Vivre à en crever

Судя по всему, я был серьезно болен, но это меня не пугало: справляться с болезнями я научился довольно давно — как говаривал сэр Джуффин Халли, это же азы!        Я закрыл глаза и провалился в сон.        Волосы трепал тёплый ветер. Было очень ярко — привыкший к вечным сумеркам Тихого Города, я тут же зажмурился, но даже сквозь веки видел солнечные лучи. Где-то рядом тихо плескались волны, под ногами шуршал мелкий песок. А ещё я явно был здесь не один.        Сердце пропустило удар. Нет, такого просто не могло быть. Я отказывался открывать глаза. Нет, нет, нет. Я вовсе не успел заметить никакой белый силуэт вдалеке. В конце концов, безумен я сейчас, или где?        — Макс!        Или где.        Я слышал, как буквально за несколько секунд расстояние между нами сократилось настолько, что я смог услышать дыхание. Ровное, как всегда. Словно его обладатель и не бежал только что по самой неподходящей для бега поверхности. Словно для него это — плёвое дело. Впрочем, так оно и было.        Я не открывал глаза. Не знаю, откуда взялась такая неожиданная анатомическая закономерность, но я был уверен на все сто — стоит мне разлепить веки, как сердце тут же разорвётся в клочки. У меня их, конечно, два, но я не готов расставаться ни с одним. Такой уж я жадный.        Мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем я смог сделать шаг. Вслепую, поскольку сердца лишаться я всё ещё не желал — просто шагнул наугад, надеясь, что не пройду сквозь свою галлюцинацию. Не прошёл — галлюцинация обладала отличной крепкой телесностью. Ещё и как-то слишком близко обладала, в результате чего я больно ударился плечом обо что-то, по первому ощущению больше похожее на камень, нежели на человека. Но это, кажется, всё же был человек. Я потёр плечо и снова застыл, не в силах поверить в своё счастье. Счастье, тем временем, заговорило.        — Выглядишь ужасно, — я слышал улыбку в голосе так явственно, что даже без визуального образа перед глазами сердце всё же решило отрепетировать будущий инфаркт и предательски закололо. — Но, кажется, ты сможешь и из этого выбраться, раз ты мне снишься, да?        — Это я снюсь тебе?! — я попытался возмутиться, сам не зная, зачем. Может, надеялся, что праведный гнев спасёт от сердечного приступа?        Воистину, разум мой — тёмный лес.        Шурф рассмеялся. Праведный гнев не помог. Пришлось снова чувствовать острую боль где-то за рёбрами.        — Ты не представляешь, как забавно выглядит твоё возмущение, когда ты параллельно пытаешься зажмуриться как можно сильней, — сквозь смех проговорил он. — И даже тот факт, что ты действительно выглядишь ужасно, не делает это менее забавным. Может, ты всё-таки на меня посмотришь?        — Не посмотрю, — язвительно сказал я, отчаянно морща нос. — Я тут, знаешь ли, и так с ума сошёл, пока выбирался, а тут ещё твоя красота неземная. Двойное безумие — даже для меня перебор, не находишь?        — Перебор, — серьёзно согласился он. — Ладно, как знаешь. Всё равно же долго не выдержишь. Погоди, ты сказал — пока выбирался? Ты выбрался?        — Выбрался, — я усмехнулся, и тут же понял, что усмехаться, зажмурившись — затея абсолютно идиотская, поскольку звук получается похож скорее на чихающую мышь, чем на нечто хотя бы условно саркастическое. — А потом опять вляпался. Валяюсь теперь хрен пойми где, ещё и безумен, похлеще тебя в своё время. Представляешь, каков я красавчик сейчас, там, под одеялом?        — Боюсь, такие ужасы даже я вообразить не в силах, — я слышал, как широко он улыбается. — Может, расскажешь?        — Расскажу. Только подожди. Надо, всё-таки, глаза открыть, да?        — Тебе помочь?        Я фыркнул. Тоже так себе звук вышел, кстати. А кто знал, что такое простое само по себе действие, как зажмуривание, способно так влиять на артикуляцию?        И вдруг неожиданно для себя самого потянулся к нему губами. Это, конечно, могло обернуться катастрофой — но моя отвратительная меткость в этот раз меня спасла, и я, кажется, попал куда-то в щёку. Ну, что ж, эксцентрично, но не более того. Вполне по-дружески. Осталось посмотреть на его реакцию.        К сожалению, для этого пришлось открыть глаза. Я сделал это очень быстро, словно срывал пластырь — а вдруг полегче будет? Впрочем, зря драматизировал. И ежу понятно, если что-то разговаривает, как Шурф, ходит, как Шурф, то, вероятно, это и есть Шурф, даже безо всяких дополнительных внешних подтверждений. Но пошатнуться я всё равно пошатнулся. От того, сколько желания я увидел в его взгляде.        