Пока что этого хватает

      Снег падает непрерывными потоками, окутывая Облачные Глубины тишиной. Я стою в цзиньши, мои белые одежды сливаются с тусклым светом свечей, пальцы замирают над гладкими струнами гуциня. Они дрожат в нерешительности, неспособные извлечь ни единой ноты. Три года прошло с тех пор, как Вэй Ин рухнул в бездну на горе Луаньцзан, но рана в моей душе всё так же свежа, будто только вчера её разрезали клинком.       Я — Лань Чжань. Лань Ванцзи. Ханьгуан-цзюнь, Второй Нефрит клана Лань. Но под этими титулами — простой опустошённый человек, навечно привязанный к призраку, чей смех эхом звучит в моём сердце. Яркий. Жестокий. Несуществующий.

***

Я знаю, как с нами играет сознанье, Как стынут желанья и до свиданья.

***

      Я держу флейту. Не Чэньцин, а точную копию, которую сам вырезал с особой тщательностью. Её поверхность гладкая, но чувствую жжение — от того, сколько раз держал её в руках, не играя. Её тяжесть — тихое мучение. Не могу заставить себя сыграть, боясь, что музыка вызовет слишком яркие воспоминания — его широкую улыбку, дразнящий голос, озорной блеск в глазах.       Я любил его с неистовством, которое поглотило меня. Я любил его так, что не осмеливался сказать. И теперь это цепь, привязывающая меня к прошлому, которое не могу обратить вспять. В груди больно. Там, где когда-то было тепло, образовалась огромная пустота. И я задаюсь вопросом, смогу ли когда-нибудь снова почувствовать себя целым или обречён вечно скитаться в этом полусне.       Деревня на границе Юньмэн Цзян и Гусу Лань. Услышал от брата о появлении духа, решил проверить. Лишь бы не сидеть наедине со своими мыслями. Когда чем-то занят, становится проще. Не сильно, не много, но достаточно, чтобы думать трезво хотя бы на какое-то время.       Маленькая гостиница. Мерцающее тепло посреди снега. Она вся пропитана ароматом старого дерева, дешёвого вина и слабым привкусом дыма от угасающего очага. Я вхожу внутрь. Холод цепляется за мою одежду. Замираю, когда вижу его — главу клана Цзян, воплощённую бурю. Его присутствие наполняет тесное пространство подобно грому. Тёмные одежды ещё запорошены снегом, волосы растрёпаны, а глаза горят печалью, отражая мою собственную. Мне следовало бы развернуться, укрыться в одиночестве, но его взгляд прикован к моему, и я не могу двинуться. Моё сердце сжимается.       Он начинает говорить первым. Его голос хриплый, как если бы он долго кричал. В пустоту. Возможно, так оно и было. Не знаю.       — Ханьгуан-цзюнь.       Я киваю, признавая в нём Саньду Шэншоу, но его титул кажется мне пустым — это маска человека, с которым у нас одна рана на двоих.       Он указывает взглядом на свой низкий стол. Кувшин с вином и две чаши. Безрассудное нарушение запретов Гусу Лань. Мне следовало бы отказаться — правила ясны, впечатаны в мою суть, — но сейчас они не значат ничего перед лицом этой общей потери. К тому же, я не на территории Облачных Глубин.       Медленно пройдя сквозь зал, сажусь напротив, беря предложенную им чашу. Но не пью. Не могу.       Невыговоренное горе и тяжесть общей потери давят на нас невыносимо.

***

Я слышу, как стонут, я слышу, как плачут Любовью затронутые неудачно.

