Посмертие

      Они стояли перед дверью с пустой табличкой — тонкий, отполированный до зеркального блеска прямоугольник меди, отражающий лица.       — Это мой бывший отдел. До того, как меня перевели, — тихо сказала Гермиона. Её голос был лишён эмоций. — Их так и не расформировали, группа с другими не сработалась. Кидают от дела к делу.       Она коснулась тяжёлой ручки — та чуть скрипнула, поддалась с глухим металлическим стоном. За дверью — кабинет. Четыре стола. Один пустовал. За остальными — трое одновременно подняли головы.       Драко замер. Тело отказывалось двигаться. Он всегда умел входить куда угодно с выражением безупречной скуки и высокомерного превосходства. Но сейчас — не сработало. Смотрел, без сил оторвать взгляд между лицами.       Джанин выглядела слишком огромной на фоне мебели. За её спиной на месте что пустовало, лежали только документы — ровной стопкой, будто держали в порядке на всякий случай. Рядом сидели двое: один, откинувшись на спинку кресла, лениво вертел в пальцах перо, второй — листал какие-то протоколы с видом скучающего палача.       Джанин поднялась первой. Её коса откинулась за спину, шаги гулко отозвались по деревянному полу. Она грузно протопала к Гермионе, обняла, подняв на полголовы, несмотря на болезненный протестующий оскал, что тут же исказил лицо Грейнджер. Выдох — почти облегчённый.       — Гре-е-ейнджер, — протянула с какой-то злой теплотой и отступила.       Блейз поднял голову первым. Его взгляд — тёмно-карий, насмешливый — скользнул по Гермионе, потом остановился на Драко. Уголки губ дёрнулись вверх, но усмешкой это назвать было трудно. Нотт с опаской всматривался в побледневшее лицо Малфоя. Двое поднялись почти одновременно. Первый — по-аристократически вальяжно, будто эта встреча его ничуть не удивляла, второй — тише, но куда внимательнее. Они не проронили ни слова. Только взгляды. Осторожные, как у зверей, привыкающих к запаху чужака.       Малфой отреагировал едва заметным движением брови. Был бы зол, если бы сейчас позволил себе эмоции.       Нотт не сказал ни слова. Он только смотрел на Гермиону. Глаза темнее обычного — будто сгоревшие угли, скрывающие жар. Он кивнул ей почти незаметно, и она, хоть и не ответила жестом, уловила движение. Между ними повисло что-то... молчаливое, давнее, не высказанное — давно проигранное.       — Привет, Малфой, — буркнула Джанин, возвращаясь за стол.       Драко, лишь округлив глаза, повернулся к Грейнджер одними губами произнеся «Какого черта?», беззвучно. Он был готов поклясться, что она получала удовольствие от этой немой сцены. Ее губы расползлись в улыбке, обнажая зубы, почти оскал. Месть — мелочная, изящная:       — Поздоровайся, Малфой, это невежливо.       — Вы что, ублюдки, знали всё это время, что я был в Министерстве, и даже не зашли сказать: «Привет, Малфой, рады, что ты не сдох?» — Голос Драко был резким, с едва скрываемой обидой. Он сузил глаза, глядя на Блейза, потом на Нотта, который всё ещё молчал.       Забини приподнял бровь, его губы изогнулись в той самой полуулыбке, которая всегда бесила Драко, ещё в Хогвартсе. Это была улыбка человека, который знает что выиграет, ещё до начала партии.       — Драко, ты же в курсе, что такое допуск? — протянул он, и в его голосе была насмешка, но без злобы.       Нотт наконец поднял голову. Его взгляд был тяжёлым, почти осязаемым, как холодный ветер. Он посмотрел на Драко, потом на Гермиону, и в его глазах мелькнуло что-то, что Драко не смог разобрать. Между этими двумя было что-то, о чём никто не говорил, но будто все и так знали.       Драко смотрел на них всех, и в его груди росло странное чувство — смесь злости, ностальгии и чего-то, что он не хотел называть. Эти люди были частью его прошлого, частью того, что он пытался забыть, но теперь они стояли перед ним. Живые, реальные. И он не знал, ненавидеть их или быть благодарным за то, что они всё ещё здесь.       — Джен, наши палочки еще у тебя?       Женщина хитро усмехнулась. Наклонилась, распахнула нижний ящик стола и извлекла оттуда два набедренных чехла, ремни аккуратно смотаны. Поверх — небольшой конверт. В движениях её была точность и нехотя выданная забота. Гермиона взяла свою — виноградная лоза, сердцевина из жилы дракона, строгая и прямая, как сама Грейнджер. Она прикрепила кобуру на бедро, проверила крепления, извлекла палочку и, без слов, подняла её в свет. Рука заискрилась изнутри, между суставами, как если бы под кожей струилась молния. В свете Люмоса её профиль казался ещё резче, лицо — будто высеченное.       — Что за хрень, Гермиона? — спросил Забини, глядя на её руку, словно она могла внезапно откусить ему лицо.       — Эдвин постарался. Долго объяснять, — спокойно ответила она, погасив заклинание. Голос был сух, как пергамент. — Нам надо поговорить. Джанин, тебя включили в группу Лавгуд?       — Да, — коротко отозвалась та. — Полумна, скорее всего, зарылась в отчётах по школе. Её вообще не видно.       — Прекрасно. — Гермиона выдохнула, села на край стола Нотта. Её голос звучал спокойнее, но в нём слышалась натянутая пружина. — Поттер отстранил меня. Формально. И я, конечно, не скажу вам ничего, за что вас потом вызовут на допрос.       