Пока что этого хватает

      Падает первый снег, белым саваном укутывая мир в безмолвие. Моё дыхание застывает лёгким облаком в пронизывающем холоде. Я стою во дворе Пристани Лотоса, наблюдая, как хлопья оседают на деревянных мостках. Они покрывают всё, будто небеса пытаются стереть прошлое, задушить отголоски смеха. Мои пальцы сжимаются в кулак — холод металла кольца жжёт ладонь. Впиваюсь ногтями в ладонь. Боль обжигает, не даёт рассыпаться. Три года. Три года с тех пор, как Вэй Усянь бросился в бездну на горе Луаньцзан, оставив после себя лишь разрывающую душу пустоту.

***

Растеряны лица, растаяли в прошлом. Обратно границы пройти невозможно.

***

      Я ненавижу его. Ненавижу его за то, что он выбрал этот тёмный путь. За то, что бросил меня. За то, что заставил меня смотреть, как он медленно и постепенно ускользает сквозь пальцы, как песок. Но ещё больше я ненавижу себя. За каждое слово, которое не сказал. За каждый шанс, которым не воспользовался. За каждый момент, когда я позволял своей гордости и своему гневу взять верх над тем, что действительно было важно. Я был ему братом — не по крови, но чем-то глубже. Чем-то, что не понимал, пока это не исчезло. Теперь у меня не осталось ничего, кроме воспоминаний, которые режут сильнее лезвия меча, и чувства вины, которое терзает меня каждую безмолвную ночь.       Мои покои — как клетка. Я мечусь по ним, как раненый зверь, рычащий в агонии даже на тени. Сон — роскошь, которую не могу себе позволить: каждый раз, когда закрываю глаза, я вижу его. Вэй Усянь. С его улыбкой, приводящей в бешенство, с этим озорным взглядом, от которого хочется или ударить, или обнять. А затем картина меняется — и он падает. Я крепче сжимаю кулаки. Фиолетовые искры на перстне потрескивают в такт буре, взрывающейся внутри меня. Хочу кричать, сломать что-нибудь. Но мне больше нечего ломать, кроме себя.       Потому что это я позволил ему умереть.

***

И высохли слёзы, а знаешь, как было? Погасли все звёзды и солнце остыло.

***

      Маленькая деревушка, едва заметная — на границе между Юньмэн Цзян и Гусу Лань. Ночная охота — слишком незначительная, чтобы брать с собой учеников или кого-либо ещё, но достаточно важная, чтобы я, как глава клана, обратил своё внимание.       Больше всего я не ожидал увидеть его там. Лань Ванцзи. Ханьгуан-цзюнь, Второй Нефрит клана Лань. Он — призрак в белом, стоящий в тусклом свете единственной гостиницы. Я замираю. Моё сердце сначала пропускает удар, а затем сжимается от смеси гнева и чего-то, чему я не могу дать название. Хочу уйти, оставить его в стоическом одиночестве, но моё тело предаёт меня. И я остаюсь.       Его взгляд встречается с моим, и я впервые вижу это — ту же дикую, рваную боль, что разрывает меня изнутри. Это не та холодная отстранённость, к которой все привыкли. Это что-то человеческое. Сломанное. Не знаю, почему начинаю говорить первым. Чувствую, насколько мой голос хриплый после долгого молчания:       — Ханьгуан-цзюнь.       — Саньду Шэншоу, — отвечает он с едва заметным наклоном головы. Тон ровный, но в нём — трещина.       Такая же, как и внутри меня.

***

Я знаю, ты знаешь, я знаю, ты слышишь. Реальность жестока — мы живы, мы дышим.

***

      Я заказываю кувшин вина — скорее по привычке, чем от жажды. Ставлю две чашки на стол. Безрассудный шаг. Всем известно: в клане Гусу Лань запрещено вино, а Лань Ванцзи — ходячее воплощение их правил. И всё же, к моему потрясению, он проходит по залу, садится напротив и берёт предложенную мной чашку. Его пальцы мимолётно касаются моих — и от этого прикосновения по спине проходит дрожь. Волна чего-то запретного, что не посмею назвать, поднимается внутри. Странно.       Мы пьём молча. Вернее, я пью, а он просто держит чашку. Вижу, как судорожно сжимает её пальцами. Невыговоренное горе и тяжесть общей потери давят на нас невыносимо.

***

Но сердце осталось разорванным в клочья И память в пробелах и многоточьях.