***

      Он нарушает тишину.       — Ты любил его.       Я невольно сжимаю нетронутую чашу сильнее. Ничего не говорю, но он видит правду. Видит любовь, которая поглощает меня, и горе, которое слилось с моей сущностью.       — Я тоже, — говорит он. Его голос срывается. — Он был моим... братом.       Брат. Но я тоже не слеп и вижу правду. Вижу того, кто любит Вэй Ина так же сильно, как и я. Того, с кем мы в чём-то похожи и в то же время отличаемся.       Вэй Ин был нашим солнцем, нашим центром, а теперь мы остались в тени, связанные любовью, пережившей смерть. В этот момент я вижу в Цзян Ваньине не противника, а такого же сломленного человека, как и я. Его боль — отражение моей собственной.       Мы почти не говорим. Но в те моменты, когда Цзян Ваньинь рассказывает об их юности грубым, но тёплым голосом, мои мысли рисуют яркие картины прудов с лотосами, сверкающих под солнцем. Каждая история — это подарок, частица того Вэй Ина, которого я знал, и того Вэй Ина, которого у меня никогда не было возможности узнать. Я слушаю, впитывая каждое слово. И глубже вплетая Цзян Ваньиня в своё сердце. Это меня притягивает, но я понимаю, насколько это может быть опасно. Вот только остановиться не могу. Не могу остановить свой пристальный взгляд, скользящий по его резким чертам, напряжению в плечах, уязвимости, которую он так яростно пытается скрыть.

***

И рвутся навеки, как тонкие струны. Вернуть их так трудно, а их — миллионы.

***

      Гладкая поверхность моего гуциня блестит в тусклом свете. Руки дрожат, касаясь струн в нерешительности, но всё же я играю — мелодию, которую любил Вэй Ин, лёгкую и насмешливую. Отголосок тех ярких дней, когда его смех сам был мелодией. Звуки разливаются в воздухе, и Цзян Ваньинь замирает. Его пальцы разжимаются — и палочки для еды падают на стол. В глазах блестят непролитые слёзы.       — Ты знаешь её, — шепчет он едва слышно.       Я киваю, с губ срывается лишь судорожный звук. Рана раскрывается вновь, и в этот момент расстояние между нами сокращается сильнее.       Так проходит год, и наши встречи становятся ритуалом спасения. Хрупкой нитью, вплетённой в наше горе. Мы не друзья — слишком многое осталось невысказанным, слишком много ран всё ещё кровоточат. Но мы — нечто иное, мы связаны памятью о Вэй Ине, любовью, которую оба испытывали к нему, яростной и непреклонной.       Гнев Цзян Ваньиня, когда-то бушевавший в нём, как пожар, смягчился. Время умерило его пыл, обнажив измученного, но стойкого человека, за маской силы которого скрывается уязвимость. И я замечаю то, чего не должен был: как сжимаются его руки, когда он говорит о Вэй Ине, вспышку тоски в его глазах, бурю нужды, которую он не может выразить словами. Это безрассудное чувство — то, которое растёт внутри. Тихое пламя в пепле, но я не могу погасить его.       Не могу остановить то, как порой учащается пульс.       Так проходят ещё три года, и наши встречи становятся реже из-за обязанностей перед кланами — обучать новое поколение, сохранять наследие.       В годовщину гибели Вэй Ина я приношу кувшин «Улыбки императора». Знакомый аромат вонзается мне в грудь, вызывая воспоминания, когда он тайком проносил вино в Облачные Глубины. Цзян Ваньинь удивляется, но ничего не говорит. Только наливает вино дрожащими руками, и жидкость переливается в слабом свете.       Мы пьём в тишине. На этот раз даже я. Хотелось не помнить, но всё равно помню.       Решаюсь. Достаю ту самую флейту и наигрываю мелодию, которую сочинил для Вэй Ина, — плач, глубокий и звучный, сотканный из любви, утраты и хрупкого принятия. Ноты разносятся в ночи по почти пустому помещению. Каждая из них — частичка моего сердца, несущая мою боль, мою преданность, мои невысказанные клятвы человеку, который навсегда изменил меня.       Цзян Ваньинь закрывает глаза. Его лицо смягчается, а плечи опускаются, как будто тяжесть на мгновение спала. Я вижу Вэй Ина между нами — не как призрака, а как присутствие, связывающее нас в этот хрупкий момент.       — Ты написал это, — шепчет он почти благоговейно, — для него.       — Для него, — эхом отзываюсь я, и эти слова обнажают мою истерзанную душу.       Взгляд Цзян Ваньиня встречается с моим. Ни гнева — лишь сильная, ноющая нужда, зеркалящая мою. Шторм тоски, готовый поглотить нас обоих. Он наклоняется ближе, его дыхание обжигает щёку. Я не отстраняюсь. Сердце в груди бешено колотится. Пальцами сжимаю флейту в попытке успокоиться, но не могу. Не могу отрицать то, что возникло между нами за годы общей скорби.

