Bite your tongue like my bad habit

Его вялый мозг пробуждается от озноба. Он запутался в простынях, а хлопок, нагретый телом, переплелся с холодным воздухом; время так и оставалось неизвестным из-за отсутствия лучей света, потому что в комнату без окон они проникнуть не могли. Он осматривается в поисках часов, а позже щурится на размытые цифры. Вычесть четыре из сообщенных часами минут занимает у него больше времени, чем хотелось бы. Однако Трэвис позволяет себе нечто редкое: расслабиться, ведь он только что проснулся. И по правде, как бы часто он не жаловался на спешащие часы, еще больше его бесило то, что никто их так на правильное время и не настроил. — Четыре тридцать. Он шепотом ругается и заставляет себя сесть. Если он будет достаточно быстрым, то наверняка успеет до того, как проснется отец. А если ему еще и повезет, то может даже успеет позавтракать в магазинчике на Мейн-стрит, когда его откроют в пять. Он осторожно выпутывается из постели и принимается натягивать на себя одежду, попутно разглаживая складки, которые появились из-за того, что эта самая одежда вчера была сброшена на пол. Она тоже холодная, даже обжигающая, словно огромный кусок льда. Трэвис подбирает свои ключи, которые пнул под тумбочку, а потом и свой кошелек, оказавшийся в другом конце комнаты. И он старается не шуметь, пока собирается, но все усилия обесцениваются в тот момент, когда чужая рука хватает его за предплечье. — Блять! — он снова ругается и неожиданно для себя отпрыгивает, и поделать с собой ничего не может, ведь самая ненавистная вещь - это когда тебя застают врасплох. И скрывать это у него получается плохо. — Куда ты собрался? Фелпс состраивает гримасу. — А как ты думаешь куда я, нахуй, собрался? — он отдергивает руку, но это только для того, чтобы быть схваченным снова. — Тебе действительно дома что-то нужно? — спросил он низко и хрипло, а после зевнул. Спутанные от сна темные волосы упали вокруг его лица. Он никогда не был жаворонком, и его всегда бесила скрипящая кровать в час (а этот час постоянно ранний), когда с нее вставал Трэвис. — Ну, вообще-то все, идиот, — парирует он, освобождаясь от хватки, — я иду домой и поесть. Я голоден. — Ты когда выпьешь, всегда потом голодный, — и после этого тонкого замечания идет затяжное такое "я тебя знаю". Но вся нежность, неожиданно возникшая в груди, исчезает сразу, как только он добавляет, — ну и, в конце концов, ты неплохо так поработал. Он снова хлопает его по руке, чтобы освободиться, и снова его руку хватают, и все это под звон чужого раздражающего и дразнящего смеха, который сменяется кривой улыбкой. Его рука скользит ниже, чтобы обхватить запястье Трэвиса пальцами. — Останься, — говорит его партнер нежно, и звучит это почти серьезно. Трэвис догадывается, как при этом изменилось его собственное лицо - смягчилось. Так что партнером это было воспринято как разрешение затащить его обратно в постель. В процессе он спотыкается об одеяло, валяющееся на полу, и ему приходится упереться одним коленом в край кровати, чтобы не упасть, когда его притягивают для жаркого поцелуя. Снова и снова их губы соприкасаются безо всяких усилий, и каждое прикосновение становится более страстным и продолжительным, чем предыдущее, а рот - все более открытым, и он не отстраняется, пока воздух, пойманный в моменте, совсем не заканчивается. Но когда они отстраняются друг от друга, эта страсть между ними гаснет из-за холода, и на секундочку к нему возвращаются чувства - этого как раз достаточно, чтобы он успел бросить на него сердитый взгляд и наконец выдавить его имя: — Ларри, — произносит он предупреждающим тоном. — Трэвис, — отвечает этот подонок и абсолютно мерзко ухмыляется. Фелпсу невероятно хочется стереть это самодовольное выражение с чужого лица. Вот только он наконец смягчается под натиском чужого обаяния и позволяет Ларри притянуть его к себе, обвить талию руками и прижать ближе. Ноги его не поддаются влиянию разума и он седлает колени Джонсона. Это не мило. Это языки и зубы. Между ними в целом никогда не было ничего милого - любой мягкий жест всегда сопровождается колкостью, язвительным замечанием или чем-то непристойным. Но такая двойственность затягивает, словно пучина, и он обнаруживает, что все чаще по ночам (и даже по утрам) жаждет этого вновь. Чего, естественно, никогда не признает. — Я тебе тут нужен только для того, чтобы ты один не просыпался, — говорит Трэвис, когда они отстраняются, чтобы поглубже вдохнуть. Ларри только хмурится, посасывая неожиданно покалывающее местечко на своей нижней губе, и обнаруживает там каплю крови; Трэвис тоже ощутил металлический вкус во рту, поскольку он Ларри, вообще-то, и укусил. — Ты заставляешь меня звучать ужасно, — жалуется Джонсон. — Тогда, полагаю, я тебе тут не нужен. Но, разнясь с собственными словами, Трэвис даже не шелохнулся. Рукой Ларри гладит его по бедру; большой палец его скользит по жестковатой ткани брюк. Он закрывает глаза на мгновение, ощущая под собой кровать и чужое теплое тело. Теперь он четко слышит пение птиц за дверью, которая ведет из подвала прямо на улицу. За дверью, в которую он и должен был выйти совсем недавно, чтобы вернуться домой. И при мысли об этом стресс снова молниеносно возвращается в его голову. «Пора возвращаться в реальность» - проносится в голове Фелпса, и он тут же говорит: — Мне нужно домой, пока служба не началась. — Нет, не нужно. — Да завались ты. Нужно. И я ухожу.., — но он не успевает договорить, потому что его перебивают. — Никуда ты не пойдешь. Говорю же, оставайся. Ларри пристально смотрит ему в глаза. А Трэвис искренне ненавидит, когда он так делает. И выглядит Ларри как щенок, в особенности с этой глупой умоляющей гримасой. — Ты реально просишь меня сбежать в апартаменты от отца, с которым я живу в одном городе? — А это и не бегство. И ты, вообще-то, взрослый, так что он тебе ничего не сделает. Фелпс тяжело вздыхает. От этого спора он даже больше, чем устал. Джонсон, - такие люди как он, - они не понимают. Не понимают, что он не может просто уйти. Никогда не сможет. Ведь он постоянно будет оглядываться. А учитывая все задумки культа, лучше он все-таки останется рядом с отцом в церкви, чтобы держать Сала и всех остальных в курсе. И пусть никто не понимает или вовсе не знает об этом, он нужен именно там, где он есть сейчас. Кстати говоря, — Разве вы с Салом скоро не съезжаетесь? — Ага. С Салом. И Тоддом. А еще Нилом. — Мда. Звучит забавно. — Ну да, конечно. Буду там развлекаться, как третий лишний, с Салом. Или четвёртый. Или кто я там вообще. О, точно. Он совсем забыл, что это.. Довольно щекотливая тема. Как будто Сал и Ларри не расстались почти ровно два года назад, когда поженились Лиза и Генри. Два года с тех пор, как Трэвис нашел его, задержавшегося в церкви после службы. Два года с тех пор, как они начали всю эту хрень. Справедливости ради, Эш и Сал недавно признались, что встречаются, после долгих споров об отношениях на расстоянии. Отсюда и приглашение от Ларри к себе. Без вопросов Трэвис приперся к нему с бутылкой текилы, а о причинах узнал чуть позже. У него и своих забот полон рот, и он искренне хотел их забыть, так что вот эта причина пиздостраданий Ларри показалась ему больше каким-то увечьем и неприятным стечением обстоятельств, чем разбитым сердцем или даже чем-то на это похожим. Но, как он предположил, каждому свое. Кстати, как ни странно, именно Сал был тем, кто научил его не сравнивать свои проблемы с чужими. А потом Ларри научил его, что алкоголь и хороший секс — довольно достойное решение для практически любой проблемы, какой бы характер она не имела. Трэвис всем весом откидывается назад, наваливаясь на чужие колени. — Ну и зачем тогда переезжать? — А что, тут жить до конца дней? Не, спасибо. Я чувствую, что загнусь, если еще хоть минуту тут проведу. Он возмущенно фыркает. — И ты просишь меня.., — но не договаривает. Снова. Вместо этого - переворачивается на спину, а Ларри теперь возвышается над ним. Этот лось стал значительно крупнее, чем и так был в старшей школе. Трэвис довольно часто об этом вспоминает, когда они снова вот так встречаются. Но, вообще-то, это не то, на что он искренне жалуется. По