антилопа

Сквозь полумрак пробиваются последние лучи закатного солнца, окрашивая небо в теплые оттенки — от золотого до насыщенно-фиолетового. Свет фар выхватывает из темноты стволы деревьев, их силуэты становятся чуть призрачными, будто лес дышит и живёт своей скрытой жизнью. Окна слегка приоткрыты, и в салон проникает свежий, немного влажный воздух с ароматом хвои, земли и далеких костров. Радио играет негромкую музыку, а колёса мягко шуршат по гравийной или лесной дороге, подёрнутой лёгким туманом. Кажется, что весь мир замедлился — только вы, дорога и шелест листвы в темнеющем лесу. Это не просто поездка — это мгновение, в котором природа и человек становятся ближе.Машина ползёт по узкой, почти заросшей дороге, фары выхватывают из темноты корявые, перекрученные деревья, будто они наблюдают, склонившись ближе к дороге. Их тени танцуют по капоту и лобовому стеклу, словно хотят проникнуть внутрь. Ветер затих, и в этой тишине любое потрескивание ветки или шорох в подлеске кажется слишком громким. Воздух сырой, пропитанный гнилью и прелыми листьями, и с каждым километром он становится тяжелее, как будто лес не хочет отпускать. Иногда тебе кажется, что между стволами кто-то мелькнул — может, просто зверь... а может, и нет. Свет фар съедает только то, что прямо перед тобой — всё остальное погружается в непроницаемую черноту, в которой может скрываться что угодно. В зеркале заднего вида — только пустота, за которой будто бы что-то крадётся следом, чуть вне поля зрения.Кир сидел за рулём, но двигатель был заглушен. Его рука лежала на подлокотнике, а взгляд — прикован к отражению в зеркале заднего вида, где едва различим был профиль Серёжи. Тот молчал, но в этом молчании чувствовалось напряжение, будто натянутая струна — один неверный жест, и всё сорвётся. Эффект эйфории от наркотика ощущается как резкий разрыв с обыденной реальностью. Всё вокруг будто отступает — звуки становятся глуше, цвета ярче, дыхание глубже. В теле разливается волна тёплого покоя, как будто внутри включили мягкий свет, разогревающий изнутри каждую клетку. Мысли текут свободно, без сопротивления. Тревоги исчезают, словно их никогда не было. Всё кажется простым, лёгким, будто весь мир — это музыка, ритм которой совпадает с биением сердца. Подозрительно улыбается, будто предупреждает уже этой ухмылкой о неладном, а Акумов просто молчит, осматривая место, не решаясь заговорить первым. Татуированная рука поглаживает бедро, а после чего слегка сжимает, передавая давление. Все так приятно плывёт, что даже и не против особо, заразительный смех передаётся, и теперь они вдвоём, как додики, смеются абы с чего.

***

Нарко́тик — согласно определению ВОЗ, «химический агент, вызывающий ступор, ко́му или нечувствительность к боли. