Белоснежка Хогвартса

Школьный коридор гудел от голосов, как пчелиный улей. Кто-то смеялся, кто-то жаловался на домашку, кто-то спорил о квиддиче — Хогвартс жил своей обычной жизнью. Только не Арья. Она шла медленно, стараясь не зацепиться плечом о стену. Каждый шаг отзывался болью — не физической, а какой-то глубже: тугой, ноющей, щемящей. Под бинтами кожа ещё не до конца зажила. Обожжённая, вспухшая, в первый день покрытая волдырями. Её пальцы поначалу даже не сгибались — мадам Помфри сказала, что ей повезло, что зелье восстановления кожи сработало. Ей повезло. Повезло, что остались только ожоги. А всё — из-за тыквенного сока. Она помнит этот момент с пугающей ясностью. Как поднесла бокал ко рту. Как странно щипнул нос лёгкий запах серы, но он смешался с пряностями — она не обратила внимания. Первый глоток — всё в порядке. Второй — жжение. И вдруг вспышка. Пламя. Тонкие струйки дыма, поднимающиеся от её кожи. Крик. Она не плакала тогда. Даже когда лежала в крыле и её пальцы были чёрные от ожога. Даже когда боль была такая, что не могла говорить. Но сейчас — сейчас ей хотелось кричать. И как назло, именно в этот день, именно в этот момент, в этом проклятом коридоре — она увидела их. Фред и Джордж Уизли. Весёлые, громкие, довольные. Как всегда. Они заметили её первыми. — О, а вот и мисс «пожарная тревога», — усмехнулся Джордж, подходя ближе. — Ну как руки? Пахнут жареным? — Фред  тоже усмехнулся, будто это было остроумно. Он закинул за спину апельсиновую кожуру и облокотился о стену. Арья остановилась. Сердце грохотало, будто кто-то гнал молот по груди изнутри. Но её лицо оставалось холодным. — Извиниться не хотите? — спросила она, глядя им в глаза. Фред сделал вид, будто задумался. — Хмм… за что именно? За то, что мадам Помфри устроила скандал и теперь нам запрещено даже близко подходить к лабораторным ингредиентам? — Или за то, что у нас конфисковали ВСЁ, — подхватил Джордж. — Все вредилки! Даже зубастые конфеты и шепчущие шарики! — А ты, между прочим, сама полезла в наш сок. — Фред усмехнулся. — Мы просто экспериментировали. Не на тебе. Арья вскинула голову. Её глаза– алые, как рубины — горели. — Я не полезла в ваш сок, — тихо сказала она. — Это был мой бокал. Вы знали. Вы всегда знаете. — Ты драматизируешь, — отмахнулся Джордж. — Да, был порошок. Ну и что? Мы его сто раз пробовали сами — максимум лёгкое покалывание. — У меня ожоги, — Арья шагнула ближе. — ОЖОГИ. Третьей степени, Уизли. Я провела два дня в больничном крыле, не чувствуя пальцев. Я думала, что не смогу больше писать. Я думала, что у меня сгорит кожа. — Эй, не надо вот этого театра, — буркнул Фред, но уже не так уверенно. — Это… это просто пошло не так, — пробормотал Джордж, но виноватым он не выглядел. — «Просто пошло не так»? — голос Арьи задрожал, но она не позволила себе сломаться. — Вам весело. Всегда было весело. Когда вы подливали зелёную краску в мою мантую, когда приклеили мою сумку к столу, когда называли меня «призрак», «ледышка», «альбиносочка» — всё ради смеха. Всё ради веселья. Только мне почему‑то всё время было не смешно. Она сделала вдох, глубокий, чтобы не задохнуться от гнева. — Это не просто вредилки. Не просто шутка. Это травля. И если вы этого не видите — то я вас даже не жалею. И она пошла прочь. Не бегом, не рывком — медленно, гордо, с прямой спиной. Ни один ученик в коридоре не посмел ей преградить путь. Фред и Джордж молчали, ошарашенные неожиданной яростной тирадой. Позади раздался голос одной из старшекурсниц: — Вы это серьёзно сделали? Но близнецы промолчали. Только переглянулись, усмехнувшись, будто наблюдали за нелепым клоуном. Арья шла вдоль стены, чувствуя, как каждый шаг будто отдаётся эхом в груди. Пальцы под бинтами дрожали — не от боли, от злости. Или нет… от чего-то другого. От горечи. От бессилия. От того, что весь Хогвартс, казалось, смотрит мимо неё. Что даже после всего — никто из них, даже преподаватели, не спросил: а что с ней? Никто, кроме мадам Помфри, и то — из профессионального долга. Она свернула за угол, собираясь спуститься по лестнице, как вдруг… Тишина. Не обычная, уютная, как в библиотеке. А резкая, как после громкого звука. Тишина, которая давит, как под водой. Все разговоры, все шаги — будто вырезало. И этот холод — непонятный, липкий, как в подземельях Снейпа, но более… живой. Арья остановилась. А потом — крик. Он разнёсся по коридору, высокий, дрожащий, будто у кого-то под ногами треснула земля: — ПЕТЕР! ПЕТЕР, ОН НЕ ДВИЖЕТСЯ!! Эхо оттолкнулось от стен. Арья замерла, а затем рванулась вперёд, навстречу толпе, которая уже сбегалась на