Наверное, меня нехило перекосило. Не знаю, что конкретно я изобразил на лице, да и, кажется, ещё и руками помахал, для убедительности — но основной посыл был в том, что у меня не было сил сейчас с этим разбираться, потом, всё потом. Я отчаянно надеялся, что Шурф поймёт — я беру перерыв, а не ухожу от разговора навсегда. Он, конечно же, понял. И всё сразу встало на свои места, словно ничего не произошло — ни смазанного поцелуя, ни его реакции, ни моей лихорадочной попытки избежать объяснений. Я был просто безгранично благодарен.        — Итак, я вижу, смотреть ты на меня уже вполне себе можешь. И даже сознание не теряешь, что, впрочем, было бы достаточно глупо, учитывая, что ты сейчас находишься во сне, — он тепло улыбнулся и сел на песок, жестом приглашая меня сесть рядом. — Из чего я делаю вывод, что ты уже вполне можешь начать пугать меня ужасающими подробностями твоего пребывания в Тихом Городе. Впрочем, я должен тебя предупредить — у меня есть некоторые основания полагать, что долго спать мне никто не даст, к сожалению, поэтому если я внезапно исчезну, прости.        Я похолодел, представив себе, как он меня бросает. Ну вот. Собственно говоря, чего я и боялся. Оба сердца сжались так сильно, что, кажется, из них вполне могла бы зародиться какая-нибудь сверхновая. Что ж, будем надеяться, что и она сможет кровь по венам гонять. Остальное — приложится.        — Ты чего? — Шурф встревоженно посмотрел на меня. — Подожди, Макс, ты боишься, что этот сон станет последним?        — По твоему утверждению, это я тебе снюсь, а не ты — мне, — буркнул я. — А я, к сожалению, себе не доверяю, в отличие от тебя. Вдруг я почему-то тебе больше не приснюсь, если тебя там разбудят?        — Не думаю, что это — наша первая и последняя встреча во сне, — что ж, тон он выбрал вполне уверенный. Ещё немного, и я поверю. — В конце концов, неважно, кто кому снится, важно то, что мы оба хотим этот сон увидеть. Да и знаешь… Я, кажется, догадываюсь, почему ты видишь именно меня, а не, допустим, Меламори.        Ох. Вот лучше бы он не принимался меня успокаивать. Если сейчас он скажет, что…        — Обмен Ульвиара, — продолжил Шурф, и я облегчённо выдохнул, — согласно древним трактатам, формирует некую неразрывную связь между его участниками, что, в теории, может стать причиной нашей сегодняшней встречи. Если подумать, то поскольку связь неразрывна, нет никаких оснований полагать, что мы больше не встретимся во сне.        — Ладно, убедил, — я махнул рукой и наконец сел. — Только знаешь? Не буду я про Тихий Город рассказывать. Вот просто не могу — и всё. Хоть режь меня.        — Ладно, — легко согласился Шурф. — Тогда хотя бы расскажи, где ты сейчас.        — А я, собственно, не знаю. Я же не шутил, когда говорил, что с ума сошёл. Как только понял, что выбрался — сразу сюда провалился. Лежу наверняка в бреду…        Шурф покачал головой, но ничего не сказал. Я потянулся, чтобы положить голову ему на плечо, но потерял равновесие и грохнулся на песок. Чёрт. Проснулся, получается… И мне теперь придётся. Я вздохнул и принялся медленно приходить в себя. Так себе удовольствие, но оставаться в разделённом сне одному уж точно не стоило.        Несколько дней я провел, можно сказать, по ту сторону добра и зла, однако в конце концов мне удалось привести себя в порядок.        Шурф, как и обещал, вернулся. Наверное, прошло около полудюжины дней с момента нашей встречи на пустынном пляже — впрочем, может и больше. Очень сложно следить за временем, когда постоянно находишься в горячечном бреду и параллельно отчаянно пытаешься избавиться от своего безумия, не прибегая ни к чьей помощи. Я, конечно, справился, но нельзя сказать, что мне было легко. Да и трудно, пожалуй, тоже не было.        Где-то за шаг до «невыносимо» — это больше похоже на правду.        Мы сидели в ветвях какого-то дерева. Я порадовался тому, что та ветка, на которой мы сидели, была просто потрясающе широкой — я, конечно, не то чтобы боюсь высоты, тем более во сне, но… Да, пожалуй, всё-таки боюсь. Удивительно. Раньше мне это место не снилось, в отличие от пустынного пляжа.        — Твой сон? — я решил сохранить традицию и не здороваться. Кто вообще здоровается во сне?        — Мой, — кивнул Шурф. — Именно его я тебе хотел показать, когда мы ездили в Кеттари.        — Красиво, — протянул я, оглядываясь по сторонам.        Действительно, было очень хорошо. Тепло. Листья на дереве были совершенно необыкновенно прозрачными, словно стеклянными — но когда их трепал ветер, я слышал не звон, а тихое шуршание, будто на самом деле они были вырезаны из тончайшей бумаги. И даже тот факт, что земли под ногами абсолютно не было видно, как-то постепенно перестал меня волновать. От этого места веяло надёжностью. Впрочем, может, не от места, а от Шурфа?        — Между прочим, я уже, считай, не безумен, — похвастался я, и даже рискнул оторвать взгляд от зияющей пустоты под ногами и снова взглянуть на Шурфа. — Точнее сказать, не более, чем был до… До этого всего.        Шурф улыбнулся. Он сидел совсем рядом со мной. С безупречно прямой спиной, с идеально уложенными волосами, в белоснежном лоохи он выглядел так фантастически на этой тёмной, почти чёрной ветке, среди хрустально-бумажной листвы, что у меня снова мерзко заныло под рёбрами. Как же я чертовски сильно хотел к нему прижаться. Но я мужественно терпел.        — Я рад, что ты справился, — и я видел по глазам, что он ни на секунду во мне не сомневался, и оба моих сердца замерли в ожидании его следующих слов. — Никогда в тебе не сомневался.        Всё. Я больше не мог. Наскоро перебрав в голове арсенал условно дружеских прикосновений, выбрал самое тесное — положил голову к нему на колени. Рискованно. Особенно учитывая то, что в случае чего я мог не только упасть в бездну серьёзного разговора, но и просто-напросто свалиться с ветки, даже несмотря на её внушительную ширину. Но я как-то не свалился. Во сне мы все становимся такими могущественными, аж завидки берут. Я почувствовал, как на мою несчастную лохматую голову опускается рука. Судорожно втянув воздух, я попытался морально подготовиться к разговору, и…        — Ты уже понял, куда попал? — неожиданно спросил Шурф, и я с облегчением выдохнул. Обожаю откладывать серьёзные разговоры. С утра до ночи бы откладывал.        — Наверное, — пробормотал я. — Думаю, в… кх-м. В свой Мир.        — Вот как… — задумчиво произнёс Шурф. — Странно. Почему ты не вернулся в Ехо?        Я скривился, словно от зубной боли.        — В Ехо — не могу, — прошептал я, отчаянно стараясь звучать не слишком жалко. — Теперь уже нет.        Горячие слёзы покатились из глаз без предупреждения. Я попытался незаметно смахнуть их рукой, но не помогало — кажется, я уже перешёл грань, и сейчас начну рыдать в голос. Ещё чего не хватало!        — Знаешь, — сказал я, злобно уставившись куда-то вдаль и со всем доступным мне упорством пытаясь сохранить хотя бы твёрдость в голосе, раз уж не смог сохранить лицо, — я вот всё думаю, на кой чёрт я это всё помню? Чтобы больнее было, так, что ли? Может, к чертям это всё собачьим? Просто забыть, как приятный и очень подробный, но всё же обыкновенный сон… Найти работу, как нормальный человек… Нормальным людям же иногда снится, что они — могущественные колдуны? Забыть, всё напрочь забыть, упрятать, назло Джуффину, потому что бред же это всё, нельзя же…        Я не смог договорить, потому что правая половина лица вдруг буквально взорвалась острой болью. Я взвыл и потянулся к щеке. Это что же такое получается, мне Шурф врезал? Я поднял взгляд на его лицо и обомлел.        Грешные Магистры, с какой яростью он на меня смотрел! Кажется, даже когда он пытался меня убить, взгляд его не был таким прожигающим. Я невольно вжался в его колени, но, если честно, совершенно не помогло.        — Не смей. Себя. Забывать, — отчеканил он, и каждое слово жгло, словно расплавленный металл. — Ты понял?        — Понял, — испуганно промямлил я и потёр повреждённую кожу, чувствуя, как под пальцами расползается нестерпимый жар. — Здоров же ты драться, сэр Лонли-Локли. Больно, вообще-то.        — Это ещё не так больно, как могло бы быть, — усмехнулся он, и всё снова стало как прежде. Как раз вовремя — вряд ли я смог бы выдержать ещё хоть секунду под его взглядом, не рассыпавшись пеплом. — Но синяк, наверное, останется. И поделом. На память.        — Ну и ну, — я смотрел на него почти восхищённо. — Что, настолько я там всем нужен?        — Не знаю насчёт всех, но мне — настолько.        И ведь не врал. Чёрт.        — Ладно. Я клянусь, Шурф, я не забуду, — я посмотрел ему прямо в глаза и слегка кивнул, а потом превратил всё в шутку, как обычно. — Ты ведь меня из-под земли достанешь, да ещё и задницу надерёшь, чтоб жизнь мёдом не казалась…        — Надеру, — абсолютно серьёзно подтвердил он, и мы оба рассмеялись.        А потом я рассказывал ему про свой Мир, про то, как я теперь его видел. И пока говорил, вспомнил, что в этом Мире просто полным-полно Вершителей, но тут же задвинул эту мысль подальше, сделав себе в голове пометку додумать, когда проснусь. Мы просидели гораздо дольше, чем на пляже — видимо, Шурфу всё же дали выспаться, и я проснулся почти счастливым. Осталось справиться с предательски ускользающей памятью — но в этом мне изрядно помог фонарь под глазом, ставший моим временным моральным компасом.        Справился я и с памятью, которая, воспользовавшись моей телесной слабостью, попыталась спрятать подальше события последних лет, и с предательским разумом, возомнившим, будто он может заставить меня поверить, что Ехо, Кеттари, Магахонский лес, болота Гугланда, равнины Пустых Земель, Темная Сторона Мира и ее таинственная Изнанка, пески Красной Пустыни Хмиро и мостовые Черхавлы, высокие стены Харумбы и сумерки Тихого Города были всего лишь галлюцинациями тяжело больного человека. Но эта ловушка не сработала: я уже давно научился знать правду, вместо того чтобы смутно о ней догадываться…        Так что я вытащил свои воспоминания на поверхность, заботливо перебрал, отряхнул от пыли и разместил на виду: забывать я не собирался ничего. Мне было необходимо помнить все, до малейших деталей, поскольку с того момента, как я окончательно убедился, что судьба занесла меня в Мир, который по милости Джуффина я должен был считать своей родиной, у меня появился грандиозный план по спасению Мира. Господину Почтеннейшему Начальнику Тайного Сыска такое и в страшном сне не могло привидеться!        «Решаем все проблемы. Быстро. Недорого, — с недоброй ухмылкой сказал я своему отражению в зеркале. — Тоже мне нашли Атланта — Мир на плечах держать. Нет уж! Пусть тысячи, десятки тысяч Вершителей захотят, чтобы он существовал на самом деле. Пусть не верят, что это возможно, тем более страстным и неуправляемым станет их неосознанное желание. Если уж в этом Мире Вершителей что блох на собаке, пусть приносят хоть какую-то пользу. А моему хребту найдется другое применение, как ты считаешь?»        Зазеркальный двойник флегматично пожал плечами: дескать, поживем — увидим. Я ободряюще подмигнул ему и засел за работу.        Работа шла просто. Если не считать того, что на каждой странице я видел его. В том, какими словами я описывал Шурфа, явственно читались мои задвинутые до поры до времени чувства — и я раз за разом рвал исписанные листы, только для того, чтобы написать что-то ещё более вдохновенно-романтическое. В конечном счёте я тратил на каждую историю столько времени, сколько, в теории, не должен тратить человек, пишущий почти круглые сутки без выходных — отвлекаться мне, как несложно догадаться, было особо не на что; но мне приходилось каждый раз бороться с искушением вычеркнуть из написанного абсолютно всех, кроме Шурфа. К тому же, по началу писать про Джуффина было просто невероятно больно. Я просто не мог описывать, как относился к нему когда-то давно, зная то, что знаю теперь — из-за этого сюжеты не клеились, теряли первоначальный смысл, а так быть не должно. Жёлтый ковёр за считанные дни покрылся сплошным слоем мятых клочков бумаги.        Разговоры с Шурфом, который повадился мне сниться чуть ли не каждую ночь, помогли мне построить шаткий мост между собой нынешним и тем смешным мальчишкой, который несколько лет назад поступил на службу в Тайный Сыск, и каждый раз, проснувшись после очередной беседы, я с новыми силами брался за дело. Уничтожать рукописи приходилось всё реже, стол почти перестал трещать под ударами моей несчастной черепушки, а редакция наконец приняла первую книгу в печать.        Потом — по накатанной. Я даже смог обзавестись неким подобием жизни — иногда ходил в кофейню на углу, или бродил по парку, или смотрел какое-то кино в ближайшем кинотеатре. Обычно люди примерно таким образом строят свою повседневную жизнь, но я выбирался из дома сильно реже, чем раз в дюжину дней, и всё же это было довольно неплохим фоном для моего эпохального труда.        