опущенным взглядом, с той самой фирменной полуулыбкой, которую невозможно было прочитать до конца, он отозвался: — Чушь.       Просто. Спокойно. Почти мягко. Но Олегу этого хватило, чтобы понять — кипит. Внутри Влад сейчас точно проклинал ведущего, да, и может быть даже его самого. Но виду не подавал, как всегда.       А ведущий не унимался: — Это Влад, это, по-вашему, Марьяна, и это ваш брат?       Олег даже бровью не повёл. Он пропустил мимо ушей. Не потому что не услышал — потому что не хотел дать ведущему ещё один повод развести балаган. Он продолжил, слегка поднимая голос, чтобы говорить поверх чужой риторики: — И ещё один момент по поводу того, что обсуждалось. Сговор — не сговор там... это... Там они все... Там только Влад сказал это честно. А Саша примазывается к нему.       Слова давались тяжело — он был зол, но старался держать себя в руках. Его голос стал чуть ниже, более сдержанным, но в каждой фразе чувствовалось напряжение, как будто он силой выталкивал их наружу, подавляя внутреннюю ярость.       И, конечно, ведущий, будто на охоте, подхватил первую же противоречивую нитку: — Вы только что сказали, что Влад поступил честно, и... называете его тут же человеком без чести?       Олег попытался ответить спокойно: — Он поступил честно тем, что...       Но вновь был перебит: — Тем, что решил таким образом подняться? — Нет. — Олег резко тряхнул головой. — Он поступил честно тем, что сказал правду, почему он поставил единицу. Но сам этот поступок... я считаю, что... — Но человек без чести?       Ведущий не давал ему ни секунды на разъяснение. Он жонглировал словами, как мячами — и целился ими в самое уязвимое место.       Олег чуть прищурился. Всё это стало почти личным. — Я считаю, что это бесчестно. — Вот такой ты бесчестный честный человек — Влад Череватый.       Олег сжал кулаки. Щека подёрнулась. Он уже не мог держать равнодушную маску. Эмоции вышли наружу — с силой, с натиском: — Да поймите вы правильно! Он сказал, признался в том, почему он ставит единицу...       Ведущий тут же, как будто не слышал смысла, вновь полез со своей вставкой: — И всё это сказал...       Олег, почти игнорируя его, проговорил на одном дыхании, уже чуть громче, почти перекрикивая: — Но я считаю, что чести в этом нет! Не честности, а — чести! Это две разные вещи! — И всё это сказал встревоженный лидер нашей турнирной таблицы...       И вот тут Влад не выдержал — рассмеялся. Не громко, но с тем самым оттенком, от которого внутри у Олега всё сжалось. И Саша тоже — фыркнул, попытался подавить смех, но тот всё равно прорвался через уголки губ. Их реакция обожгла, как пощёчина. — Я не встревоженный! — резко бросил Олег. Его голос дрожал, но не от страха. — Я говорю, потому что от души! Хватит, блин! Хорош уже! Реально, меня это вот бесит! Вот эти вот подковырки!       Саша, с театральной надменностью, нарочито растянул: — Встрево-о-оженный...       Олег не выдержал: — Я не встревоженный. Я говорю то, что чувствую. Вот и всё.       Пауза. Секунда — и ведущий, похоже, наконец уловил, что Олег стоит на грани срыва. Он сменил тон, сделал голос мягче: — Вы знаете, что я сейчас скажу? Вы так рьяно сейчас защищаете Константина...       Олег ответил без колебаний, искренне: — Да, защищаю. — Но как будет вести себя Константин, когда мы узнаем ваши оценки?       Олег пожал плечами, будто сбрасывая с них весь этот прессинг: — Мне это не важно. Важно то, что я чувствую.       Ведущий кивнул, но всё же бросил последнюю, проверочную фразу: — А мне это очень важно.       Олег посмотрел прямо, спокойно, с какой-то усталой твёрдостью: — Ну хорошо. Посмотрите. — Давайте достанем оценки Олега Шепса. Давайте посмотрим, сколько единиц… а быть может — ни одной. И сколько десяток… а быть может — ни одной.       Фразы ведущего, сказанные с его фирменной тягучей интригой, повисают в воздухе, будто вытягивая с участников их невысказанные эмоции. Олег чувствует, как внутри на секунду замирает что-то тонкое — не страх, не тревога, но то самое острое ожидание, которое всегда появляется в моменты, когда судьба чего-то важного решается публично.       Он чуть наклоняет голову, глядя вперёд, но взгляд цепляется за таблицу, за микрофон, за случайный отблеск света. Он уверен: Саша не станет с ним делать то же, что с Константином. Всё-таки брат. А вот Влад…       Тут уже сложнее.       Их странное, напряжённое, неоднозначное взаимодействие за последние время обросло тонким слоем догадок, взглядами с подтекстом, фразами, в которых всегда можно было прочитать чуть больше, чем в них говорилось. Влад умел это — смотреть так, что внутри что-то ерошилось, а потом говорить холодно, отчуждённо. И Олег не знал: просто ли игра, или всё-таки что-то большее.       