Белоснежка Хогвартса

Отработки закончились неделю назад. Большой зал гудел, словно огромный живой организм. Сотни голосов сливались в многоголосый гул, столы ломились от еды, а парящие под заколдованным потолком свечи бросали тёплый свет на лица, золотя волосы и отражаясь в бокалах, тарелках, глазах. Запахи сливочного пюре, душистых булочек, мяса с пряными травами и тёплого тыквенного сока создавали уютную иллюзию мира, где всё хорошо. Где безопасно. Арья сидела на краю стола Гриффиндора, рядом с Джинни, стараясь быть частью этого уюта, пусть даже притворной. Она ела медленно, маленькими кусочками, осторожно, будто опасалась потревожить хрупкий покой, который сегодня — впервые за долгое время — казался настоящим. Никто не шептался за её спиной. На уроках было тихо. Даже Снегг, проходя мимо, ограничился резким взглядом — и не сказал ни слова. Было почти… спокойно. — Хочешь добавить сливок в тыквенный сок? — тихо спросила Джинни, протягивая кувшин. Арья чуть улыбнулась — сдержанно, но искренне: — Нет, спасибо. Он и так хороший. — Ты изменилась, — сказала Джинни, откусывая кусочек пирога. — Стала… тише. Но как будто крепче. Внутри — как будто сталь появилась. Арья не ответила. Но слова оставили след. Быть может, в этом и была её магия — ковать силу из боли, превращать унижение в броню. Пусть никто этого не видит. Пусть считает, что она просто молчит. Потому что если говорить начнёт — она может не выдержать. Вокруг звучали разговоры, смех, звон ложек. Тепло от еды и присутствия рядом Джинни немного согревало изнутри. Арья уже почти позволила себе поверить, что сегодня пройдёт без боли. Почти. Сначала она услышала странный смешок. Один, второй — будто кто-то не удержался от тихого веселья. Где-то левее. Потом — чуть громче: — Смотри, сработало! И — знакомый голос. Джордж. Арья напряглась, но не обернулась. Сделала глоток сока. Почувствовала, как по губам прошёл тонкий холодок. Затем — лёгкое покалывание в горле. Что-то не так. Воздух вокруг будто стал гуще, липкий, тягучий, как мед, которым не можешь надышаться. Внезапно — резкий щелчок в ушах. Дыхание сбилось. Сердце замерло. Она отложила ложку, приложила руку к животу — и поняла, что пальцы дрожат. А потом всё случилось сразу. Жжение. Сначала на губах. Потом на коже шеи, рук, словно кто-то водил по ней огнём. Волосы — её белоснежные, невесомые, почти прозрачные волосы — начали дымиться. — Арья?! — вскрикнула Джинни. — Что с тобой?! Арья вскочила, не чувствуя ног. Кубок опрокинулся, тыквенный сок пролился на скатерть, стекающий по её пальцам, теперь уже темнеющим на глазах. Кожа покрывалась пятнами — будто обугливалась, чернела, шелушилась, словно внутри разгоралась лихорадка. Раздались крики. — Её кожа! Это что — заклинание?! — Она горит! — Это проклятие! Слова, голоса, взгляды — всё сливалось в один гул, в громовое “смотри на неё!”. Она не понимала, что происходит. Только паника, страх и желание исчезнуть. Исчезнуть сейчас. Но в тот момент, когда всё казалось на грани обморока, чья-то рука крепко схватила её за плечо. — Не двигайся, — прошептала Джинни, сжав её руку. — Это вредилка. Это они. Ты ничего не сделала. Она держала Арью, будто прикрывая собой от взглядов. И это было единственное, что удерживало Арью от того, чтобы закричать. Фред и Джордж делали вид, будто они тут ни при чём. Болтали о фейерверках, смеялись, жевали как ни в чём не бывало. Но не успели они произнести ещё и слова, как в зал ворвалась ледяная тишина. Голос профессора МакГонагалл прорезал её, как лезвие: — Кто это сделал? Все замолчали. Только Арья тяжело дышала, прижимая ладони к телу, которое снова становилось её — но теперь обожжённым, уязвлённым. Униженным. — Это они, — сказала Джинни. Не дрожащим, не испуганным — грозным голосом. — Я видела. Они что-то подсыпали в её кубок. Фред попытался было усмехнуться: — Ну это уже смешно… — Мы ничего не… — Молчать, — отрезала МакГонагалл, как удар хлыста. — Кабинет директора. Немедленно. Близнецы вскочили, пытаясь сохранить лицо, но их уверенность осыпалась, как пыль. А Арья… больше не слушала. Она стояла, дрожа, с болью под кожей, и смотрела на лица. Кто-то прятал глаза. Кто-то смотрел с жалостью. Кто-то — с отвратительным, липким любопытством. Только Джинни держала её за руку — до конца. Когда мадам Помфри подбежала и бережно увела её из зала, в ушах стоял гул. Слов больше не было. Только взглядов — тысячи. И всё, чего Арья хотела — исчезнуть. Превратиться в дым и раствориться. Но когда они дошли до двери, она подняла голову. Слёзы стояли в глазах, но не текли. Ни один мускул на лице не