Она усмехнулась. И это была странная усмешка — почти весёлая, но совершенно не живая.       — Если вы не в курсе, я теперь «свидетель». Очень мило. — Её пальцы коснулись конверта, и она подняла его, покачав в воздухе. — Итак. На сегодня похищено семеро. Осталось трое.       — С чего ты взяла? — хрипло спросил Тео, нахмурившись.       — Тео, — вздохнула она и потёрла переносицу, — я повторюсь: я не могу рассказать всё. Поверь, мне это самой не по вкусу. — Она сделала паузу и чуть склонила голову. — Но я готова поставить сто галеонов на то, что дети живы. Пока. Пока число не станет нужным. И тогда — всё. Мы не сможем предсказать момент. Но...       Она постучала конвертом по краю стола.       — Если нельзя остановить похищения, нужно найти, где их держат. Это — мел, — указала она на запечатанный конверт. — Из спальни старост. Джен, кто последний пропал?       — Торнвелл. Слизерин.       — Староста, значит. Прекрасно. Наш друг чётко следует плану. Значит, у нас ещё есть шанс его опередить. Мы ищем шахту. Заброшенную. Старую. Возможно, не разработанный карьер. И мне нужна помощь, потому что мой допуск Поттер, скорее всего, уже отозвал.       Молчание повисло в комнате, густое, пыльное. Слово «друг» прозвучало из её уст как приговор, в котором слышалось всё: и отчаяние, и разочарование, и брезгливое сожаление.       — И… чего ты хочешь? — спросил Забини. Он теперь сидел, скрестив ноги и откинувшись назад, как будто разговор шёл о погоде. Но пальцы его ритмично постукивали по столешнице. — Мы все здесь по уши в работе, у нас другие дела, другое начальство. Мы не можем просто сорваться.       — Да ладно тебе. — буркнула Джен. — Как в старые времена. Будто тебе впервой делать вид, что ты работаешь, а не плюёшь в потолок.       Забини усмехнулся. Тео, всё ещё замкнутый, поглядывал на Гермиону. В его взгляде теперь было нечто острое — как игла под ногтем. Сомнение? Он не говорил. И не надо было. Есть такой талант — выразительно молчать.       Драко стоял, опершись на край стола. Он не сказал ни слова с момента, как Гермиона начала говорить. Ждал, наблюдал, и внутри него нарастало что-то невыносимое. Эти взгляды. Эти короткие переклички глазами между ней и Ноттом. То, как она смотрела на Забини. Словно весь мир уже давно расставил по местам фишки, а Драко так и остался вне доски.       — Хорошо, допустим, — наконец сказал Забини. — Шахта. Ты хочешь, чтобы мы поверили, что это не просто какая-то теневая группировка? Не остатки бывших Пожирателей, не сумасшедшие культисты?       — Нет уже давно никаких Пожирателей, Блейз, — тихо ответила Гермиона. Она говорила сдержанно, почти отрешённо. — Это не секта. Это конкретный человек, из своих.       Нотт чуть заметно напрягся. Он резко закрыл лежащую перед ним папку, и в тишине это прозвучало, как удар хлыста.       — Я надеюсь, что этот кто-то не в этой комнате? — тихо сказал он. Гермиона покачала головой.       — А Поттер? — спросил Забини с невинной улыбкой. — В курсе, что ты создала тут маленький антикризисный аврорат?       — Поттер меня «отстранил», — с лёгкой усмешкой повторила она. — Но не уволил же. Повисла тишина.       — А ты, значит, будешь дальше действовать в обход? — спросил Нотт.       Она чуть склонила голову:       — Я? Я всего лишь свидетель, Тео.       Он не ответил, только тихо выдохнул. Где-то в этом выдохе, возможно, была почти осязаемая застарелая боль.       Малфой смотрел на них, будто через мутную стену. Эти люди, слаженные, доверяющие друг другу, даже сквозь недосказанность. Прошедшие ад. Вместе. А он… он был лишь приложением. К делу. Он смотрел на неё, на этот отрешённый, сосредоточенный взгляд, и вдруг с пугающей ясностью понял: она бы могла убить кого-то ради них. А ради него? Вряд ли.       Разговор оборвался, когда Драко, стоящий чуть в стороне, наконец подал голос. Он медленно выпрямился, скрестил руки на груди, чуть склонил голову, и губы его растянулись в тонкую усмешку. В голосе не было ни злобы, ни веселья — только холодная, шелковистая ирония:       — Очаровательно. Почти как на школьном собрании клуба по выживанию. — Он оглядел их всех, не торопясь. — Я, конечно, несказанно рад вас всех видеть… — пауза, глаза сощурены, взгляд почти лукавый, — …но что-то мне подсказывает, что мы в такой заднице, что сидеть нам всем в одной камере.       Джанин фыркнула. Забини отвёл взгляд, но губы его скривились в полуулыбке. Нотт, напротив, смотрел прямо — и очень серьезно. Гермиона ничего не ответила, только прищурилась, будто взвешивала, насколько именно Малфой прав.       — Так, если вы закончили разыгрывать сцену про вернувшегося в деревню изгнанника, — сказала она, — предлагаю вернуться к делу.       Почти до самой ночи они спорили.       Перебирали детали, хронологию, связывали по крупицам то, что раньше казалось разрозненными пазлами. В какой-то момент Гермиона подняла голос, перебила Джанин, и та стиснула челюсть, но промолчала. Тео несколько раз рвался в спор, но каждый раз отступал, как будто не хотел идти до конца — то ли жалел, то ли просто не хотел говорить с ней так.       