Vivre à en crever

Невнятное моё предсказание, как ни странно, сбылось. Причём в полном соответствии с моей склонностью к преувеличениям — аж целых три раза.        Никто и никогда не узнает, каких усилий мне стоило не броситься к Шурфу в объятия, когда он появился на пороге Кофейной Гущи. Никто, кроме самого Шурфа, разумеется. Я застыл, отчаянно пытаясь придумать, что же такого сказать, но никак не мог собрать звуки воедино. Это могло бы продолжаться вечность, но тут я услышал спокойный голос в своей голове:        «Одежда, Макс».        Я нахмурился, переводя взгляд с его лица вниз, на одежду. Что — одежда? Спустя несколько мгновений до меня дошло — Шурф меня снова спас. Подсказал, за что зацепиться. Причём это было такой хорошей зацепкой, что я очень даже искренне охренел и временно забыл про всё остальное, напрочь сражённый видом голубого канта на его Мантии, который я, удивительное дело, сразу узнал.        — С каких это пор ты носишь одежду Ордена Семилистника? — наконец спросил я.        — С недавних, — флегматично ответил Шурф. — С третьего дня сто двадцать третьего года Эпохи Кодекса. То есть два года и двести четыре дня, если тебе требуется точный ответ, в чем я, по правде сказать, сомневаюсь.        — Когда ты мне снился, ты ни разу не заикнулся…        — Когда ты снился мне, у нас были куда более интересные темы для бесед, чем мои служебные дела.        О, да. Куда более интересные. Я почувствовал, как уши отчаянно краснеют, и поблагодарил Вселенную за то, что так и не удосужился постричься — теперь растрёпанные пряди прекрасно скрывали моё смущение ото всех. Кроме Шурфа, разумеется. Но он молчал. Только едва заметные насмешливые искорки вспыхнули в глазах на секунду — и тут же исчезли. Ну да чего только не примерещится.        А потом он снова меня спас, когда дал мне возможность рассказать историю за него. Мы, конечно, обставили всё так, словно меня вынудили — но каждому известно, что иногда быть вынужденным делать что-то, что сам очень хочешь, но никак не можешь решиться — величайшее из благ. Я знал, что если буду просто слушать его, то точно не выдержу и кинусь к нему на шею; и Шурф знал, потому и затеял эту кутерьму с лекцией о том, что платить стоит пригласившему. Я был безмерно ему благодарен, и даже осмелился рассказать ту самую историю, которая во многом стала для нас обоих переломным моментом. Это был не просто рассказ — это было обещание. Разумеется, я не мог пообещать больше не сбегать — это было просто выше моих сил, но стараться оставаться хотя бы где-то в пределах досягаемости я был просто обязан.        После такого разговора нам просто жизненно было необходимо остаться наедине. И всё сложилось отлично — у всех внезапно обнаружились какие-то дела и планы, и уже через несколько минут мы сидели за большим столом только вдвоём. Слишком далеко друг от друга для по-настоящему серьёзного разговора.        Я сделал отчаянный шаг — поднялся со своего стула и пересел на пол, прямо к Шурфу под ноги. Зачем — не знаю. В голове крутился обрывок какой-то идиотской логической цепочки: я должен извиниться, соответственно, нужно поуверенней стоять на земле, а что может быть уверенней, чем сидеть? По-моему, я где-то растерял примерно половину звеньев, и в итоге растерянно моргал, пытаясь осмыслить свой собственный поступок. Шурф удивлённо посмотрел на меня, но комментировать не стал. Молча встал, аккуратно задвинул стул и уселся прямо напротив меня, скрестив ноги.        — Я же обещал, что мы увидимся снова? — Шурф мягко улыбнулся, и протянул мне руку. — Видишь, я сдержал своё обещание. Это, разумеется, скорее твоя заслуга, чем моя, но…        Я плюнул на всё и накрыл его протянутую ладонь своей, переплетая пальцы. В голове вдруг снова завертелась дурацкая фраза, которую я ляпнул ему тогда, на прощание.        — Там, где ничто больше не является ничем… — медленно, почти по слогам проговорил я. — М-да…        Шурф крепко сжал мою руку, приободряя. Я знал, что я должен что-то сказать, но вся способность складывать звуки в слова, а слова — в предложения как-то внезапно покинула мою бедную голову, и вместо неё там поселился ветер.        