поводу Ларри жалоб у него вагон и маленькая тележка, вроде неисчезающего бардака в его комнате, раздражающей музыки, которую он слушает, или тех же ебучих часов, которые он никак не настроит. Но способность швырять Трэвиса по всей кровати в список жалоб точно не входит. — Это не связано. Джонсон ведет ладонью вниз по его телу, к бедрам, обхватывая пальцами ремень брюк. Прижимается губами к шее, оставляя засос на смуглой коже. Фелпс от этого вздрагивает. Какой раз из-за этого придурка он вообще уже вздрагивает? — Можешь переехать с нами и, может быть, не знаю, наконец-то засунуть руки Салу в штаны? Каким-то образом, не смотря на то, что разговоры о бывшем (или сводном брате, что еще больше запутывает) Ларри всегда расстраивали, он никогда не упускает возможности подколоть Трэвиса по поводу его давней влюбленности. Он отталкивает Ларри. — Да ладо тебе, Лоренцо. Джонсон стонет. — Жалею, что рассказал тебе это. Господи, я когда-нибудь говорил, что жалею об этом? Потому что это реально так. — Не понимаю, почему ты эту форму так ненавидишь. Ее же гораздо круче выстанывать, чем просто "Ларри". — Твоя способность делать мне комплименты и одновременно унижать не перестает меня удивлять, — протягивает он, а затем наклоняется к Трэвису и опускает взгляд на его губы, — довольно горячо. И вот - они снова целуются. Трэвис прикусывает нижнюю губу Джонсона так, что остается след, и он обводит языком маленькую ранку, которую оставил. — Он тебе все еще нравится? — спрашивает Ларри, опускаясь губами на его шею. — Типа, встречался бы я с ним или переспал? — Да что угодно. — Че? Ты думаешь о том, как я ебу твоего бывшего? — в конце голос срывается на стон. Он не собирается так быстро давать ему повод для радости, отвечая на вопрос. Особенно во время такого разговора. — Не льсти себе, Фелпс. Он явно тебя превзойдёт. Он фыркает. — Знал бы ты еще. — О, поверь мне. У меня есть опыт, — смакует эту фразу Ларри, — с вами обоими. Блять, он действительно хочет дать ему пощечину. Как можно более сильную. — Видно, ты это продумал. — Кто знает. Это не должно так возбуждать Трэвиса. Видимо, у него крыша поехала, раз его это так возбуждает. А вот Ларри точно немного ебнулся. Его язык скользит по особенно чувствительному месту, которое, как он знает, заставит Трэвиса извиваться. И естественно Трэвис сжимает губы, а руки его поднимаются в попытке ухватиться за футболку Джонсона, что выходит даже удачно, вот только между ног впивается колено, а он впивается в его кожу ногтями. – Дай мне услышать тебя, детка, — подстрекает он, зная, как Трэвис ненавидит эти ласковые прозвища. Да он и говорит это только для того, чтобы подействовать ему на нервы. Однако Фелпс награждает его стоном, который вырывается у него между рваными вдохами, — блять, ты так хорошо звучишь.. Вот же пиздабол. — Ну же, Трэвис, хочешь повторить? — Да я тебя нахуй убью, если ты этого не сделаешь, — цедит он, еще крепче сжимая плечо Ларри. И, поскольку этот самый Ларри никогда не воспринимает его слова всерьез, - издает звук, похожий на смех, переходящий в гортанный стон, когда Трэвис обхватывает его ногой и притягивает к себе. Они оба возбуждены, и спортивные штаны Джонсона с трудом сдерживают монстра, которого он в них прячет. — Давай уже, — Трэвис тянет его за пояс, но руку перехватывают и вот - уже держат над головой. — Интересно, кто из нас теперь "звучит ужасно"? — дразнит Ларри, понизив голос. — Да тебе же это пиздец, как нравится. — Знаешь же, что да, — ухмыляется он, и лицо Трэвиса тут же вспыхивает. Джонсон прижимается своими губами к нему, язык скользит между его губами. Фелпс отвечает на поцелуй. Рука, державшая до этого его запястье, скользит под футболку, и они отстраняются, чтобы снять друг с друга одежду, а затем снова сливаются в поцелуе. Трэвис вздрагивает, когда прохладный подвальный воздух охватывает его обнаженную кожу, но это тут же меняется в обратную сторону - он впитывает разгоряченность чужого тела, прижимающегося к нему, исследующего его, медленно и так осторожно, будто он пытается вспомнить что-то, проводя ладонями и