Драко молчал дольше всех. Его взгляд скользил от карты, расстеленной на столе, к лицам, к её пальцам, сжимающим перо. Его голос звучал редко — и потому весомее. Когда он говорил, все стихали. Он не просил внимания. Оно просто случалось само собой. Когда снова зашла речь о старых протоколах и внутреннем кодексе, Блейз хмыкнул, привстал, порылся под своим столом — и, с довольной миной, достал бутылку огневиски.       — Я вас так утомил? — спросил Драко, поднося стакан к губам и глядя на Грейнджер поверх стекла.       — Не льсти себе, Малфой. — в её голосе была слабая тень чего-то почти теплого, расслабленного — или, может, просто уставшего.       Джанин уселась обратно, вытянув ноги, откинулась на спинку с тяжёлым выдохом. Стакан в её руке выглядел игрушечным.       — Кто помнит, как Поттер на третьем курсе пытался завести личный кодекс аврора? — Грейнджер прыснула. — «Пункт один: не применять смертоносные заклятия».       — «Пункт два: не воровать из конфиската», — добавил Забини с ленивой улыбкой.       — «Пункт три: не спать со свидетелями». — Гермиона отхлебнула, с трудом сдерживая смешок. — К слову, это правило он всё-таки потом нарушил.       — «Не брать Малфоя». — Драко поднял брови. — Причём подчёркнуто от руки. Салазар, поверить не могу, что этот идиот забыл ту тетрадь в классе. Чудо, что его не затравили. Смех прокатился по комнате — тихий, искренний. Не потому что было смешно. Потому что иначе было нельзя.       Бутылка опустела к полуночи. Карта на столе вся исчерчена линиями, стрелками, фамилиями. Кто-то, кажется, начал рисовать усы Поттеру на газетной вырезке. Джанин зевнула, прикрыв рот кулаком.       — Тут недалеко бар, — сказал Забини, поднялся, стряхнул с себя усталость, как пыль. — Через пару кварталов. Вы как?       — Я за, — буркнула Джанин.       — Малфой? — спросила Гермиона, поворачивая к нему голову.       Драко потянулся, кивнул медленно, как будто взвешивая не решение, а последствия:       — Ну… раз вы настаиваете. В конце концов, кто я такой, чтобы отказываться от плохого виски?       Кабинет опустел, только запах кофе и старого пергамента всё ещё витал в воздухе. Джанин, Блейз и Драко уже шагали к выходу, их голоса — смесь поддразниваний и ленивых споров о том, в каком регионе огневиски лучше, — эхом отдавались в коридоре.       Гермиона собирала вещи, аккуратно складывая бумаги в стопку, когда Нотт, всё ещё сидевший за столом, тихо сказал:       — Гермиона, подожди. Надо поговорить.       Его голос был низким, почти умоляющим, и она замерла, не глядя на него. Джанин, уже стоявшая в дверях, бросила взгляд на Тео, потом на Гермиону, и её брови слегка приподнялись, но ничего не сказала. Блейз лишь хмыкнул и толкнул Драко в плечо.       — Пошли, Малфой. Грейнджер догонит, — сказал он, и его тон был слишком лёгким, чтобы не насторожить. Драко бросил взгляд назад, но Гермиона уже повернулась к Нотту, и он не стал задерживаться. Дверь за ними осталась приоткрытой, щель едва заметная, но достаточная.       Они прошли несколько шагов по коридору, когда Драко хлопнул себя по бедру.       — Палочка, — буркнул он, больше для себя, чем для других. Джанин закатила глаза, а Блейз лишь пожал плечами.       — Не задерживайся, принцесса, — бросил Забини с насмешкой, и они с великаншей побрели к лифтам переговариваясь.       Драко развернулся, шаги его были быстрыми, почти раздражёнными. Он не любил забывать вещи, это выбивало из равновесия, напоминая, что он не так идеально собран, как хочет казаться. Подойдя к двери кабинета, он уже собирался толкнуть её, но замер.       Сквозь узкий проем доносились голоса — тихие, напряжённые, слишком близкие. Он пригляделся. Гермиона и Нотт стояли почти вплотную. Нотт наклонился к ней, его лицо было таким, будто он несёт на плечах весь мир: глаза, полные боли, брови сдвинуты, губы подрагивают, словно он сдерживает крик. Гермиона смотрела на него, её лицо оставалось непроницаемым.       — …Просто объясни, что происходит, — сказал Нотт, его голос дрожал от едва сдерживаемых эмоций. — Я же не идиот. Ты пропала, теперь объявилась, как ни в чём не бывало. Тебя же отстранили даже без комиссии.       — Нотт, пожалуйста, не надо, — отрезала она, её голос был твёрдым, но с трещиной, едва уловимой. — Не начинай это снова.       Он шагнул ближе, его лицо оказалось так близко к её, что их дыхание, казалось, смешалось. Он почти шептал, и в его голосе была такая мучительная нежность, что Драко почувствовал, как его собственное сердце сжалось.       — Я не могу просто смотреть. Ты делаешь это снова и снова, зачем ты закрываешься? Я просто пытаюсь помочь.       — Мне не нужна помощь. — ответила Гермиона, но её голос всё же дрогнул.       — Правда? Тогда почему Малфой всё ещё здесь? — Нотт выпрямился, его тон стал резче. Гермиона сжала губы, её глаза сверкнули.       — Он полезен, Нотт. И за мной должок.       — Вот как. А мне ты не должна? — Его голос сорвался, и он ударил ладонью по столу, но так тихо, что звук был почти не слышен. — Я был рядом все эти годы, лез с тобой в любую дыру, но ты даже не считаешь нужным объясниться?       