К сожалению, после того, как процесс пошёл на лад, Шурф стал сниться всё реже. Кажется, после того, как я дописал первую книгу, мы увиделись всего несколько раз. Но каждый из этих снов я нежно берёг в самых потаённых уголках своей памяти, и именно они помогли мне сохранить рассудок и силы продолжать своё дело.        Однажды, как раз после того, как я отправил в издательство рукопись шестой книги, я снова увидел своего друга во сне. К тому моменту мы не виделись, наверное, больше полугода — и я, признаться, порядком разнервничался.        Именно поэтому первым делом я кинулся ему на шею, наплевав абсолютно на всё. Вторым же делом я его поцеловал. Очень жаль, что на этот раз я оказался куда более метким, чем в прошлый раз, и впился в его губы с таким отчаянием, словно шёл на смертную казнь. Впрочем, примерно так оно и было — в нашем случае.        Не знаю, сколько времени мы так стояли. Но в какой-то момент истерично орущее сознание всё же вернуло себе контроль, и я отстранился, опустив взгляд. Я не мог заставить себя взглянуть в его глаза — слишком боялся того, что я мог там увидеть.        — Макс… — прошептал Шурф, так тихо, что я скорее догадался, что он сказал, чем действительно услышал. И ещё раз, ещё тише: — Макс.        — Я всё объясню. В этот раз — действительно всё, — пробормотал я, разглядывая тёмную траву под ногами. — Нельзя же откладывать разговор вечно, правда?        Я был уверен, что он кивнул, несмотря на то, что так и не осмелился поднять глаза. Вместо этого я опустился на траву, продолжая сверлить её взглядом, словно это она была виновата в том, что мне всё же придётся начать этот разговор. Послышалось тихое шуршание — Шурф сел напротив. Я мог видеть лишь его ладони, лежащие на скрещенных ногах в белой скабе. Что ж, это зрелище я вполне себе мог вынести. Надеюсь.        — Начало у меня, не поверишь, банальное, — теребя пальцами какой-то тонкий колосок, наконец-то пробормотал я. — Я тебя люблю. И, пока ты ничего не сказал, я знаю, что ты меня — тоже. Прости, что не признался раньше. Но у меня были причины.        — Я тоже знал, что мои чувства взаимны, — тихо ответил мой друг.        — Что??? — я тупо заморгал. — Откуда? Я сам узнал о себе лишь тогда, когда мы совершали Обмен. И о тебе — в какой-то из последующих разов. Стой. Чёрт. Я балбес, Шурф. Ты же сказал, что между нами не останется никаких секретов…        Я в отчаянии вцепился пальцами в колосок, пытаясь сообразить, что теперь делать с такой информацией. А ведь я мог бы догадаться, что всё это колдовство работает в обе стороны, мог бы сразу понять… И что теперь говорить, чёрт подери?!        Шурф терпеливо ждал, пока я приду в себя. Пришлось снова открывать в себе какие-то потаённые запасы душевных сил, по ощущениям, в сто пятидесятый раз за сегодня, и продолжать.        — Да, вот оно как… — я говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Получается, мы оба давно всё знаем. Так и какого вурдалака ты молчал?        — В каком смысле? — Шурф, кажется, действительно растерялся. Я фыркнул. То он знает всё, что со мной происходит, а тут вдруг простейших вещей не понимает. Удивительный человек.        — Ты же знаешь, что у меня не голова, а чёрт знает что. Ну ты же, в конце концов, мудрее, Шурф, ты же мог со мной поговорить сразу! Я же знаю, что если бы ты мне вправил мозги, я бы не сбегал от тебя. Я же тебе доверяю до такой степени, что… Да если бы ты… — я чуть не задохнулся от возмущения, внезапно накрывшего меня с головой. — Да я бы!..        Слова застряли в горле, и пришлось вспоминать чёртову дыхательную гимнастику. Начинать, вроде, следовало со вдоха. Согласившись с собственным логическим выводом, я вдохнул. Дальше дело не особо пошло — бедный колосок всё-таки не выдержал моего напора и оторвался. Я тупо уставился на него, словно он мог подсказать мне, что, собственно, делать дальше. Подлое растение молчало, как партизан. Зато заговорил Шурф.        — Подожди, Макс. Давай так: сначала ты расскажешь мне всё то, что хотел изначально — насколько я понял, ты хочешь объяснить, почему ты решил избегать своих и моих чувств? — дождавшись, пока я кивну, он продолжил. — У меня тоже были причины для того, чтобы не совершать активных действий. Но эти причины, как мне кажется, являются логическим продолжением того, что расскажешь ты — поэтому пожалуйста, давай начнём с тебя. Я обещаю, что всё объясню. Сегодня же.        — Что ж, объяснение у меня очень простое. И очень, очень глупое, — вздохнул я, складывая руки на коленях и с преувеличенным интересом принимаясь рассматривать свои пальцы. — Я, видишь ли, боюсь.        — Меня?..        Я даже рассмеялся от неожиданности. Придёт же такое в голову человеку, надо же.        — Скажешь тоже… — отсмеявшись, продолжил я. — Тебя я совершенно не способен бояться. Это, знаешь ли, стало абсолютно понятно тогда, когда я не стал испытывать страх в твоём присутствии даже после того, как ты меня попытался убить.        Шурф как-то особенно резко выдохнул, и я поспешно извинился:        — Прости. Я не хотел напоминать. Просто, ну правда ведь — даже тогда не испугался. Так, подёргался немного, чисто по привычке, да и забыл сразу. А ещё одно подтверждение моей совершенной неспособности бояться тебя подкинула мне, не поверишь, Книга Огненных Страниц, — я поморщился, вспомнив эту историю, но тут же продолжил. — Не помню, говорил я тебе, или нет, но ты — единственный человек, который даже в этой истории не пытался мне навредить. Кажется, эта пакость просто не нашла в моём подсознании ни единого страха, связанного с тобой. Разве что страх, что ты уедешь? Но об этом уж точно нельзя сказать, что я боюсь тебя. Совсем другая суть.        Надо же. И давно у меня эта мозоль на среднем пальце? Грешные Магистры, ещё и на безымянном! Ручку, что ли, новую купить? Ещё и царапина какая-то… Я и не замечал.        — В таком случае, чего же ты боишься? — спросил Шурф, заметив, что я умолк слишком уж надолго. — Прости, но я правда не понимаю.        — Себя, — вздохнул я. — Точнее, того, что я когда-то могу перехотеть с тобой быть, и тогда случится что-то непоправимое. Как было с Меламори… и с Теххи…        Моё собственное сердце сжалось, когда я произносил второе имя. Сердце моей Тени оставалось спокойным. Удивительное дело.        — Видишь ли, — бесцветным голосом продолжил я, отдав весь свой дальнейший рассказ автопилоту — в сущности, я собирался всего лишь пересказать события, и вполне мог себе позволить небольшую передышку, — пока я писал книги, я всё осознал. Словно пазл сложился, который крутился у меня в голове с момента, когда мы с тобой впервые совершили Обмен Ульвиара. Всё оказалось так банально, что даже смешно, честное слово. Теперь я с уверенностью могу сказать, что влюбился с первого взгляда. Всегда полагал это каким-то невероятным бредом — но как-то вышло, что именно так со мной и случилось. Но я, как истинный… да. Считай, что истинный житель Мира Паука не хотел признавать своё влечение. Я ведь действительно вёл себя, как типичный герой дешёвого любовного романа из разряда тех, где никто не понимает, что с ним творится, и упорно называет всё дружбой, а потом ка-а-ак понимает…        Я услышал смешок. Но автопилот у меня отменный — продолжил, как ни в чём не бывало, не отвлекаясь на всякие посторонние звуки.        — Но вышло так, что типичные герои любовных романов Вершителями не являются. А я, так уж вышло, являюсь, причём с самого начала, задолго до того, как я узнал об этой своей… особенности. Если рассматривать историю с точки зрения типичной жизни любого Вершителя, всё становится ещё более банально и заезженно — первым делом исполняются все неосознанные желания, проистекающие из страхов. Не рано или поздно, как водится, а в ту же секунду. Как по закону подлости. Я сразу же нашёл, на кого отвлечься — Меламори идеально подходила на эту роль. Пока моё маленькое глупое сердце было занято прекрасной леди, я мог не переживать, что мы с тобой слишком быстро и близко сдружились — а мне того и надо. Впрочем, это моё желание явно вступило в активный конфликт с моей внутренней ненавистью к принуждению, и в конце концов я, опять же, неосознанно, пожелал ей свободы, и мы встретились в Квартале Свиданий. Ты, конечно, всё знаешь — как меня тогда раздавила эта ситуация, как я вполне искренне страдал — но дело в том, что несмотря на всё это, я всё ещё продолжал подсознательно желать ей именно счастья, а не просто быть рядом со мной, любимым. Так и вышло.        Я перевёл дух, поскольку внезапно обнаружил, что автопилот, при всех его достоинствах, явно недооценивает нашу с ним потребность в кислороде. Сделав пару глубоких вдохов и удостоверившись, что пока не собираюсь падать в обморок, я продолжил.        — Следующая важная остановка на нашем маршруте — роман Меламори с Алотхо. У руля оказывается тот Макс из бесчисленного числа моих внутренних Максов, который боится сближаться с тобой, просто потому, что почувствовал опасность — меня нельзя было оставлять одного. И в тот же миг, как по волшебству, я нахожу Теххи. Сразу же. И она, как чудесно — ещё более притягательна, чем Меламори. Чтобы я точно не порывался наплевать на голос разума, предрассудков, собственного воспитания и кинуться к тебе в объятия. Я и не порывался. И не подозревал, даже смутно, что я вообще хочу к тебе кидаться. Жизнь, не приходя в сознание — мой тогдашний девиз. Да и сейчас, наверное, мало что изменилось — по большому счёту…        Ещё один глубокий вдох. Трава колыхалась от прохладного ветра, и эти тёмно-зелёные волны меня успокаивали, помогали говорить дальше. И я говорил.        — Чем дальше заходил мой роман с Теххи, тем менее бдительным становился Макс-повелитель-предрассудков, из-за чего на трон снова взошёл Макс-освободитель-всех-и-каждого. Очень скоро после этого Теххи освободилась. Для моего сознания, конечно, её исчезновение стало ужасным ударом. А подсознание ликовало — ещё одна бабочка снята с булавки, да здравствую я! Вернувшись, я какое-то время был один. Но стоило мне снова сделать шаг тебе навстречу, тогда, с Невидимой Библиотекой — страх снова взял верх, и ко мне вернулась Меламори. А потом всё полетело в тартарары. Голоса в моей голове никак не могли определиться, чего и кого я, собственно, хочу, и в итоге я всё больше сбегал ото всех разом. Реальность, как миленькая, подкидывала мне чудесные возможности — то надо в царство мёртвых сгонять, то посмотреть милейшее наваждение про собственную смерть, то Нуфлина отвезти в Харумбу… Из Харумбы я возвращаюсь, неосознанно желая наконец разобраться со всем этим бедламом. Будет выполнено, сэр Макс! Получите, распишитесь, вся правда о вас — после Обмена Ульвиара. Правду я получил, но тут же снова испугался. Удивительный я всё же человек. Наверное, самый трусливый во Вселенной.        Я задумчиво поводил рукой по колену, словно переключая себя из режима автопилота в режим ручного управления. Сработало. Меня тут же придавило невыносимой тяжестью, но я всё равно продолжил — из чистого упрямства.        — И этот мой испуг стал самым фатальным из всех. Желая сбежать от тебя, себя и Меламори разом, я сунулся в Лабиринт Мёнина, который так удачно обнаружился в замке Рулх именно в тот момент. Но оказалось, что моя способность выбраться откуда угодно иногда сильнее даже желания сбежать, и я выбрался из Лабиринта. К тому же, ещё и чувство долга — Короля же возвращали, как-никак, — я слышал, что голос мой звучит как-то глухо, но я мог гордиться тем, что вообще ещё был способен конструировать осмысленные предложения. — Вернувшись из Лабиринта, я снова — подумать только, снова неосознанно — начал планировать для себя очередную ловушку, которая на самом деле, должна была стать убежищем, тайным местом, где я смогу спрятаться от необходимости разбираться со своими чувствами. Ловушка вышла отменная. Тихий Город меня хорошенько пригвоздил. Но я, чёрт бы меня побрал, и из него сбежал. Вот. Приходится теперь с тобой говорить…        Я замолчал. В ушах шумело, словно где-то прямо в голове работала гигантская турбина.        — Это всё очень интересно, Макс, — медленно проговорил Шурф целую вечность спустя. — Очень, и я очень благодарен тебе, что ты нашёл в себе силы поделиться. Но я так и не понял, чего именно ты боишься?        — Издеваешься? — я посмотрел на траву так яростно, что она наверняка могла бы задымиться, не будь это одним из снов Шурфа. Он такого безобразия у себя во сне не допустит.        Ответом мне служило молчание. Вполне красноречивое, впрочем, молчание. Я бы сказал, нецензурное.        — Не издеваешься, — обречённо заключил я, закрывая глаза. Сил моих больше не было смотреть на эту грешную растительность. — Что ж, сформулирую вывод из моей истории: я в вечной ссоре сам с собой. И каждый, кто оказывается ко мне слишком близко, огребает целую кучу последствий — вместо меня, я же у нас чертовски везучий. И я не могу себе позволить любить тебя всерьёз, зная, что ты можешь стать следующим сопутствующим ущербом в моей вечной войне со своими голосами в голове.        — То, что ты в ссоре с самим собой — явление временное, — мягко сказал Шурф. — Мне кажется, что ты слишком драматизируешь.        — Очень уж долго длится, — пробормотал я, подтягивая колени к подбородку. — Стыдно даже. Столько могущества, и никакого самоконтроля.        — Не так уж и долго. Просто ты слишком привык мыслить категориями времени, принятыми, собственно, в том мире, где ты сейчас оказался. Люди ищут внутреннюю гармонию тысячелетиями, Макс. Некоторые особо талантливые, как, например, сэр Джуффин, — я дёрнулся, услышав его имя, но Шурф, кажется, не заметил, — могут потратить всего несколько сотен. А тебе сколько? Сорок? Меньше?        — Ты обещал рассказать мне, какого хрена ты меня до сих пор не образумил, — напомнил я, игнорируя его вопрос. — Я жду.        — Видишь ли, Макс… — я почувствовал, что он пересел ко мне сбоку, оказавшись плечом к плечу, и меня это, как ни странно, успокоило, несмотря на весь контекст нашего сегодняшнего диалога. — Я же видел, что ты выдумал себе якобы серьёзную причину не переходить грань между дружбой и более близкими отношениями, несмотря на то, что абсолютно точно был в меня влюблён. Я не знал, что это за причина, но при этом я всегда понимал, что для тебя, как для Вершителя, любая выдумка, в которую ты так отчаянно веришь, становится реальностью. Именно поэтому я не хотел на тебя давить. Парадокс — как бы ни было невозможно представить, что я могу всерьёз пострадать от твоих скрытых желаний, твой столь же скрытый страх того, что это всё же произойдёт, может в конце концов перевесить невозможность такого события. Получается, ты должен сам справиться с этим страхом. А я подожду.        — Подождёшь? Чего? — я, кажется, знал ответ, но почему-то ужасно хотел услышать его из уст Шурфа.        — Тебя подожду, — он пожал плечами, и чуть крепче прижался ко мне. — Хочешь, покажу, почему я готов ждать?        Я наконец-то осмелился открыть глаза и взглянуть на него. Конечно же, я понимал, что он предлагает. Конечно же, я знал, что я этого хочу. Но смогу ли я это оправдать позже, когда снова захочу сбежать? Оправдать так, чтобы Шурф не пострадал.        Быстро проконсультировавшись с внутренним адвокатом, я вынес вердикт — всё можно свалить на то, что это всего лишь сон. Да, придётся задушить в себе голос разума, кричащий: «Какой, на хер, просто сон, идиотина?» — но с этим я уже не раз справлялся. И сейчас смогу. Я кивнул, разрешая ему всё.        Он прижался к моим губам так легко, что я не сразу понял, что, собственно, происходит. А когда понял — чуть не развоплотился к чертям собачьим, потому что неужели вот так бывает? Такая нежность, такая бережность была в этом поцелуе, словно я вдруг отрастил крылья; а в ладонях, скользящих по рёбрам, пылала страсть, такая горячая, что сжигала дотла; а в стонах, срывающихся с наших губ, таилось обещание возродить из пепла. И я без всяких раздумий забыл про всё, отдался так легко, словно и не было всех этих лет, словно не было никаких обстоятельств — были только мы, и ветер, уносящий отголоски наших криков после того, как обоих ослепил яркий, как солнце в зените, оргазм.        — Я снова сбегу, — нахмурился я, проводя ладонями по щеке, заглядывая в такие родные глаза. — Я снова сбегу, Шурф. Мне снова станет страшно, и я сбегу.        — Сбежишь, разумеется. Но я привык, что в моей жизни всё идёт очень медленно. Я действительно буду тебя ждать столько, сколько потребуется, — он улыбнулся так ярко, что я зажмурился. Сердце снова сжалось от боли. Почему мне постоянно надо уходить?        Замереть бы сейчас здесь, в этом моменте. Здесь нет ничего, что нам бы мешало, в особенности, моего страха. Но так, конечно, нельзя. Момент хрупок, как хрустальная ваза. Я явственно слышу звон, и следующая фраза Шурфа ранит, как осколок.        — Я больше не приснюсь тебе, Макс. Точнее, ты не приснишься мне, — он задумчиво провёл пальцем по моей ладони, опуская взгляд. — Прости.        — Почему? — я отдёрнул руку, словно ошпаренный. — Нет-нет-нет, подожди, ты же не можешь меня бросить?        — Меламори скоро будет у тебя. Я не ухожу, Макс. Я буду рядом, просто не так близко. Тебе действительно нужно с этим разобраться.        По щеке поползла мокрая гадость. Я злобно вытер её ладонью. Ещё чего не хватало.        — Мы же увидимся снова? — я очень старался, чтобы это звучало не слишком жалобно, но на такое даже моего могущества не хватило. Голос предательски дрожал.        — Увидимся. Снова, — твёрдо пообещал Шурф, сжимая мою руку.        — Там, где ничто больше не является ничем, — неожиданно пробормотал я. — Там…        — Что? — кажется, он уже просыпался, но всё равно нашёл в себе силы спросить.        Правда, я не нашёл в себе силы ответить.