кончиками пальцев по неровной поверхности тела. Раньше он обманывал себя, думая, что является просто заменой кого-то, кого Ларри действительно хотел, но теперь.. Теперь он не совсем уверен в том, чего именно хочет Ларри. Кого хочет Ларри. Да если он вообще кого-то хочет, или все, что между ними есть, сводится лишь к удовлетворению примитивной потребности в.. Телесных наслаждениях. Это все так странно. Сбивает с толку. И голова Трэвиса не совсем способна к сложным рассуждениям, когда они вот так переплетаются; так что, как он решает, легче не думать вовсе, когда можно. Что происходит большую часть времени, когда их рты заняты кое-чем другим, но иногда.. — Ты такой- — Тихо, — в голосе Ларри слышится опасная нежность, которую Трэвису приходится оборвать, — ты и так достаточно слащавый. — Да нет, не слащавый, — отрицает он, продолжая рассматривать полуобнаженное тело Трэвиса, — возбужденный, может. Ларри отмахивается. Да они оба отмахиваются. Он целует Трэвиса в грудь, оставляет следы на коже и прикусывает сосок. Позволяет Трэвису провести пальцами по его голове, запутать пальцы в волосах и потянуть за эти темные пряди, когда Ларри стягивает с него штаны, а его руки проникают под нижнее белье, чтобы несколько раз провести по члену. Мозолистый большой палец скользит по головке, по уретре, из которой вытекает раздражающее количество предэякулята - его тело всегда слишком торопится продемонстрировать свое возбуждение. Движения Ларри немного скованны из-за чужих боксеров, а Трэвис от этого все больше раздражается, из-за чего и эрекция спадает, так что он отталкивает его назад и быстрым движением стаскивает свое белье, и снова его седлает. Он и не задумывается над тем, чтобы взглянуть на лицо Ларри, которое сейчас, вероятнее всего, будет самодовольным из-за его же нетерпения. Вместо этого он смотрит вниз, и его сердце бешено колотится в предвкушении. Когда рука Ларри оказывается между их тел и начинает решительно и медленно гладить член Трэвиса, пока его собственный член все еще выпирает в спортивных штанах, Фелпсу приходится прикусить губу при виде этого, и смутные воспоминания о прошлой ночи превращаются в пульсирующее ощущение в его все еще болящей заднице. Его член дергается, и в награду он чувствует еще более крепкое сжатие ладони на нем, бедра судорожно приподнимаются навстречу этому сильному захвату. Губы прикусывают кожу на его шее, затем - на нижней челюсти. Вторая рука тянет за волосы, благо, есть за что ухватиться - они теперь длинные и Трэвис, еще на прошлой неделе думавший подстричься, рад, что все-таки этого не сделал. — Ты скоро? В груди нарастает жар, его тело напрягается, и он кратко стонет: — Да- Он, блять, должен был предвидеть, что после такого вопроса Ларри остановится. Он делает еще несколько быстрых движений, а затем убирает руку, и Трэвис издает абсолютно унизительный для самого себя звук, дрожа на коленях Джонсона. Естественно, никакого оргазма не было. — Оседлай меня, — говорит Джонсон требовательным тоном. И Фелпс, обычно его приказам не подчиняющийся, этот готов выполнить сразу. Ему хочется кончить, а от мысли о том, чтобы быть наполненным, он бы и вовсе сейчас слюни пускал, если бы был чуть менее здравомыслящим. Будучи нетерпеливым и абсолютно не равнодушным к такому расположению дел, он тянется к тумбочке, где должна быть смазка. Немного он выдавливает на свои пальцы, прежде чем ввести их в себя, проверяя. Он все еще узок, что странно, потому что вчера Ларри в пьяном виде тоже попросил оседлать его, но Трэвис был до того пьяным, что сохранять равновесие не смог и вместо этого Ларри принялся долбить его сзади, чуть ли не до смерти. — Тебе нужно- ? — Мы этим раньше не пользовались, — говорит Ларри. Вот только прошлой ночью они были глупыми и пьяными, а теперь утром они пусть и все еще глупые, но уже не пьяные, а значит, следует вести себя как примерные взрослые, которыми их хотят видеть родители, — ты был с кем-то еще? Трэвис хмурится и отводит взгляд. — Не-а. — Я тоже. Вздох. Звучит, как истинное облегчение. Трэвис слегка разочарован собственным ответом