Он не поставит единицу. Не может. Хотя…       Разум рисовал худшие варианты: Влад, стоящий с табличкой, на которой крупная чёрная единица. Влад, чуть улыбающийся — снисходительно, с высоты. Влад, который просто берёт и опускает его, чтобы самому подняться выше.       Олегу очень не хотелось в это верить, но именно потому, что он в этом сомневался, всё внутри начинало медленно гореть.       И вот — один за другим экстрасенсы начинают показывать свои оценки. Виктория — первая. Спокойно, без слов, просто показывает десятку. Это немного гасит тревогу. Виктория всегда была прямой, не играла в интриги. «Спасибо», — думает он, не произнося, но внутренне благодарен.       Затем — Влад.       Он не спешит. Медленно берёт табличку, но не поднимает. В его глазах появляется знакомый огонёк. Он словно играет. Почти нежно, с прежней вкрадчивой интонацией, произносит: — Хочу прокомментировать.       Виктория, нахмурившись, тут же вмешивается: — Ты оценку покажи сначала.       Её раздражение быстро подхватывается другими участниками. Но Влад сохраняет ту же почти дразнящую манеру. С легкой, абсолютно невозмутимой, но тёплой улыбкой, он отвечает: — Куда так сразу? Так я хочу дать комментарий.       Олег ловит себя на том, что тоже улыбается — незаметно, уголком губ. В этой милой, почти флиртующей неторопливости Влада было что-то обезоруживающее. И в этот момент ему даже не хотелось, чтобы его торопили. Не хотелось, чтобы этот момент завершился слишком быстро.       Он, не отрывая взгляда от Влада, почти мягко, как будто это личная просьба, говорит: — Пусть скажет.       Влад слышит это. И, кажется, замечает, как на него смотрит Олег. Он делает маленький шажок вперёд, прищуривается и с той самой хищной, но чарующей полуулыбкой интересуется уже у ведущего: — В чём проблема? Я могу дать комментарий? Могу сказать — или нет?       Олег чуть склоняет голову набок, отвечая за ведущего, голос его звучит удивительно тепло: — Влад, скажи. Скажи.       Невольно между ними мелькает что-то, что сложно назвать. Взаимопонимание? Легкое поощрение? Подтверждение связи, которую один из них не признаёт? — И ты так не только единицам даёшь комментарии? — бросает ведущий, уже почти с ехидцей.       И тут Влад, не отрывая взгляда от Олега, тянет с лукавой искрой: — Да. Просто я хочу сказать: тут было сказано — что честь, не честь... Но при этом меня обвиняли несколько недель подряд с намёками, что я создал какую-то группу воинов света.       Олег вспоминает, и да, действительно было, но тогда этот выпад был на эмоциях, в пылу, и все прекрасно понимали, что ничего такого в действительности нет. Становится немного неприятно от осознания того, что, возможно, из-за его неосторожных слов Влада действительно осуждали за спиной, плели интриги. Он чувствует неловкость, лёгкое угрызение совести. Хотел бы, может быть, извиниться, но не здесь, не при всех этих посторонних взглядах, не перед бездушным объективом камеры. Этот разговор, если и случится, должен быть другим, более личным. Вернув себе привычное спокойствие, Олег произносит: — Я лично тебя обвинял?  — Но намёки были в мою сторону.  — От меня лично были?  — Ну, я их воспринял на свой счёт. При этом…  — Не моя проблема.        Немного жестко. Слишком резко, но иначе сейчас нельзя, нельзя показывать свою уязвимость. И всё же внутри что-то ёкнуло, кольнуло неприятным уколом.  — При этом никакого отношения к этому не имею. И как-то единицу точно тут не ставил.        Он поднимает табличку.        Девятка.        Олег выдыхает — не громко, но с заметным облегчением, тяжёлый камень упал с души. Весь внезапный накал страстей вдруг спадает, оставляя после себя лишь лёгкую усталость. Он кивает, почти незаметно, в знак признательности. И, очень тихо, почти неслышно для окружающих, словно это было признание, предназначенное только для одного человека, произносит:  — Спасибо.       Дальше — всё проще. Все остальные, кроме Марьяны, которая сдержанно демонстрирует девятку, словно солидаризируясь с Владом или следуя каким-то своим, неведомым Олегу соображениям, показывают единодушные десятки. Ещё один, тяжёлый камень свалился с души Олега. Он чувствует благодарность. Искреннюю, глубокую признательность за эту поддержку, за то, что его усилия были оценены по достоинству. Все объясняют свои баллы ровно, спокойно, без лишних эмоций. Даже Дима, не упуская возможности подколоть, сравнивает его с вечно идеальным Сашей, но, как всегда, с добрым, поддразнивающим юмором, вызывая у Олега невольную улыбку.       Олег закатывает глаза, нарочито театрально, с лёгкой иронией, показывая, что не обиделся на дружескую подначку, но уголки его губ предательски дрожат от сдерживаемого смеха, выдавая его хорошее настроение.       Ведущий, наконец заметив, что напряжение, словно свинцовая туча, немного рассеялось, с профессиональной улыбкой подводит формальные итоги испытания и прощается с телезрителями, обращаясь прямо в объектив камеры.       