***

Я верю — все люди когда-нибудь будут Согреты друг другом. Влюблённый — влюблённым.

***

      Бесстыдство.       Он целует. Но я отвечаю. Инстинктивно. И поцелуй становится глубже. Яростнее и отчаяннее. Его губы тёплые, на вкус — вино и соль. Я теряюсь в его жаре, в том, как его дыхание сбивается. Не слежу за движениями своих рук — прикасаюсь к его лицу, большим пальцем скользя по резкой линии подбородка; другой — впиваюсь в его плечо, притягивая ближе. Его ладони скользят под мои одеяния — грубо и требовательно касаясь оголённой кожи.       Мы неловко вваливаемся в комнату, которую он впервые снял на ночь в этой гостинице. Цзян Ваньинь прижимается спиной к деревянной стене — и я следую за ним, тело к телу. Его жар резко контрастирует с холодом, который так долго сковывал меня. Он распускает мой пояс, распахивает одежду, обнажая больше кожи. Пальцы с грубостью обводят линии моей груди, оставляя за собой огненные следы. Я вздрагиваю, не в силах сдержать тихого стона, и его губы прижимаются к моим с торжествующей улыбкой, от которой я задыхаюсь.       В странном порыве отчаяния справляюсь с его поясом — развязываю, запускаю руки под ткань. Ощущаю напряжённые мышцы, тепло кожи, частый стук сердца. Он стонет — хриплый, надломленный звук пронизывает меня. Разрывает поцелуй, губами опускаясь ниже. Я запрокидываю голову, давая доступ к шее, и он кусает около ключиц — острая, восхитительная боль, которая погружает меня в этот момент, в него самого.       Это как лихорадка. Потребность, что выше слов. Голод, рождённый годами скорби и тоски по человеку, которого мы оба любили и потеряли. Он впивается в кожу, притягивает ближе, и я прижимаюсь к нему. Его собственного желание сводит меня с ума, лишая стоического самообладания. Cнова целую. Цзян Ваньинь сжимает мои плечи, а я распускаю его волосы, перебираю их, тяну. Чёрные пряди скользят меж пальцев. Понимаю, что цепляюсь за реальность его существования.       Грубая физическая связь, заставляющая чувствовать себя живыми, попытка вернуть что-то из мира, который отнял у нас столь многое. Мы не нежны, не осторожны, но мы здесь, полностью, в этом мимолётном моменте близости. Всё остальное растворяется, исчезает, остаёмся лишь мы — его дыхание на моей коже, мои руки на его теле и обоюдные приглушённые, отчаянные стоны, срывающиеся с губ, пока мы ищем утешение друг в друге.       Мы задыхаемся, соприкасаясь лбами и тяжело вздымающейся грудью в попытке снова обрести контроль. Его глаза темны, и в них я вижу собственное смятение — смесь вины, нужды и чего-то мягкого, невысказанного. Его волосы распущены, растрёпаны, одеяния сдвинуты, и я знаю, что выгляжу не лучше — мой обычно безупречный вид разрушен его губами, его руками.       — Это ничего не значит, — шепчет он хрипло, шумно выдыхая мне в губы. Но его пальцы задерживаются на моём запястье дольше необходимого прежде, чем отпустить мою руку, и это молчаливое противоречие звучит громче, чем его слова.       — Это значит всё, — говорю я тихим, ровным голосом, несмотря на творящийся хаос внутри и снаружи. Это значит не нашу скорбь и не любовь к Вэй Ину, но хрупкую, отчаянную связь, выкованную в его отсутствии. В миг, где мы нечто большее, чем наша боль.       Мы не говорим об этом. Наши встречи продолжаются. Не как друзей или любовников, но как нечто глубже: наша связь запечатана соприкосновением кожи, ритмом дыхания, памятью той неистовой, мимолетной близости.       Цзян Ваньинь — моя опора в мире без Вэй Ина, как и я — его. Есть своя красота в этом. Хрупкая, горько-сладкая. Две разбитые души находят тепло в боли друг друга.       Это не любовь. Пока нет. Но уже что-то. Мы с Цзян Ваньинем не целы. Просто живы.       Пока что этого хватает.