и раздражен на себя же за то, что чувствует, слыша ответ Ларри. И он снова отмахивается, как и раньше, и просто ждет, когда Джонсон наконец размажет остатки смазки по себе, и опускается на пульсирующий под ним член. Он шипит от растяжения, но не останавливается, пока член в него не входит до самого конца. Плюсом ко всему, его подстегивает дыхание Ларри, который за его руку держится так крепко, словно кончит от следующего движения. Трэвису, если честно, так похуй. Ларри осмелился что-то от него потребовать, и он, блять, хоть до полусмерти его выебет, если только это научит его, что Трэвисом командовать нельзя (хотя Фелпс сам ему так легко это позволил). Он не боится быстро кончить. Ему вообще больно; его возбуждение даже слегка ослабевает. Он никогда не подготавливает себя должным образом, и из-за этого телу требуется время, чтобы привыкнуть. Но жжение - самое приятное чувство, а боль, которую он чувствует после него - точно на втором месте. Он делает экспериментальное движение бедрами, прежде чем полностью толкнуть Ларри на кровать. Трэвис вырывает из него гортанный стон, шипение, и рука Джонсона тянется к нему, чтобы остановить от следующего движения, удержать. И Фелпс видит, как искажается чужое лицо от напряжения, как замирает под ним другой мужчина. Но Трэвис двигается прежде, чем он успевает что-то сказать. Он упирается в кровать, приподнимаясь. Они, к слову, немного болят. Будто на них есть синяки. А они, вероятно, появились, когда прошлой ночью, перед тем как они потрахались, Трэвис стоял на этих самых коленях и делал ему минет. И это было до того, как они напились и ебаный Ларри плакал во время этого минета, со своим разбитым сердцем, как ебаный неудачник, давился своими чувствами и слезами, пока Трэвис давился его членом. Он опускается ниже с бóльшей силой, чем хотелось бы, внезапно разозлившись. — Блять, — выругивается Ларри, и Трэвис не дает ему опомниться, упираясь руками по бокам от бедер Джонсона и начиная ездить на нем, как его и просили. Он издает низкий рык, когда полуприкрытые глаза Ларри ползут по нему все ниже, а рот судорожно открывается и закрывается, прерываясь на вздохи и стоны. Он ненавидит быть каким-то зрелищем. Ненавидит, когда за ним наблюдают. Ненавидит, когда взгляд Ларри вот так на нем останавливается, на его обнаженном, вытянутом теле, выставленном напоказ и беззащитном. Он искренне ненавидит чувство, которое вызывает этот ползущий взгляд - трепетное биение в груди. Но он позволяет этому происходить. Снова и снова. И поэтому можно сказать, что Трэвис пиздецки тупой, ведь однажды это станет его погибелью, если он не умрет от чего-нибудь раньше. Трэвис издает громкий стон, ощущая, как член внутри него становится невероятно твердым. Его спина выгибается, а ноги неимоверно болят, но он опускается все ниже, пока не почувствует член глубоко в животе. Координация с приближением оргазма становится все хуже. Руки, схватившие его за бедра, поднимаются на талию, не отставая от темпа, которого придерживается Трэвис. И, как и каждый раз, оргазм обрушивается на него, тяжелый, будто выбивающий из лёгких воздух, сокрушительный удар. Он чувствует себя тяжелым и невесомым, парящим и тонущим. Его пальцы впиваются в грудь Ларри, а сам Ларри крепко сжимает его талию. Красные линии, оставленные ногтями, круги синяков, оставленных губами, воспоминания - все это будет преследовать их до следующего раза. До следующего раза, когда они снова столкнутся. Выдох вырывается из Ларри, когда Трэвис наклоняется вперед, не в силах удержать собственное тело, и позволяет себе упасть на матрас, уже его ждущий, раскинув безвольные, вспотевшие руку и ногу поверх чужого торса. Их дыхание выравнивается, растворяясь в тишине подвальной комнаты. Ларри поворачивается, и неожиданно рука его укладывается на талию Фелпса. Трэвис замирает, но мгновением после - растворяется в чужих объятиях, прижимаясь лицом к крепкой груди. Она теплая. — Так ты останешься ? Голос Ларри звучит как монотонное гудение где-то над ухом. Больше похоже на жужжание пчелы, чем речь. — Только в этот раз, придурок.