Гермиона молчала. Её лицо смягчилось, и она подняла руку, коснувшись его щеки. Её пальцы задержались там, лёгкие, почти невесомые, и она слабо улыбнулась — улыбкой, полной сожаления.       — Тео, я никогда не просила этого, — тихо сказала она. — Мне очень жаль.       Она наклонилась и поцеловала его в щеку, мягко, почти как сестра, но в этом жесте было столько интимности, столько невысказанного, что Драко почувствовал, как его горло сдавило.       Он отшатнулся от двери. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди, а в ней — пожар. Жгучий, яростный, сжигающий всё на своём пути. Ревность, чистая, необузданная, хлынула в него, как яд.       — Чёрт, — прошептал он. Шаги, быстрые, почти панические, когда он рванул прочь.       Он ненавидел это. Ненавидел Нотта — его печальные глаза, его тихую преданность, его проклятую способность быть рядом. Ненавидел Грейнджер — за то, что её голос был таким мягким, когда она говорила, за то, что она вообще умела так говорить. Но больше всего он ненавидел себя — за то, что это так сильно его задело.       Прочь от этого кабинета, прочь от того, что он только что увидел.       Внутри него всё кипело — ярость, боль, унижение, — всё смешалось в один коктейль, который он не мог заставить себя проглотить. Он не знал, что сделает, когда увидит её снова, но одно знал точно: этот момент, этот проклятый поцелуй в щёку, будет преследовать его, пока он не найдёт способ либо уничтожить это чувство, либо сгореть в нём дотла.

***

      Паб был тесным, прокуренным, с низкими потолками и липкими столами, которые пахли пролитым элем. Свет от тусклых магических ламп отбрасывал длинные тени, делая лица сидящих ещё резче, ещё жёстче.       Блейз и Джанин заняли стол в углу, подальше от барной стойки, где пара пьяных клерков спорила о новых налогах на оборотное зелье. Бутылка виски стояла между ними, наполовину пустая, но Драко едва притронулся к своему стакану. Его пальцы сжимали стекло так, что побелели костяшки, а взгляд был прикован к какой-то точке на столе, где пошарпанное дерево было исцарапано чьими-то инициалами.       Они переговаривались о чём-то своём — о какой-то ерунде, о новом главе департамента правопорядка, который, по словам Джен, «носил мантию, как будто его заставили под Круциатусом». Блейз хмыкал, подбрасывая остроты, его голос был ленивым, но с той самой насмешливой искрой, которая всегда делала его таким притягательным. Джанин смеялась, её громкий хохот перекрывал гул паба, но Драко не слышал ни слова.       Его разум был где-то в другом месте, в той проклятой щели приоткрытой двери, где Гермиона касалась щеки Нотта, а тот смотрел на неё, как на единственное, что держит его в Министерстве.       Нотт.       Имя пульсировало в его голове, как мигрень. Драко представлял, как он хватает Теодора за воротник, швыряет его на пол кабинета, как его кулак врезается в его скулу, раз, другой, третий, пока кровь не брызнет на деревянные доски. Он видел, как пинает его, с яростью, с наслаждением. Он хотел, чтобы Нотт корчился, чтобы умолял, чтобы исчез, чтобы перестал быть тем, кто стоит между ним и... И чем? Драко стиснул зубы. Он не хотел заканчивать эту мысль.       Тео был с ней мягким, преданным. А Драко? Драко был собой, тем, кто всегда держал дистанцию, потому что иначе бы сломался. И теперь он платил за это, сидя здесь, в этом вонючем баре, сжимая стакан, пока его внутренности сгорали от унижения.       Дверь скрипнула. Грейнджер и Нотт. Выглядели так, будто ничего не произошло. Гермиона собранная, Нотт со спокойной, почти меланхоличной аурой. Они подошли к столу, и Гермиона тут же заговорила:       — Малфой, ты уже заказал что-нибудь, кроме этого? — Она кивнула на бутылку, будто пыталась разрядить атмосферу.       Драко поднял на неё глаза, и его взгляд был таким холодным, таким острым, что, казалось, он мог разрезать её лицо пополам. Его губы медленно изогнулись в той самой улыбке, отточенной, высокомерной, полной презрения. Он откинулся на спинку и его голос, медленный, почти ленивый, казался отстранённым, хотя каждое слово сочилось ядом.       — Грейнджер, — протянул он, растягивая гласные, будто смакуя. — Прости, я задумался. Пытался понять, как ты умудряешься удержать столько псов на одном поводке.       Её глаза сузились, но она не ответила. Джанин кашлянула, Блейз изменился в лице, но оба промолчали, чувствуя, как воздух сгущается. Нотт, стоявший рядом с Гермионой, вдруг потянулся к столу, взял стакан Драко — тот самый, к которому Малфой едва притронулся, — и сделал глоток. Его движение было небрежным, почти бессознательным, но это было как удар под челюсть.       Ни единый мускул не дрогнул, но внутри всё взорвалось. Кровь ударила в виски, сердце заколотилось так, будто хотело пробить грудную клетку. Это было слишком — этот жест, этот паб. Он не сказал ни слова. Просто встал и не глядя ни на кого, пошёл к выходу. Шаги были твёрдыми, но внутри на грани — ещё секунда, и он бы разбил этот стакан о лицо Нотта.       