дрогнул. Вы хотите, чтобы я сломалась? — подумала она. — Не сегодня. И не здесь. Когда двери Большого зала закрылись за ними, шум, крики и взгляды остались позади — но не ушли. Они продолжали звучать в голове, словно эхо, от которого не скрыться. Внутри всё ещё дрожало. Тело казалось чужим, натянутым, как тонкая нитка, готовая вот-вот оборваться. Арья шла, не замечая ни пола под ногами, ни слов, которые кто-то шептал ей на ухо — возможно, мадам Помфри. Возможно, Джинни. Она не была уверена. Боль уже не жгла кожу — она жгла глубже. Там, где никто не мог наложить повязку. Больничное крыло встретило  их тишиной. Не тишиной покоя, а тишиной пустоты — в ней не было сочувствия, только пространство, где всё напоминало стерильную безразличную луну за окном. Треск свечей, шелест бинтов, плеск зелья в склянке — всё казалось громким. Мадам Помфри говорила тихо, как будто боялась ранить голосом. — Бедняжка… такая уязвимая кожа… они ведь знали, что она альбинос… Слово прозвучало, как диагноз, как приговор. Арья услышала его, как всегда — не впервые. Альбинос. Слово-ярлык. Не имя. Не личность. Её уложили на кровать, осторожно прикасаясь, обрабатывая ожоги мягкими движениями, и всё же каждое касание отзывалось жжением. Ожоги налились болезненным, багрово-розовым цветом, особенно ярко выделяясь на белизне рук и плеч. Она лежала, не шевелясь, словно боялась, что любое движение заставит кожу треснуть. И всё же — боль была не самой страшной. Страшнее было то, как много людей ничего не сделали. Теперь вы не просто видите, что я не такая. Теперь это буквально написано на мне. Она стиснула зубы, чтобы не закричать. Чтобы не заплакать. Чтобы просто дожить до утра. — И это только начало учебного года… — пронеслось у Арьи в голове. И вдруг — мягкий стук. Дверь приоткрылась. — Можно войти? Это была Джинни. Румяная, взволнованная, с термосом в руках. Она шагнула внутрь и немного смутилась, как будто не была уверена, можно ли вообще быть здесь — с ней. С такой. — Я… я принесла тебе чай, — сказала она неловко. — Ромашка и мята. Мадам Помфри разрешила. Она поставила термос на тумбочку и села рядом, не заглядывая в глаза. — Их отстранили, — добавила Джинни чуть тише. — Фреда и Джорджа. На неделю. МакГонагалл… она была в ярости. Но… мне кажется, этого мало. Они знали. Они ведь знали, что у тебя кожа особенная. Что ты не можешь, как другие. Арья молчала. Лишь чуть заметно качнула головой. — Это… не сотрётся, — прошептала она, поднимая руку. — Даже если заживёт — останется. А если не на коже, то вот… — она приложила пальцы к виску. — Тут. Джинни посмотрела на след ожога — и не отвела глаз. — Может, и не сотрётся, — тихо сказала она. — Но это не стыд. Это — след от того, что ты выстояла. Они хотели унизить, а ты осталась собой. Они смеялись — а ты всё ещё здесь. Смотришь в лицо всему этому. Арья неожиданно почувствовала, как что-то сжимается в груди. От тепла. От чужой стойкости. Оттого, что хоть один человек в этом замке действительно видит её. — Спасибо, — прошептала она, едва слышно. Джинни улыбнулась — не натянуто, не из вежливости. Настоящей, простой, чистой улыбкой. Она поправила плед на ногах Арьи, не сказав больше ни слова, и тихо вышла, оставив после себя лёгкий аромат чая и что-то похожее на… надежду. Минут через десять, когда тишина снова накрыла её с головой, дверь открылась во второй раз. Шаги — ровные, собранные. Арья узнала их сразу. Гермиона. Она вошла, прижимая к груди тонкую тетрадь и баночку с зелёным кремом. На лице — не уверенность, не сочувствие… что-то глубже. Почти вина. — Привет, — сказала она, тихо, но твёрдо. — Я… тоже хотела заглянуть. Арья приподняла бровь, удивлённо. — Я не пришла сразу, — продолжила Гермиона, подходя ближе. — Не потому что мне всё равно. Просто… иногда, когда по-настоящему страшно за кого-то, не знаешь, что сказать. И молчишь. А потом злишься на себя за это. Она села на край кровати. Глаза её были серьёзны. Почти взрослые. — Знаешь, Арья… иногда мне кажется, что весь Хогвартс смотрит только на тех, кто громко смеётся или нарушает правила. А те, кто просто терпит — становятся невидимыми. Ты молчишь, и они не видят. Им проще думать, что если ты не жалуешься — значит, тебе не больно. Она сжала тетрадь в руках. Голос чуть дрогнул. — Но мы с Джинни видим. Мы знаем. И нам не всё равно. Арья смотрела на неё — и впервые за долгое время не чувствовала себя одинокой. Не странной. Не чужой. Просто — увиденной. — Странно, — выдохнула она, с больной усмешкой. — Обычно никто не заступается. — И всё же мы здесь, — сказала Гермиона мягко. — И это уже что-то.