Съёмочная площадка тут же наполнилась оживлённой толпой технических сотрудников, операторов, ассистентов, спешащих разобрать оборудование. Атмосфера мгновенно стала какой-то размытой, неформальной, словно весь этот искусственный мир наконец-то выдохнул с облегчением.       Олег машинально отстегнул приёмник микрофона от рубашки, бросил мимолётный, ничего не выражающий взгляд в сторону Саши, который уже увлечённо болтал с кем-то из редакторов, жестикулируя руками, как ни в чём не бывало, без малейшего следа недавней агрессии и язвительности. Это показное безразличие даже начало раздражать Олега своим контрастом с его собственным внутренним смятением.       Он не сразу решился повернуться. Какая-то внутренняя скованность, смешанная с неясным предчувствием, удерживала его на месте. Но инстинкт оказался сильнее — глаза сами, помимо его воли, отыскали Влада.       Тот стоял у самого края съёмочной площадки, чуть поодаль от образовавшейся суеты, держа в руке початую бутылку воды, легко оперевшись на край излюбленного подоконника. Он что-то негромко обсуждал с Марьяной, но когда взгляд Олега коснулся его, Влад, будто физически почувствовав это прикосновение, медленно повернул голову.       В их мимолётной встрече взглядов не было ничего вызывающего, никакой демонстративной враждебности. Никакого фронта, никакой обвиняющей тяжести, которую Олег ожидал увидеть после всего произошедшего. Но и лёгкости, непринуждённости в этом взгляде тоже не было. Что-то среднее, балансирующее на тонкой грани — почти мимолётный флирт, но в каком-то уставшем, взрослом смысле слова: ”ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь”.       Олег неторопливо направился в его сторону. Движения были медленными, он сам себе давал дополнительное время, чтобы взвесить все "за" и "против", решить — а стоит ли вообще заводить этот разговор? Влад отпил немного воды из бутылки, не отводя от него взгляда. Тот самый едва уловимый прищур в тёмных глазах, который Олег уже успел выучить. И лёгкая, почти незаметная улыбка, скользнувшая по губам — снова теплее и искреннее, чем те, что предназначались для камер. Почти… личная. — Ты это… — начал Олег неуверенно, остановившись на полшага ближе к Владу, чем, возможно, следовало. Он физически ощущал это едва уловимое сокращение дистанции, словно между ними возникло невидимое силовое поле. — Ты на счёт той темы… насчёт этих моих слов про "воинов света" — серьёзно обиделся?       Влад лениво пожал плечами, его взгляд оставался спокойным и изучающим.  — А ты серьёзно это говорил? — Я… — Олег на мгновение отвёл взгляд, чувствуя, как к щекам подступает предательский румянец. — Тогда — да. Наверное. Не знаю. Это было… неправильно. — Он снова посмотрел прямо в тёмные глаза Влада, стараясь уловить в них хоть какую-то подсказку. — Просто… — Просто вспылил? — с кривой, понимающей полуулыбкой подхватил Влад, пытаясь облегчить его смущение.       Олег вздохнул и, криво усмехнувшись, признал:  — Скажем так. Вырвалось. Ты тогда действительно всех напряг, если честно. Своей этой... — Знаешь, мне уже сложно отделить, где я действительно кого-то напряг, а где мне это просто приписали, исходя из чьих-то предубеждений, — Влад опустил взгляд на бутылку с водой, задумчиво вращая её в руке, будто изучая её содержимое. — Но девятку я поставил тебе не за это.       Олег едва заметно качнул головой, давая понять, что не просто слушает, но и пытается проникнуть в смысл его слов, уловить скрытые мотивы. Он смотрел на Влада в упор, не позволяя ничему отвлечь его внимания от этого хрупкого, зарождающегося диалога. Вечерний свет, проникавший сквозь высокие окна павильона, становился всё мягче, приобретая тёплый, золотистый оттенок, и всё вокруг них медленно теряло чёткость контуров, словно растворяясь в надвигающихся сумерках. В этом размытом мире остались только двое. — А за что? — Олег задал этот вопрос тихо, почти шёпотом, без какого-либо нажима, но в его голосе чувствовалось что-то странное, невысказанное, ему было жизненно важно узнать ответ не как сопернику по шоу, а как мужчине, которого мучило необъяснимое влечение, который отчаянно пытался понять: что же на самом деле происходит между ними?       Влад наконец оторвал взгляд от бутылки и посмотрел на него. На долгую секунду, будто впервые за всё время их знакомства, без маски отстранённости, без полутонов, без оглядки на невидимые камеры. Его глаза были тёмными, в них читалась усталость, но и какая-то неожиданная, обезоруживающая честность. И в глубине этого взгляда таилась опасная, почти пугающая откровенность — та, от которой невозможно отвернуться. — За страх, — просто сказал он, словно признаваясь в чём-то сокровенном.       Олег сдвинул брови, решительно не понимая:  — Ты… боялся меня?       Влад усмехнулся, на этот раз почти по-доброму, без тени прежней насмешки.  — Нет. Боялся, что ты окажешься… слишком настоящим. Слишком тем, кого нельзя проигнорировать. И тогда мне придётся что-то с этим делать. — Что-то – это что? — Олег не отпустил эту тонкую нить, чувствуя, как внутри нарастает какое-то странное волнение.       Молчание. Долгое, тягучее, время вокруг них замедлило свой ход. Влад отложил бутылку на подоконник, посмотрел на свои руки, деланно изучая линии на ладонях, потом снова поднял взгляд на Олега.       Олег на секунду замер, внутри него раздался слабый, но отчётливый, кристально чистый звон, возвещающий о каком-то важном откровении. Он кивнул. Очень медленно. Очень точно, как будто наконец-то уловил какую-то важную, ускользавшую ранее мысль, почувствовал слабый, но уверенный отголосок собственных чувств в чужих словах.  — Думаю, я понимаю. Но ты всё время… дергаешься. Как будто не хочешь, чтобы я знал точно. — Потому что не знаю, что делать с этим, — Влад выдохнул, и в этом выдохе чувствовалась какая-то внутренняя борьба, отчаяние от осознания собственной уязвимости. — С тобой. — Почему? — тихо спросил Олег, чувствуя, как между ними нарастает какая-то странная, почти интимная напряжённость, если бы они оказались в собственном, отдельном мире, отрезанном от всего остального. — Потому что это мешает. Путает все мои планы. Пугает своей… неожиданностью, своей силой. — Он сделал неуверенный, почти робкий шаг ближе к Олегу. — А ещё… чертовски хочется.       Слова повисли между ними, как тёплый воздух от погасшей лампы, медленно оседая на коже, вызывая странное, волнующее покалывание.       Олег шагнул навстречу, не торопясь, без какой-либо внешней драматичности, но с внутренней, внезапно обретённой решимостью. Он остановился так близко, что мог различить тончайшие оттенки карих глаз Влада, заметить едва заметную дрожь в его прерывистом дыхании, почувствовать исходящее от него слабое, но такое притягательное тепло. — Тогда не делай вид, что ничего нет, — почти шёпотом произнёс он, его голос звучал хрипло и чувственно, срываясь с губ помимо его воли. — Не передо мной.       Влад не ответил. Просто смотрел в его глаза, пытаясь прочесть в них какую-то важную, судьбоносную истину. А потом, совсем медленно, словно преодолевая какое-то внутреннее сопротивление, протянул руку и, неуверенно, но бережно коснулся кончиками пальцев его запястья. Легко, почти невесомо, как будто проверял — существует ли он на самом деле, как обычно проверяет, можно ли позволить себе это прикосновение, не нарушит ли это хрупкое равновесие между ними. — Это глупо, — прошептал он, его голос дрожал от скрытого волнения. — Мы же типа… соперники. — И что? — так же тихо ответил Олег, не отрывая взгляда от его тёмных, манящих глаз. — И ты мне… не должен нравиться. — А ты мне нравишься.       Тишина снова сгустилась между ними, но теперь она была иной — наполненной неловкостью, желанием и какой-то робкой, едва зародившейся надеждой. Олег почувствовал, как пальцы Влада медленно, но настойчиво сжимают его запястье, как его дыхание становится всё более частым и сбивчивым. И в этом прикосновении — почти невесомом, но таком многозначительном — было гораздо больше тепла, неуверенности, желания, недосказанности, чем во всех их коротких, полных колкостей разговорах за последние недели.       Их дыхание становилось всё более прерывистым, горячим, словно они оказались в каком-то вакууме, где существовали только они двое. Воздух между ними вибрировал, наполняясь невидимой, но ощутимой энергией, словно вот-вот должна была вспыхнуть искра.       Олег смотрел прямо в тёмные, завораживающие глаза Влада, почти не мигая, чувствуя, как собственное сердце бешено колотится в груди. Его лицо было открытым, без тени лжи или притворства. И Влад это видел, чувствовал всем своим существом, словно читал его душу.       Он отвёл взгляд всего на мгновение, собираясь с духом, принимая какое-то важное, окончательное решение, а затем, снова посмотрев Олегу прямо в глаза, тихо, но отчётливо произнёс:  — Поехали ко мне.       Олег не ответил. Просто кивнул, чувствуя, как внутри него поднимается волна странного, пьянящего предчувствия, смешанного с робкой надеждой и внезапно вспыхнувшим желанием.       В гримёрке уже никого не было. Лишь немые свидетели недавней суеты напоминали о съёмочном дне: полупустые бумажные стаканы из-под кофе, одиноко забытый кем-то шарф, небрежно перекинутый через спинку кресла, рассыпавшиеся по столику ватные диски. Они молча собрали свои вещи, избегая смотреть друг другу в глаза. Никаких слов, никаких объяснений не последовало. Лишь мимолётный взгляд, оброненный Владом через отражение в зеркале, когда он небрежным движением поправлял что-то на одежде, и случайное, почти невесомое касание плеча, когда Олег, замешкавшись, подошёл слишком близко к нему, чтобы взять свою куртку. Это случайное прикосновение обожгло кожу, словно искра, проскочившая между двумя оголёнными проводами.       