звук. Сердце колотилось где-то в горле. В самом центре, на полу у стены, лежал ученик. Его глаза были широко распахнуты — мутные, стеклянные, не моргающие. Руки вытянуты вперёд, будто он пытался закрыться. Лицо застыло в выражении ужаса, которое невозможно было сыграть. Это был Питер Вудли, третьекурсник из Пуффендуя. Он не шевелился. Совсем. Он не дышал. Он был каменный. Настоящая статуя. — Он же только что разговаривал со мной… — прохрипел мальчик рядом, бледный, будто полутруп. — Он… он что, умер? — Нет… — выдохнула старшекурсница, трясущимися руками закрывая рот. — Он… он окаменел… Толпа шумела, кто-то начал всхлипывать. Фред и Джордж, пробравшиеся сквозь школьников, притихли. Даже они — вечно уверенные, насмешливые, раскованные — сейчас стояли молча. Джордж сглотнул. Фред на мгновение отвёл взгляд, будто не хотел видеть, что именнопроизошло. — Все немедленно по своим кабинетам! — раздался властный, раскатистый голос профессора Макгонагалл, когда она появилась из-за поворота. — Преподаватели уже оповещены. Никто, слышите, НИКТО, не должен оставаться один! Никаких перемещений без сопровождения учителя! Все разойтись! Ученики начали отступать. Некоторые — плакали. Кто-то обнимал друзей. Арья не двинулась с места. Она стояла чуть в стороне, и смотрела. На Питера. На его глаза, застывшие в вечном ужасе. На руки, в которых застыл последний инстинкт — спастись. Но от чего он пытался спастись? Она не знала. Но чувствовала. Что-то здесь было. Что-то злое. Что-то, что скользило в тени. Что-то, что Хогвартс ещё не узнал — но оно уже наблюдало. Арья сжала пальцы. Ей было страшно. Глубоко, до костей страшно. Но в этом страхе не было паники. Он был знаком. Привычен. Такой же, как в те ночи, когда она пряталась от чужих взглядов, от подлых слов, от проделок Уизли. Только теперь — это было больше, чем подлость. Это было зло. Питер стал первым. Но Арья знала — не последним.    Ночь в Хогвартсе была тревожной. Темнота спустилась на замок, словно покрывало, скрывая в своих складках древние тайны. После происшествия с окаменевшим учеником всё вокруг будто замерло. Шёпот по спальням, взволнованные взгляды, запреты — атмосфера стала плотной, как густой туман. Но Арья не спала. Она сидела на кровати в тишине. Её пальцы покоились на футляре скрипки, чёрной, гладкой, с вырезанной на крышке древней руной, значение которой она не знала — но чувствовала сердцем. Эта скрипка была не просто семейной реликвией. Она жила. Когда замок погрузился в сон, Арья тихо поднялась, босиком прошла через спальню, не разбудив ни единой души, и спустилась вниз, унося с собой инструмент. Она не шла наугад. Ноги сами несли её к месту, которое появляется только для тех, кто в нём по-настоящему нуждается. Она остановилась у пустой стены на седьмом этаже и прошептала в темноту: — Мне нужно место… чтобы услышать, что скрывает замок. Стена сдвинулась. Перед ней открылась Выручай-комната — непривычно пустая, словно выжидающая. В её центре — возвышение, как сцена, будто созданная именно для неё. Там и только там Арья могла позволить скрипке говорить. Она открыла футляр. Скрипка отозвалась сразу — едва заметным пульсом света в струнах. Её древесина была почти прозрачной, с серебристыми прожилками, словно запаянными в лед. Арья провела смычком по струнам. Звук был тихий, почти неуловимый — как первый снег, касающийся земли. Она заиграла. Скрипка пела, и с каждой нотой стены комнаты начинали светиться, проступая древними знаками. Потолок исчез, уступив место звёздам и закрученным потокам чистой магии, переплетающимся над её головой. Замок отозвался — показал ей себя. Словно видения: коридоры, где шаги не отбрасывают тени. Ученики, бегущие в панике. Слепые окна. И далеко внизу — в темноте — глаза. Огромные, как луны. Ярко-золотые. Холодные. Они не смотрели — они чувствовали. Где-то в недрах Хогвартса двигалось нечто. Оно несло с собой древнюю, первозданную угрозу. И кто-то направлял его. Смычок дрогнул, но мелодия продолжалась, будто скрипка сама вела её — не позволяла остановиться. Магия пробуждалась с каждой нотой. «Смотри. Не глазами — душой», прозвучало внутри. Арья увидела змеиные туннели, старые трубы, покрытые слизью, и голос — голос, говорящий на языке, которого она не знала, но понимала. Кто-то знал, что делает. Кто-то вел Василиска. Звук стих. Комната снова погрузилась в темноту. Видения рассеялись, но оставили след в душе. Арья опустила скрипку. Сердце билось неровно. Она видела то, что другие не могли. Магия вела её, и теперь у неё был путь. Опасный, но настоящий. Замок звал Она слышала. И собиралась ответить.