Мы молчали, наверное, почти половину из отведённой нам Франком вечности. В конце концов я кое-как заставил работать речевой аппарат и снова очень медленно заговорил, так, словно боялся снова утратить таким непосильным трудом добытую способность к вербальной коммуникации:        — Шурф, мне очень жаль. Но я всё ещё до одури боюсь, — он сжал руку ещё сильней, и лёгкая ноющая боль помогла мне сосредоточиться. — А ещё, всё успело обрасти таким количеством обстоятельств… Знаешь, Меламори ведь действительно мне очень, очень нужна сейчас. Но и ты — очень нужен. При этом я понимаю, что это нечестно — заставлять тебя быть со мной рядом, тогда как… Тогда как я не могу заставить себя наконец-то сделать последний шаг. Я не знаю, как нам теперь быть.        — Заставлять? — задумчиво протянул Шурф, глядя мне прямо в глаза с такой нежностью, что я с трудом поборол желание зажмуриться. — Макс, ты не можешь заставить меня быть с тобой рядом, поскольку я хочу быть с тобой рядом. И я не понимаю, почему ты решил, будто всё дело именно в последнем шаге. Не стоит питать иллюзий — нам предстоит сделать ещё много, очень много шагов навстречу, прежде чем оказаться действительно вместе, и я готов ждать столько, сколько потребуется, как я тебе уже говорил. Так вышло, что в основном этот путь предстоит проделывать тебе, поскольку свой отрезок я преодолел уже давно — но не вздумай даже на секунду усомниться в том, что я буду ждать тебя в конце пути. Если надо, вечность.        — Вечность — не надо, — испуганно ответил я. — Ещё чего. Нет, я клянусь тебе — я справлюсь быстрее. Не знаю, как, но я уже очень чётко определился, что хочу быть с тобой. Настолько, что уже заранее согласился с концепцией «рано или поздно». А вот на «так или иначе» в этом случае не соглашусь никогда. Я с тобой хочу быть только так.        Потакая своей слабости перед наглядностью, я подался вперёд, и поцеловал его, постепенно прижимаясь всё ближе и ближе.        А после я рассказывал про Тихий Город, и мы обнимались так сильно, что рёбра трещали; показывал Город, и мы смеялись и целовались в кабинке канатной дороги; метался под ним на деревянном полу, и мы стонали так громко, что сами глохли от этих звуков.        Вернувшись, Франк словно открыл клетку — и я, повинуясь одному из своих самых дремучих и мерзких инстинктов, снова сбежал. Но недалеко. Как и обещал.        Шурф тоже сдержал своё обещание. Ходил в Кофейную Гущу исправно, как на службу; поддерживал меня в моей нелёгкой деятельности начинающего демиурга одной своей безграничной верой в моё могущество; пил кофе — просто был рядом. А вот Меламори как-то незаметно почти перестала заходить — и, честное слово, у меня не было никаких сил обдумывать это магическое исчезновение моей девушки. Триша один раз спросила — я ей что-то наплёл, и тут же снова выкинул из головы. Я не хотел разбираться с этим тогда, когда всё моё внимание должно было уходить Городу. И немного — Шурфу, разумеется.        Помогая доовеществлять свой брошенный когда-то на произвол судьбы Мир, я постепенно становился бесплотным, неосязаемым, и наверняка бы полностью потерял бы телесность, если бы не Шурф. Он был моим якорем, напоминанием о том, что когда-то я снова захочу стать человеком; так и вышло — когда Шамхум обрёл своё имя, я почти без труда смог снова стать плотным и вполне реальным. Только вот сердце второе потерял — ну да невелико горе. Себя, главное, целиком не посеял здесь, не растворился в новенькой реальности — и замечательно. Просто замечательно. И всё благодаря ему.        Когда Джуффин предложил мне сыграть в карты, сделав ставкой мою свободу, я чуть не умер на месте.        — Еще чего, — нахмурился я. — Я пока не сошел с ума — на свою жизнь с тобой в карты играть.        Я даже подбородок вздёрнул — мол, знай наших! А потом вспомнил, сколько всего я наобещал Шурфу, махнул рукой и принялся сдавать карты. Раз уж я твёрдо решил, что должен наконец побороть себя и сблизиться с ним окончательно, стоило хотя бы стать ближе географически. К тому же, у меня и других причин вернуться была тьма тьмущая, но эта, конечно — главная.        — Ну смотри. Я же, чего доброго, поддаваться начну. Испорчу хорошую игру. Оно тебе надо?        И я, разумеется, поддавался.        Когда я вернулся в Ехо, всё закрутилось с бешеной скоростью. Я был абсолютно опьянён невероятным счастьем, которое на меня свалилось от встречи с самым прекрасным городом во Вселенной, ещё и столь изменившимся, и первое время вообще слабо соображал, что происходит вокруг. К счастью, реальность тут же подкинула мне отличную протрезвляющую историю — гоняясь за Анной, я слегка пришёл в себя, и стал хотя бы отдалённо похож на человека. Моё самопрограммирование на сближение с Шурфом постепенно работало — все остальные как-то незаметно отошли на второй план, и я даже усердно отказывался бояться этого сближения — ровно до тех пор, пока я не принёс ему чёртового лиса.        Отмечая сие невероятное событие, которое я отчаянно пытался записать в разряд «дружеских услуг» — стоит заметить, что разряд вырывался и кричал, что такие вещи совершенно не в него должны записываться, но я всё же сильней всяких там условностей — мы напились. Количество Осского Аша, которое мы употребили в тот вечер, вполне могло стать смертельным. Но стало всего лишь критическим — я снова обогнал сам себя и снова упал в его постель — не скажу, впрочем, что это было неприятным опытом, скорее, совсем наоборот, но…        На утро, которое внезапно началось где-то ближе к полуночи следующего дня, я сразу же предпочёл выкинуть из памяти все порнографические эпизоды минувшей ночи. А ещё я снова испугался. Как был дурак — так дураком и помру. Поэтому я снова сбежал. А Шурф снова не стал меня останавливать.        Впрочем, видимо, даже будучи выкинутыми из головы не предназначенные для детских глаз, ушей и мозгов эпизоды исподволь влияли на моё поведение, потому что я наконец-то осмелился окончательно отпустить Меламори. А может, и не эпизоды виноваты, просто каким-то сквозняком на Мосту Времени продуло? Факт остаётся фактом — уже через полдюжины дней Меламори оказалась на Арварохе.        Утром Последнего Дня года она прислала мне зов и деловито сказала: «Я только что спросила, будут ли мне положены хоть какие-то каникулы. И знаешь, что мне ответили? «В любой момент, когда сумеешь увидеть их во сне». По-моему, смешно».        Таким образом, ещё один шаг был сделан. Я продолжал упорно выкорчёвывать из себя страхи, словно сорняки — и эта психологическая прополка шла практически без запинок. Ровно до того момента, как в Ехо не объявился Пожиратель.        История вышла, как водится, скверная, но в конце я снова оказался в ситуации, которая уже успела набить мне оскомину.        Мы сидели с Шурфом на крыше Мохнатого Дома, плечом к плечу, и смотрели на догорающий закат.        — Там, где ничто больше не является ничем, — протянул я, решив пропустить сразу всё начало диалога. И так ясно, что Шурф всё поймёт. — Пожиратель — чем не ничто, верно?        Шурф кивнул, и я потянулся было, чтобы его поцеловать, но…        Эта история закончилась тем, что мне на голову свалилась принцесса. Не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом. Ну, то есть, конечно, не только на голову, а на всего меня целиком свалилась.        Я, конечно, тут же принял это за знак судьбы и снова сбежал. Думаю, единственное, что в этой ситуации хоть как-то обнадёживало — я почему-то твёрдо был уверен, что уже очень близок к тому, чтобы сделать последний шаг, и лишь посему не слишком мучился совестью.        Невероятным достижением было и то, что я наконец-то перестал тосковать по Меламори. То есть, начал переставать я уже давно, а вот закончил сей нелёгкий момент — как раз тогда, когда она мне приснилась через несколько дней.        — Ну что, как там ваши оргии? Устраивали еще?        — Ты не поверишь, но только этим в последнее время и занимались, — невозмутимо ответил я.        Надеюсь, она никогда не узнает, насколько мала была доля шутки в моей шутке.        Последней каплей стал, как ни странно, поезд. Весна тогда как-то особенно сильно ударила мне в голову, и я находился буквально в миллиметре от того, чтобы пересечь, наконец-таки, границу, проведённую давным-давно по глупости.        