По дороге в машине царила лёгкая, но в то же время какая-то плотная, осязаемая тишина. Она не давила, не вызывала дискомфорта, а скорее служила своеобразным барьером, за которым каждый мог спрятать свои внезапно обострившиеся чувства. Радио тихонько мурлыкало в фоновом режиме — какие-то нейтральные, обволакивающие джазовые ноты, пытаясь сгладить неловкость момента. Олег сидел на пассажирском сиденье, устремив взгляд в тёмное окно, но совершенно не видя проплывающего мимо вечернего города. Его мысли разбегались в разные стороны, сталкиваясь друг с другом, образуя какой-то сумбурный калейдоскоп из надежды, волнения и страха. Его сердце билось неровно, с какими-то странными перехватами, словно пытаясь угнаться за бешено скачущим ритмом. Он хотел Влада. Не просто физически, хотя и это желание обжигало каждую клеточку его тела. Он хотел чего-то большего, чего-то глубинного. Хотел чувствовать его, понимать без слов, знать все тайные уголки его души, просто быть рядом, в этом внезапно возникшем, хрупком "мы". Но всё это одновременно вызывало в нём острую, почти болезненную настороженность. Внутри поселился липкий страх быть отвергнутым в самый последний момент, когда до желанной близости оставался всего один шаг. Он боялся, что вся эта хрупкая магия внезапно рассеется, и всё снова вернётся к привычному сарказму, холодной дистанции, к этому мучительному “ничего не было”.       Влад вёл машину спокойно, сосредоточенно, его взгляд был устремлён на освещённую фарами ночную дорогу. Но Олег, внимательно наблюдавший за каждым его движением, заметил, как его рука, лежащая на рычаге коробки передач, иногда едва заметно подрагивала, когда он плавно переключал скорости. Эта мелкая, почти неуловимая дрожь была красноречивее любого признания, любого произнесённого слова. Она выдавала его внутреннее волнение, ту скрытую борьбу, что происходила в его душе. И эта едва заметная дрожь, этот невольный жест, стал для Олега самым откровенным и честным признанием, растопившим лёд его собственных страхов.       Они вошли в уже знакомую Олегу квартиру, окутанную полумраком. Никто не включил яркий свет, словно боясь спугнуть хрупкую, едва зародившуюся близость. Лишь приглушённый свет в коридоре мягко освещал их силуэты, да причудливые блики фонарей из окна рисовали на стенах танцующие тени. Влад молча снял куртку и прошёл вперёд, вглубь квартиры, словно ведомый невидимой силой. Олег последовав его примеру, задержался у порога на мгновение, потом закрыл за собой.       Снова нависла тишина, но теперь она была иной — не напряжённой и сковывающей, а наполненной каким-то трепетным ожиданием, воздух между ними загустел, наэлектризованный невысказанными желаниями. И в этой звенящей тишине Олег сделал первый шаг. Не торопясь, словно в замедленной съёмке, прямо навстречу Владу.       Чернокнижник стоял, обернувшись к нему наполовину, его тёмные глаза внимательно следили за каждым движением Олега, он чего-то ждал, затаив дыхание. И в следующее мгновение Олег, не произнеся ни слова, сократил разделяющее их расстояние, подошёл вплотную и взял его лицо обеими руками. Движение было твёрдым, уверенным, но в то же время бережным, будто он держал в ладонях самое драгоценное сокровище. И поцеловал.       Сначала это было порывисто, решительно. Жадно, глубоко, словно они пытались утолить мучительную жажду, терзавшую их долгое время. Этот поцелуй был не робкой просьбой, а властным действием, утверждением давно назревшего чувства. Влад замер под его прикосновением, его руки безвольно повисли вдоль тела, парализованные неожиданностью. Он не ответил сразу, даже слегка отстранился, прерывисто выдохнув горячий воздух:  — Алех, стой… подожди…       Олег не отступил, но и не стал настаивать, уважая его секундную растерянность. Он смотрел прямо в тёмные расширенные зрачки Влада — медленно, спокойно, без малейшего давления. И в этом взгляде читалось не только жгучее ”я тебя хочу”, но и безмолвное "если ты скажешь „нет“, я уйду”.       Влад ещё секунду колебался, внутренняя борьба отразилась в его мечущемся взгляде. Он судорожно вздохнул, но его рука, повинуясь собственной воле, уже сама собой потянулась к запястью Олега. Коснулась, сжала крепче, ища опору, и осталась.  — Чёрт… — прошептал он, и в этом коротком слове звучала целая гамма чувств: и отчаяние, и внезапная капитуляция, и смутное предчувствие чего-то неизбежного.       И затем он сдался. Поддался той невидимой силе, которая так долго влекла их друг к другу. Он сам притянул Олега ближе, их тела соприкоснулись, и поцелуй стал другим — мягким, тёплым, немного отчаянным, всё то, что они так долго сдерживали в глубине души, сейчас бурным потоком выливалось наружу, сметая все преграды.       