Гермиона выскочила за ним почти сразу. Не потому, что ей было жаль, не потому, что она хотела объясниться. Нет, она побежала, потому что Драко Малфой всё ещё был её ответственностью, освобождённым под её поручительство, и если он сейчас натворит что-нибудь, это будет её личной проблемой.       — Малфой! — крикнула она, её голос был резким, с ноткой раздражения.       Он замер, как будто её слова ударили по затылку. Медленно, с хищной грацией, повернулся. Серые глаза сверкнули в свете уличного фонаря. В два шага он оказался рядом, схватил её за рукав и, не давая опомниться, толкнул в узкий переулок за пабом. Там, среди мусорных баков и задней двери, где всё пропахло прогорклым маслом, он прижал её к кирпичной стене. Рука упёрлась в стену над её плечом, запирая в ловушке. Расстояние между ними было мизерным, их дыхание почти сливалось, напряжение в воздухе было таким густым, что его можно было потрогать.       — Грейнджер, ты последняя тварь. Одна из худших, что я знаю, — прошипел он, его голос был низким, почти рычащим, каждое слово — как плевок. — Злобная, использующая всех, кто попадется тебе под руку. В тебе нет ни грамма достоинства, ни грамма чести.       Она смотрела на него, глаза оставались спокойными, но в них мелькнула искра — не страх, не гнев, а что-то, что он не мог разобрать. Она молчала, и это молчание только подливало масла в огонь.       — Каждое слово, что вылетает из твоего рта — ложь, — продолжал он, голос дрожал от ярости, но он не повышал тона, каждое слово было чётким, осознанным. — Наглая, бесстыжая ложь. Тебе не жаль Нотта? Нет? Хрен с ним, с Ноттом, ты вообще чувствуешь хоть что-то? Хоть к кому-нибудь?       Она слегка приподняла брови, и спросила тихо, с едва уловимой насмешкой:       — Ты подслушивал?       — Нет, блядь, Грейнджер, я не подслушивал, — рявкнул он, — Я вернулся забрать палочку. И этого было достаточно. Чтобы вспомнить, кто ты.       Он смотрел на неё, его грудь вздымалась, а в глазах была буря — ярость, боль. Она не отводила взгляд, пока воздух между ними не стал почти осязаемым, как электрический разряд. Их лица были так близко, что он видел каждую ресницу, и это только усиливало гнев, потому что даже сейчас, даже в этот момент, он не мог перестать подмечать каждую деталь в её лице.       Она не отводила взгляд, не пыталась вырваться, и это злило ещё больше. Он хотел, чтобы она кричала, спорила, ударила его, сделала хоть что-нибудь, чтобы он мог ответить, чтобы это чувство, раздирающее изнутри, нашло выход. Но она просто стояла, и её молчание было хуже любого оскорбления. Как будто она знала, что он на грани, и ждала, что сорвётся.       Он наклонился ближе, готовый выплеснуть новую порцию концентрированного яда, но Грейнджер прервала его. Резко подалась вперёд, её рука схватила его за лацкан куртки, и их губы соприкоснулись.       Это не было нежно. Не было красиво. Это был злобный, жестокий поцелуй. Как будто она хотела заткнуть его, наказать, поставить на место. Её губы врезались с такой силой, что он невольно дрогнул. Пальцы сжимали его рукав, тянули к себе, и в этом движении было что-то отвратительно властное, почти беспощадное. Зубы задели его нижнюю губу, не до боли, но достаточно, чтобы дыхание сбилось, а в голове взорвался хаос.       Драко замер. Разум, который секунду назад был полон ненависти, вдруг опустел, будто кто-то выключил свет. Его руки, всё ещё поднятые — одна на стене, другая на её локте, — повисли в воздухе, как будто он забыл, что с ними делать. Глаза, широко распахнутые, смотрели на неё, но он не видел ничего, кроме её лица, её закрытых век, её ресниц, которые чуть дрожали.       Это длилось секунды, но для него — вечность. Её вкус — горький, нежеланный, — врывался в него, как удар тока, и он не знал, что с этим делать. Он должен был оттолкнуть её. Должен был рявкнуть. Но тело отказывалось слушаться, и всё, что он мог, — это стоять, как идиот, пока она целовала его. Пока её губы двигались против его желания, сжигая дотла.       Она отстранилась так же резко. Её рука всё ещё сжимала его запястье, и в её взгляде было что-то, что он не мог разобрать — не триумф, не сожаление, а что-то, что делало его ещё более потерянным.       — Что... — выдавил он — голос хриплый, почти сломленный, и это было всё, что он смог сказать. Лицо пылало. Впервые за годы он чувствовал себя совершенно беззащитным, как будто она только что сорвала с него кожу, освежевав одним движением.       Гермиона отпустила его, лицо стало непроницаемым, но уголки её губ чуть дрогнули — не улыбка, а что-то, что могло ею стать. Она ничего не сказала.       Драко сжал кулаки, и сделал шаг назад, давая себе дистанцию, спина наконец упёрлась в стену. Он хотел что-то сказать, что-то, что сотрёт этот момент, но его горло было пережато, а слова не шли. Вместо этого он просто развернулся и пошёл прочь. Его шаги были быстрыми, нервными, как будто он убегал от неё, от себя, от того, что только что произошло.       Гермиона осталась стоять. Рука медленно опустилась, а взгляд был прикован к спине, пока он не исчез за углом.

