Там, где кончается страх.

Гарри опять взорвал Северусову лабораторию. На этот раз — безумной попыткой улучшить зелье крови. И когда Северус нашёл его среди обугленных котлов и валяющихся ингредиентов, терпение его лопнуло. Он не закричал. Он не сорвался. Он только тихо сказал: — За это, Поттер, ты заплатишь. И в его голосе было такое обещание, от которого у Гарри пересохло в горле… но тело отозвалось жаром. Позже, в спальне, Северус приказал Гарри встать на колени. — Руки за спину, — холодно сказал он. — Не двигаться без разрешения. Гарри подчинился, дрожа от предвкушения. Северус обошёл его, наблюдая. — Сегодня я напомню тебе, кому ты принадлежишь. Он щёлкнул пальцами — и в его руке появилась тонкая плеть. Первый удар был резким. По ягодицам — звонкий хлопок. Гарри вздрогнул, стиснув зубы, но не пошевелился. Второй. Третий. Четвёртый. Полосы тепла разрастались по его коже. Северус шлёпал его методично, размеренно. И каждый удар был требованием: “Запомни.” И каждый стон Гарри был ответом: “Я твой.” Когда кожа на его ягодицах покраснела, когда дыхание стало рваным, Северус отбросил плеть. Поднял Гарри за волосы. Притянул к себе. Поцеловал грубо, властно, вбирая его стоны. — Готов быть наказан до конца? — прошептал он в его губы. — Да, — прохрипел Гарри. И тогда Северус толкнул его на кровать. Без лишней подготовки, без медленных ласк, Северус вошёл в него резким, глубоким движением. Гарри застонал, выгибаясь под ним. Северус держал его за бёдра, за запястья, не давая двигаться. И двигался сам — сильно, безжалостно, вбивая в него каждое слово: — Мой. Толчок. — Только мой. Толчок. — Навсегда. Гарри стонал, терялся в жаре и боли, которые сливались в блаженство. И когда Северус почувствовал, что Гарри на грани, он замедлился. Поднял его за волосы, заставляя смотреть в глаза. — Скажи, кому ты принадлежишь. Гарри, весь дрожащий, простонал: — Тебе. Всегда тебе. И тогда Северус в последний раз толкнулся глубоко — и они сорвались вместе. Гарри рухнул на кровать, обессиленный. Северус склонился над ним, тяжело дыша, целуя вспотевший лоб. — Мой идиот, — прошептал он. Гарри слабо улыбнулся: — Твой. Всегда. И в этом было больше истины, чем в любых клятвах. Потому что их тела, их души, их сердца уже были навсегда переплетены.