Влад отстранился на мгновение, его глаза были почти затуманенными от захлестнувших его эмоций. Он смотрел на Олега с какой-то новой, непривычной нежностью.  — У тебя дрожат пальцы, — прошептал он, его голос звучал хрипло и взволнованно. — Потому что я не хочу, чтобы это был сон, — тихо ответил Олег, его собственный голос дрожал от переполнявших его чувств, от хрупкой надежды, что этот момент — реальность.       И тогда Влад улыбнулся по-настоящему. Улыбнулся не той холодной, отстранённой улыбкой, которую он так часто демонстрировал на камеру, а тёплой, искренней улыбкой, которая осветила его лицо изнутри, сделав его на мгновение беззащитным и невероятно притягательным. И в этой улыбке Олег увидел обещание чего-то нового, чего-то важного, что только начиналось между ними.       Лёгкая улыбка Влада медленно угасла, сменившись серьёзным, почти изучающим взглядом, скользнувшим по лицу Олега. Их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось. В воздухе витала та самая искра, которая чувствовалась между ними с самого начала, но сейчас она стала почти осязаемой, обжигающей. Не говоря ни слова, Влад медленно отстранился, но их руки по-прежнему крепко держали друг друга. Он повёл Олега за собой, глубже в квартиру, минуя полутёмную гостиную, к двери спальни, которая была едва приоткрыта, маня своей интимностью.       Они вошли внутрь, и Олег почувствовал, как знакомое напряжение снова нарастает, но теперь это было уже не то нервное волнение неопределённости, а сладостное предвкушение чего-то неизбежного, чего-то, что витало в воздухе с самого начала, и вот-вот должно было наконец-то случиться. Комната была погружена в мягкий, обволакивающий полумрак, лишь слабый, серебристый свет поднимающейся луны и уличных фонарей, проникавший сквозь неплотно зашторенное окно, рисовал на стенах причудливые, танцующие тени, создавая атмосферу таинственности и интимности. Влад наконец отпустил его руку, но лишь для того, чтобы нежно коснуться его щеки тыльной стороной ладони, проведя по ней большим пальцем лёгкое, ласковое движение, успокаивая бурю чувств, бушующую внутри Олега. В этом прикосновении чувствовалась нежность, благодарность и какая-то решимость в том, что этот момент станет началом чего-то важного.       Влад тихо выдохнул, его горячее дыхание опалило покрасневшую щёку Олега, и в этом выдохе чувствовалось долго сдерживаемое волнение. Он произнёс слова, которые, казалось, зрели в глубине его души целую вечность, которые он, возможно, никогда не планировал произносить вслух:  — Ты вмешался в моё одиночество. При первой встрече ты напоминал мне потерянного, озлобленного щенка, которого проще было бы приютить из мимолётной жалости, чем разглядеть за этой колючей бронёй что-то большее. Но потом… Потом я узнал, насколько ты неординарен, почувствовал ту глубоко скрытую, почти первобытную силу, которая в тебе таится, и решил наладить контакт, как ты помнишь, не очень-то выходило, и я забил, отступил, решив, что это, вероятно, бессмысленно, что наши миры слишком разные. Как же так вышло, чёрт возьми, как эта череда случайных встреч, острых слов, яростного соперничества, порой даже вражды в этой странной, изматывающей игре, а сейчас даже что-то большее чем дружба, привела нас сюда, к этому самому безумному, немыслимому моменту, когда ты стал для меня… самым желанным человеком на этой чёртовой планете?       После этого признания тишина в комнате  вновь стала почти осязаемой, наполненной лишь их сбившимся дыханием и тихим стуком сердец, отбивающих лихорадочный ритм. Влад опустил руки на плечи Олега, его пальцы слегка сжали ткань рубашки, не решаясь сделать следующий шаг. В его карих глазах плескалась целая буря противоречивых чувств: нежность, желание, какая-то робкая неуверенность и вместе с тем — решимость, будто он наконец-то позволил себе поддаться тому влечению, которое так долго сдерживал. Олег ответил на этот взгляд своим, полным ожидания и едва сдерживаемой страсти, безмолвно подталкивая Влада вперёд, уверяя его в своей готовности.       Влад медленно скользнул руками вниз по широким плечам Олега, касаясь его груди, чувствуя под пальцами учащённое сердцебиение. Его прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но в то же время невероятно чувственными, пробуждающими в Олеге целую гамму разнообразных, волнующих ощущений. Наконец, с тихим вздохом, принимая какое-то важное решение, Влад начал медленно, неспешно избавлять Олега от одежды. Его движения были осторожными, почти благоговейными, трепетными, словно он прикасался к чему-то хрупкому и бесценному.       