***

      Её кабинет был похож на склад забытых вещей. Воздух спёртый, пропитанный старой бумагой, пылью и чем-то неуловимо металлическим, как будто где-то в углу прятался заржавевший артефакт. Высокие стеллажи, забитые папками и свитками, тянулись к потолку, загораживая свет от единственного окна. Два стола стояли напротив друг друга: стол Грейнджер у окна, хаотичный, весь перевернутый, и стол Драко у стены напротив — пара пергаментов, перо и ничего лишнего, как будто он не собирался задерживаться здесь надолго. Камин в углу тлел, но тепла от него было мало, и в помещении висела сырость, которая, казалось, пропитывала всё, включая настроение.       Драко сидел за столом, лениво листая какой-то отчёт, но его мысли были где угодно, только не в строчках. Пальцы сжимали перо чуть сильнее, чем нужно, а взгляд то и дело скользил к пустому столу.       Где эта стерва?       Эта мысль была как кислота, медленно разъедающая изнутри. Вчерашний поцелуй — её поцелуй — всё ещё горел на его губах, как проклятие, которое он не мог стереть. Он презирал её за это. За этот грязный ход, который он не мог ожидать. За то, как она ворвалась в его пространство, сорвала чеку, а потом просто стояла, глядя на него с этим невыносимым спокойствием. Но больше всего он презирал себя — за то, как тело предало его, за то, как он замер, как идиот, не в силах ни ответить, ни оттолкнуть.       Дверь скрипнула, и в кабинет вошли авроры. Джанин заполнила пространство своей массивной фигурой и громким голосом, бросив на стол Драко тяжёлую стопку папок, от чего тот слегка дрогнул. Блейз с ленивой грацией облокотился на стеллаж, а Нотт молча занял место в углу, уткнувшись в свои записи, но его взгляд был тяжёлым, будто он тоже нёс груз вчерашнего вечера.       — Ну, Малфой, — начал Блейз, его голос был лёгким, но с той самой насмешливой искрой, которая всегда предвещала подвох. — Что это вчера было, куда ты рванул? Грейнджер тебя так допекла?       Драко фыркнул, не поднимая глаз с пыльных папок. Его лицо было маской холодного равнодушия, но внутри он сжал зубы так, что челюсть заныла.       — Забини, если тебе так интересно моё расписание, найми секретаря, — бросил он, его тон был сухим, почти скучающим.       Блейз хмыкнул, явно не купившись, но не стал давить. Джен, сохраняя тактичное молчание, раскрыла одну из папок, её голос гулко отдавался в тесном для них всех кабинете:       — Так, слушайте. Меловые шахты — это ад. Они есть в каждом графстве Англии, от Корнуолла до Нортумберленда. Плюс Шотландия. Уэльс, Кент, Йоркшир, Дербишир, чёрт, даже какие-то заброшенные ямы в Ланкашире. И это только те, что задокументированы. Домовики могут аппарировать на такие расстояния, что круг поиска — вся Британия, если не больше. Нам нужен способ сузить список, иначе мы будем рыться в этом до следующего века.       Драко слушал вполуха, перо чертило бессмысленные линии на полях пергамента с водяными знаками Министерства.       Дверь снова скрипнула, и в кабинет вошла Грейнджер. Медленно, с достоинством. Мантия колыхнулась, волосы собраны в аккуратный пучок, но несколько прядей выбились, падая на шею, и Драко, к своему ужасу, заметил это.       Она не посмотрела на него. Ни единого взгляда. Просто прошла к центру комнаты, её шаги были уверенными, но в них было что-то, что он не мог не уловить — лёгкая, почти незаметная напряжённость.       Она подошла к Блейзу, коснулась его локтя и отвела в сторону, что-то шепча. Её голос был тихим, но Драко уловил обрывки — что-то о приоритетах, об архиве. Он сжал перо так, что оно хрустнуло и переломилось пополам, но его лицо осталось непроницаемым.       «Сука» — как мантра, как способ удержать себя от того, чтобы не вскочить и не швырнуть что-нибудь в стену.       Гермиона закончила говорить с Блейзом и, как будто нарочно, начала медленно обходить кабинет. Её движения были неспешными, почти провокационными, как будто она знала, что он следит за ней. Остановилась у его стола, повернулась к нему спиной и облокотилась на край, скрестив руки. Её мантия слегка задралась, открывая край ботинка, и Драко почувствовал, как его горло сжалось. Она была так близко, что он ощущал её запах вперемешку с духами. Жжённый можжевельник и сталь.       Губы сжались в тонкую линию, и он заставил себя смотреть в открытые документы, хотя буквы расплывались перед глазами. Он не даст ей этого удовольствия.       Нотт, сидевший в углу, листал записи, его лицо было спокойным, почти безразличным, но в его молчании было что-то, что бесило ещё больше. Теодор вдруг поднял голову, его взгляд скользнул по Драко, холодный и отстранённый, как будто он смотрел на пустое место. Он бросил, почти между делом:       — Малфой, ты работаешь или просто пялишься в стол?       Фраза была лёгкой, небрежной, необдуманной, но для Драко она была как удар в солнечное сплетение.       Он медленно поднял голову и его голос, когда он заговорил, был низким, почти ленивым, но каждое слово сочилось презрением:       — Нотт, — протянул он, растягивая гласные, как будто смакуя его имя. — Прости, я плохо слышу тебя из под юбки Грейнджер. Попробуй высунуть оттуда голову и повторить ещё раз, громче, чтобы мы все тебя расслышали.       Тео сжал губы, но он не ответил, как будто слова Драко не стоили его внимания. Гермиона повернулась, её взгляд наконец скользнул по Малфою: холодный, почти равнодушный, как будто она смотрела сквозь него. Ничего не сказала, просто выпрямилась и отошла к своему столу.       Время тянулось мучительно медленно, как остывший сироп по стенке кастрюли. Карта, развёрнутая на полу, уже начала терять первозданный вид — края загнулись, кое-где проступили пятна от чернил и пальцев. Они вставали, снова садились на корточки, делали пометки, замеряли расстояния между шахтами, урочищами и магловскими дорогами. Всё было напрасно — беспорядочные цифры, географические выкладки, формальные вычисления. И с каждой минутой напряжение росло.       Первым не выдержал Забини.       — Грейнджер, это бред. Мы будем перебирать их вечность. У тебя есть идеи? Я понимаю, что ты не можешь сказать или не хочешь, но дай хоть что-то, хоть какую-то подсказку. Гермиона прикрыла лицо ладонями и застонала. Голос едва просочился сквозь пальцы.       — Да не знаю я, Блейз.       Нотт поднялся и склонился над картой, сдвинул носком ботинка несколько свитков, посмотрел, как линии маршрутов упираются в ничто, — и скрестил руки на груди.       — Так, фактически в любое из этих мест, даже в самое отдалённое, может кто-то попасть. Даже магглы. Они вечно лазят по горам со своими рюкзаками. Но... — он провёл языком по сухим губам, взгляд его метнулся к Гермионе, — Что если посмотреть в реестре частных территорий? Закрытых для посещения. Зарегистрированные, приватизированные в последние годы?       Она словно ожила. Слегка выпрямилась, руки упали на колени. Голос её обрел тонус, которого не хватало весь день.       — Есть данные на руках?       — Нет, надо подавать запрос. Но я могу надавить на кое-кого из отдела экономического контроля, думаю, это не такая большая проблема. Вряд ли мы привлечём особенное внимание.       — Хорошо. Это уже что-то. Тогда на сегодня всё?       Джанин и Блейз переглянулись. Между ними проскочило молчаливое согласие.       — Ладно, с меня достаточно. Я пошёл обедать. Джен?       — Да, пойдём.       Нотт остался стоять, чуть задержался, как будто не решался уйти. Он колебался. Наконец, он пожал плечами — будто самому себе — и уже в дверях бросил через плечо:       — Гермиона, я сделаю, что смогу, ладно? Просто… не лезь на рожон.       Его взгляд, откровенно направленный на Драко, был более чем красноречив. Малфой, с остывшей кружкой кофе в руке, закатил глаза так демонстративно, что в другом месте это бы выглядело как гримаса дурного актёра на подмостках.       — Драматург хренов, — пробормотал в кружку и шумно отхлебнул.       Они снова остались вдвоём. Как когда-то. Бумаги вяло шевелились от декабрьского сквозняка, будто пытались сбежать из этого проклятого кабинета. Тишина между ними была густая, обволакивающая, Драко чувствовал, как она липнет к коже. Он откинулся на стуле. Взгляд впился в Грейнджер. Она сидела перебирая бумаги, но её пальцы двигались слишком медленно, выдавая фальшь.       — Я удивляюсь, — сказал он наконец, голос — почти спокойный, наигранно удивленный. — Как ты всё ещё находишь, кем манипулировать?       Её глаза даже не поднялись.       — Закончи, если хочешь. — сухо бросила она.       — Скажи честно, я не осуждаю, правда. — процедил он. — Тебе ведь приятно, да? Держать на коротком поводке — меня, Нотта. Тянуть, отпускать. Толкать, потом тянуть обратно. Ходишь, строишь из себя мученицу, а на деле — просто расчётливая сука, которая использует всех, кто под руку попадётся.       Гермиона замерла. Её спина напряглась, пальцы сжали пергамент так, что он смялся. Она медленно подняла подбородок, и её глаза, обычно спокойные, теперь горели. Не просто гневом — чем-то глубже, чем-то, что она держала взаперти слишком долго.       — Что ты сказал? — её голос был тихим, но в нём чувствовалась угроза.       Драко усмехнулся, но улыбка вышла кривой, почти болезненной. Он встал, обошёл стол, приближаясь к ней.       — Ты даже не морщишься, когда подминаешь под себя людей, правда? — Он остановился в шаге от неё, его голос стал ниже, почти шипящим. — Тебе плевать, Грейнджер. Плевать на всех.       Её лицо побледнело. Она медленно поднялась, отодвигая кресло, шагнула к нему, сокращая расстояние, и её голос, когда она заговорила, был таким резким, что Драко невольно дрогнул.       — Ты хоть раз в жизни задумывался, прежде чем открывать рот? — шипела от ярости, которая, казалось, вот-вот разорвёт её изнутри.       Драко собирался ответить, но она не дала ему шанса. Её голос не сорвался, нет. Напротив стал жестче, отчётливее. И каждое слово ударялось о него, оседая где-то в недрах черепной коробки.       — Знаешь, на чём специализируется Нотт? — Она ткнула пальцем в сторону двери. — Он тенемант, проклятолог, если угодно. Мы работали вместе годами. Ели из одной тарелки, делили последнюю сигарету на двоих, мёрзли под одним спальником. Он знал обо мне всё. Нотт — единственный, кто был со мной, когда я казнила жену Долохова. Потому что он не спрашивал, не осуждал, потому что знал — знал, что оставлять её в живых нельзя. Не с тем, что она носила в утробе. И знаешь, когда я узнала, что убила не просто какую-то беременную испанку? — Её голос дрогнул, но она не остановилась. — Когда Долохов явился в Мельбурн. К моей семье. Сжёг их заживо. Защитные чары во дворе дома сработали, но мы добрались слишком поздно. Когда мы переступили порог, от тел остались только тлеющие угли, а Антонин просто ждал в холле, сидя в кресле моего отца. Он пришёл не за мной, нет. Он пришёл, чтобы кинуть мне мою же монету.       Она замолчала, её грудь тяжело вздымалась, а глаза лихорадочно блестели, но даже тогда Грейнджер не позволила ни одной слезинке упасть. Драко смотрел на неё, и впервые за всё время его язвительность, его броня — всё рассыпалось. Он чувствовал, как его горло сжимается, как слова, которые он хотел бросить ей в лицо, застревают где-то внутри.       — Я не успела, замешкалась, — продолжила она, её голос стал тише, но в нём была такая боль, что Драко захотелось отвести взгляд, но он не мог. — Нотт сделал это. Он опередил меня, всего на миг. Разомкнул круг. А ты? — Она шагнула ближе, её лицо было так близко, что он видел каждую трещину в её взгляде. — Ты стоишь тут и смеешь говорить, что мне плевать? Да я каждый день живу с этим, Малфой, по локти в крови. Каждую ночь я вижу их лица. И я делаю то, что делаю, чтобы никто другой не заплатил такую цену. Я годами вырезала Пожирателей, складывала их, как дрова, пока этот костёр не добрался до моего собственного дома.       Тишина, последовавшая за её словами, была оглушительной. Драко смотрел на неё, и впервые он видел не Грейнджер — не ту, к которой привык, не ту, что раздражала непроницаемостью. Он видел женщину, которая была сломана, раздавлена, но всё ещё держалась, потому что у неё не было выбора.       Он хотел что-то сказать — что угодно, чтобы заполнить эту тишину, чтобы унять это чувство, которое разрывало его изнутри. Но голос предал.       Гермиона отвернулась, её плечи опустились, как будто весь гнев, вся ярость вытекли из неё, оставив только пустоту. Она подошла к своему столу, взяла пергамент, но её пальцы дрожали, и лист выпал из них, медленно опустившись на пол.       — Уходи, Малфой, — сказала она, не глядя на него. Её голос был беззлобным, почти мёртвым. — Просто… уходи.       Он не двинулся с места. Разум кричал, чтобы он развернулся, чтобы ушёл, чтобы оставил её с её болью, но ноги не слушались. Он смотрел на неё — на её сгорбленную спину, на выбившиеся пряди волос, на её дрожащие пальцы — и впервые за всё время почувствовал, что ненавидит не её. Он ненавидел себя. За то, что довёл до этого. За то, что не видел, отказывался замечать. За то, что даже сейчас не знал, как это исправить.       — Гермиона… — начал он, но его голос был хриплым, почти чужим.       — Не смей, — отрезала она. — Не смей называть меня так. Уходи.       И он ушёл. Медленно, как будто каждый шаг отнимал у него силы. Дверь за ним закрылась, и он остался один в коридоре. Он посмотрел на правую руку, всё ещё дурно заживающую. Она вдруг заболела сильнее, словно даже браслет, впаянный где-то глубоко под кожей, осуждающе сжался.       Впервые он не знал, что делать с правдой, которую она ему бросила. Подавился ей, словно костью, застрявшей в глотке.