***

      Вино обжигает горло, ослабляя узел в груди. Я не собирался говорить, но слова вырываются сами — рваные, резкие.       — Ты любил его.       Замечаю, как Лань Ванцзи сжимает чашку так, что костяшки белеют. Не отвечает. Не надо. Правда написана на его лице: в том, как тускнеет золото его взгляда от горя, которое нельзя выразить словами.       — Я тоже, — едва выдыхаю, ощущая, как собственные слова вонзаются в меня лезвием, пронзая насквозь. — Он был моим... братом.       Брат. Слово слишком мелкое, слишком неподходящее, чтобы могло выразить то, кем Вэй Усянь в действительности был для меня.       Брат. Друг. Враг. Половина души. Я любил его так, что не осмеливался сказать. А теперь его нет, и во мне только яд сожалений.

***

Всё то, что было, — всё не зря.

И время не время торопить.

***

      Мы не становимся друзьями. Это смешно — Лань Ванцзи и я слишком разные, оба изуродованы собственным прошлым. Но той ночью что-то поменялось. Мы начинаем встречаться раз в месяц в той же гостинице. Никто не знает — ни мои ученики, ни его брат. Это секрет, который мы ревностно храним. Хрупкая нить в мире, который отнял у нас слишком много.       Мы почти не говорим. Иногда я рассказываю ему истории — глупые, незначительные. Как Вэй Усянь тайком таскал с кухни еду, как учил меня плавать в детстве, как смеялся, когда моя мать гневалась. Лань Ванцзи всегда слушает с нечитаемым выражением лица, но порой его губы дрожат в подобии улыбки. Мимолётной, но от этого в моей груди щемит сильнее.

***

Что будет дальше?

Ты и я Не знаем и знаем.

Может быть.

***

      Однажды ночью он кладёт себе на колени гуцинь. Я не жду, что заиграет, но он проводит пальцами по струнам — мелодия вырывает меня из времени, моё сердце замирает. Это не одна из священных мелодий Гусу Лань — не для медитации и не для успокоения души. Это мелодия Вэй Усяня — та, которую он насвистывал или напевал, когда ещё мог позволить себе быть счастливым. Горло сжимается так, что дыхание перехватывает.       — Ты знаешь её, — шепчу я срывающимся голосом.       Он коротко кивает и хмыкает мне в ответ — и этот гортанный звук тяжелее любых слов. Это признание. Это шрам. Наш общий. Его боль — отражение моей собственной.

***

Любить, как ты любишь, Пытаться успеть В мире, где столько

Боли и смерти.

***

      Так проходит год, и наши встречи становятся ритуалом спасения. Гнев, что годами подпитывал меня, выжигая изнутри, тухнет, оставляя после себя что-то вязкое, почти мягкое. Не прощение. Я не знаю, смогу ли простить Вэй Усяня за то, что он ушёл. Или себя — за то, что не удержал его. За то, что позволил этому всему случиться. Но, может быть, это понимание. Признание того, что он поступил так, как считал правильным, даже если это разорвало нас всех на куски.       Лань Ванцзи всё так же спокоен, всё так же молчалив, но тишина между нами больше не ледяная стена. Теперь это глубина покоя, которая манит меня и в которую я падаю против воли. Ловлю себя на том, что наблюдаю за ним: как его пальцы замирают над струнами гуциня, как зрачки расширяются и смягчается взгляд, стоит мне упомянуть имя Вэй Усяня. Это меня притягивает, но я понимаю, насколько это может быть опасно. Вот только остановиться не могу.

***

Собою создать,

Написать и спеть Всё, что ты можешь

Оставить на свете.

***

      Однажды ночью, глядя на вино в чаше, которую сжимаю дрожащими пальцами, с трудом произношу то, что годами давило изнутри, но в чём я не решался признаться даже самому себе:       — Он хотел бы, чтобы мы шли дальше. — Слова обжигают. Это похоже на измену. Но это правда. — Не забывать его. Никогда. Но жить.       Лань Ванцзи поднимает взгляд. В тусклом золоте его глаз — вспышка: удивление, что-то сломленное, почти надежда, возможно, даже согласие. Всё исчезает прежде, чем я успеваю полностью разобрать. Но это повисает в воздухе между нами. Возможность, которую никто из нас не готов осознать. Мост через пропасть, на который ни у кого нет смелости ступить.       Это не дружба. Пока нет. Но уже что-то. Общая рана, общее горе, связывающие нас.       Пока что этого хватает.