Олег, с замиранием сердца, следил за каждым движением Влада, за тем, как его тёмные глаза скользили по его телу, оставляя за собой трепетные мурашки. В этом изучающем взгляде не было ни намёка на похоть, лишь какое-то глубокое, почти первобытное любопытство, смешанное с нарастающим волнением. И едва удерживался от того, чтобы прокомментировать выражение, которое он там увидел: ему казалось, именно так Влад в детстве, в далёком и, вероятно, совсем не сказочном детстве, смотрел на рождественские подарки, разворачивая шуршащую бумагу — с диким, нетерпеливым восторгом и какой-то хищной, собственнической жадностью, словно перед ним наконец-то открывался долгожданный, манящий подарок.       Он смотрел так, будто пытался запомнить каждую линию, каждый изгиб, каждый оттенок кожи. Его глаза скользили медленно, изучающе, задерживаясь на каждом открывающемся участке тела, будто пытаясь прочесть скрытую под кожей историю. Олегу казалось, что этот взгляд проникает глубже, чем когда-либо прежде, обнажая самые сокровенные уголки его души. Но вдруг этот блуждающий огонь сосредоточился на его бёдрах. Влад медленно провёл горячей ладонью по внутренней стороне бедра Олега, и от этого прикосновения по всему телу пробежала волна жаркой дрожи. Задержав дыхание, Влад тихо, слишком томно для его шутливого тона, выдохнул:  — Алех… ты знаешь, одна японская легенда гласит: родимое пятно на внутренней стороне бедра — метка гейш и куртизанок. Ты носишь след страсти, спрятанной глубже, чем память.       Олег, чувствуя, как кровь приливает к лицу, сдавленно ответил:  — Это… всего лишь родинка.       На что Влад, не отрывая взгляда от этого места, с какой-то странной, пьянящей смесью нежности, почти благоговения, прошептал:  — Нет, Алех. У тебя здесь родинка… в форме маленького сердечка. У тебя здесь… словно сама судьба оставила свой знак. Маленькое сердечко, вытатуированное самой природой. Слишком мило и… обжигающе горячо одновременно. Словно печать твоей нерастраченной любви.       И Влад хихикнув, наклонился, медленно, словно совершая свой собственный ритуал, сначала поцеловал эту метку, коснувшись губами горячей кожи. Его дыхание было влажным и обжигающим, и в этом простом прикосновении Олег почувствовал такую глубину, такую чувственность, что его собственные губы невольно разомкнулись в тихом стоне. Затем Влад отстранился на мгновение, его тёмные глаза встретились с взволнованным взглядом Олега, и в них плескалось такое неподдельное желание, такая жажда близости, что дальнейшие слова стали излишними.       Поцелуи обрушились на Олега, горячие и влажные, смешиваясь с лёгкими укусами, оставляющими на коже едва заметные красные следы. Запах сигарет, едва уловимый аромат трав, витавший вокруг Влада, и пьянящий запах возбуждения заполнили собой всё пространство между ними. Шумное, прерывистое дыхание вырывалось из их губ, смешиваясь с тихими, стонущими вздохами, которые Олег уже не мог сдерживать. Каждое прикосновение Влада отзывалось в его теле новой волной жара, каждым звуком, каждым запахом он наслаждался с такой полнотой, с такой жадной чувственностью, пытаясь впитать в себя каждую секунду этого долгожданного момента. В голове Олега не было ни единой мысли, лишь пьянящее ощущение близости и нарастающее желание. Он просто не мог представить, как вообще возможно остановиться, как вернуться в ту реальность, где они были лишь соперниками, где между ними не было этой обжигающей страсти.       Руки Влада скользили по телу Олега, то нежно лаская, то крепко сжимая, изучая каждую его изгиб, каждую мышцу. Олег сдавался под этими прикосновениями без остатка, чувствуя, как внутри него разгорается всё более сильный огонь. Он отвечал на его ласки своими прикосновениями, касаясь его шеи, татуировки, плеч, пытаясь выразить ту бурю чувств, которая бушевала в его душе.       И вдруг Влад уткнулся лбом ему под рёбра, его горячее, сбивчивое дыхание опалило кожу живота Олега, вызывая новую волну мурашек. Олег не мог видеть его лица, но чувствовал, как напряглось тело Влада, он собирался с духом для какого-то неожиданного шага.       А потом, в шутливой, но всё же ощутимой мести за все прошлые колкости, за всё напряжение их соперничества, с неожиданным, почти мальчишеским удовольствием, Влад весьма болезненно укусил Олега за выступающую тазовую косточку. Резкая вспышка боли пронзила тело Олега, заставив его вздрогнуть и невольно шипя выдохнуть. В этот момент неожиданности он почти пропустил, как настойчивый палец Влада всё-таки проскользнул внутрь, вызывая новую, совершенно иную волну ощущений — острую, пронизывающую, смешанную с неожиданным возбуждением.       