Нет, правда, очень близко подошёл — я направлялся к Шурфу с твёрдым намерением непременно доломать последнюю стену между нами, вот прямо сегодня, прямо сейчас — и в тот же момент я споткнулся о грешный рельс.        Сказать, что дальнейшие события выбили меня из колеи — не сказать ничего. Я совершенно ясно осознал — это, сэр Макс, называется судьба, и она кричит тебе, дурень — не надо, не лезь, берегись, убьёт! Причём убьёт не тебя, а Шурфа, ты же живучая тварь! Я отчаянно принялся сжигать все мосты, которые с таким упорством возводил с тех пор, как вернулся в Ехо — но было уже поздно. В тот момент, когда я увидел Шурфа, бессильно падающего в собственное кресло, я испугался настолько сильно, что теперь уже не уверен, что любой мой страх до этого можно действительно называть страхом — такого всепоглощающего ужаса я не испытывал ни в Тихом Городе, ни на Мосту Времени, ни-ког-да. И, надеюсь, больше не испытаю; поскольку где-то у меня всё же есть предел, и, наверное, вот такие вот испытания находятся далеко за ним. Единственное, что заставило меня действовать — понимание, что бездействие его убьёт. Сделав то, что сделал, я снова погрузился в бездну отчаяния. Всё же не смог уберечь. Это всё была моя вина, моя, я ведь знал, чем кончается каждый мой роман, я знал, и всё равно упорно вёл Шурфа на смерть, Шурфа, которого я так любил. И главное, делал это абсолютно осознанно. В сознании грохотало: «Берегись, сэр Макс, так берегись!»        Я знал, чего я должен был беречься. Но было уже поздно. И я потратил все свои жалкие остатки сил на то, чтобы стать тем, кто умрёт из нас двоих. Это было ужасно сложно, учитывая то, каким жизнелюбивым придумал меня Джуффин и сама Вселенная — но в какой-то момент я всё же победил сам себя, и знал, что уже готов умереть. Несмотря на то, что для меня это — навсегда. Как-нибудь переживу этот факт. Впрочем, прелесть окончательной смерти заключается в том, что переживать уже некому, не так ли?        Но я почему-то не умер. И Шурф не умер. Вообще никто не умер — ну, кроме Агаты, но это уж точно не могло меня волновать так сильно, чтобы захотеть с ней поменяться местами.        Я огляделся. Мы стояли на краю простирающегося до горизонта поля тёмно-красных маков, крупных и очень высоких, примерно мне по плечо. Здесь было то ли раннее утро, то ли напротив, вечер, во всяком случае, солнце стояло очень низко над горизонтом. Тусклое, белое, как наши модные светильники, этакая Звезда Марьеза. Гигантская звезда.        Я адресовал Шурфу вопросительный взгляд — где мы вообще? И зачем?        — Ты не узнал? — удивился он. — Мы же буквально только что прочитали… Ладно, не важно. Извини, что к тебе прицепился вместо того, чтобы просто сказать. Это тихие поля Чайноххи на краю пустыни Шуверра. Сейчас в этих краях весна, а весной здесь, сам видишь, очень красиво. Всё цветёт. И совершенно безлюдно. В окрестностях тихих полей Чайноххи никто не живёт. Я пойду прогуляюсь, если не возражаешь. Зови, когда захочешь вернуться домой.        — Вот теперь мы встретились. Снова, — прошептал я, провожая его взглядом.        Он, разумеется, не мог меня слышать. Просто физически невозможно распознать шёпот на таком расстоянии, да ещё и стоя спиной — но он всё равно услышал. Разумеется.        — Там, где ничто больше не является ничем… — медленно проговорил он и развернулся ко мне, но не сдвинулся с места. Ждал.        Да. Сто тридцать восемь новых миров больше не являлись ничем. Я наконец-то осознал: поезд действительно был предостережением, но вовсе не от того, о чём я думал, а ровно наоборот. Беречься стоило не своего желания, а своего страха, который, как бы я не выкорчёвывал, продолжал прорастать, как навязчивый сорняк. Именно он воплощал все беды, которые приключались с нами, и именно он грозил смертью — одному или обоим сразу. Осталось только выжечь весь страх из себя дотла, сделать последний шаг, сломать чёртову стену.        Я сделал шаг. И мы оба рассмеялись от облегчения.        Хорошо, что в окрестностях тихих полей Чайноххи никто не живёт.