Всё происходящее било по нервам своей первобытной откровенностью, своей необузданной чувственностью. Олег смотрел Владу прямо в глаза, когда тот оторвался от его бедра, и видел в их тёмной глубине что угодно, только не спокойствие. Голод и жадность, неприкрытое, почти звериное желание заставляли его напряжённо замирать каждый раз, когда горячие, влажные губы Влада снова касались его кожи, оставляя за собой влажные, обжигающие следы. Вожделение, восхищение силой и напором Влада, почти благоговейная страсть — всё это прокатывалось под кожей Олега волнами обжигающего удовольствия, заставляя тело мелко дрожать, как в лихорадке. Это, определённо, был самый страстный, самый необузданный секс в его жизни, хотя бы потому, что он был гораздо больше сосредоточен на реальных, интенсивных ощущениях, на этом самом "здесь и сейчас", на этом безумном контакте, а не на ускользающих образах фантазии. И это неожиданно оказалось невероятно возбуждающим. Олег тихо застонал, не в силах сдержать вырвавшийся звук, тут же смущённо закусывая губу, словно боясь выдать охватившее его чувство. Влад наклонился к его покрасневшему лицу, его горячее дыхание опалило щёку Олега, и мягко, почти ласково, прошептал:  —Не сдерживайся.       Олег согласно моргнул, чувствуя, как новая, более сильная вспышка удовольствия пронзает его тело, и уже не смог сдержать громкий, рваный стон.       Влад медленно, дразняще медленно вытягивал пальцы из податливого, влажного тела Олега, наслаждаясь каждым освобождающимся миллиметром, каждым влажным вздохом, сорвавшимся с податливых губ напротив. Олег чувствовал, как внутренняя пульсация становится всё более отчётливой, как тело, наконец, сбрасывает оковы напряжения, сдаваясь на милость этих уверенных, ласкающих движений, расслабляясь и открываясь навстречу. Он уже достаточно расслабился, чтобы проникновение не причинило ему боли.       В этот момент в глубине его сознания мелькнула странная, почти мазохистская мысль: он бы даже не возражал против лёгкой боли, если бы она стала предвестником ещё более острого наслаждения, исходящего от этого человека. Олег, повинуясь этому неосознанному желанию, призывно раздвинул ноги ещё шире, открывая Владу ещё больший доступ, безмолвно умоляя продолжить. Мышцы внутри были узкие, тугие, всё ещё помнящие скованность напряжения, но в то же время предчувствовали, знали, что за этими мимолётными, возможно, даже болезненными моментами, всегда следует нарастающая, всепоглощающая волна блаженства, способная стереть все границы реальности. Отдаваться Владу казалось так сладко, так фантастически приятно, казалось каждая клеточка его тела наконец-то нашла свою недостающую часть, обрела долгожданное единство. А Влад не торопился, его движения были изнуряюще медленными, тягучими, он пытался растянуть каждое мгновение этого странного, волшебного единения, насладиться каждой реакцией тела Олега, словно предчувствуя, что повторение этого интимного танца может случиться не слишком скоро, если вообще когда-нибудь случится снова.        Олег снова и снова искал его взгляд, пытаясь прочесть в тёмной глубине его глаз ответ на мучительный вопрос: что же будет дальше?       Чувствуя, как тело Олега начинает мелко дрожать, как его дыхание становится всё более прерывистым и судорожным, предвещая скорую разрядку, ладонь Влада медленно, с завораживающей нежностью, опустилась на его возбуждённый член. Это прикосновение стало завершающим аккордом в симфонии их тел. То плавное, скользящее движение вверх и вниз, вызывающее новые волны острого наслаждения, то неожиданная, мучительная остановка на самом пике возбуждения, словно играющий с огнём, испытывающий его терпение.       Не в силах больше выносить эту сладкую пытку, это дразнящее балансирование на грани, Олег, издавая сдавленный стон, положил свою дрожащую руку поверх чужой, ладони, вновь, уже нетерпеливо, заставляя её двигаться.       И вот, наконец, оргазм накрыл их почти одновременно — долгий, изнуряющий, сильный, каждая клетка тела Олега содрогнулась в экстазе, сливаясь в едином порыве с телом Влада. Судорожные волны наслаждения прокатились по всему телу Олега, выбивая остатки воздуха из лёгких, и он почувствовал, как напряглось тело Влада, как тот издал глухой, утробный рык, и горячая волна наполнила его изнутри. Влад терпеливо дождался, пока закончатся последние, сладостные конвульсии, ещё пару раз глубоко толкнулся, будто закрепляя их связь, и лишь потом отстранился, бережно вытирая его мягкой тканью, извлечённой неизвестно откуда. В этот интимный момент Олег с какой-то щемящей, острой благодарностью осознал, что о нём заботятся даже сейчас. — Потрясающе… — выдохнул Олег, обессиленно сползая вниз по телу Влада.        В мягком, серебристом свете луны, проникавшем сквозь неплотно зашторенные окна спальни, лицо Влада казалось почти нереальным, словно сотканным из теней и света. Исчезла та привычная напряжённость, та едва уловимая печать усталости и скрытых дум, которая обычно омрачала его взгляд. Сейчас, расслабленный и умиротворённый, он выглядел удивительно юным, а его лицо почти мальчишеским, словно все тревоги и заботы, все тяготы их странного соперничества и внезапно вспыхнувшей страсти, на этот миг отступили, оставив лишь безмятежность. На его губах расцвела тихая, нежная улыбка, адресованная только Олегу.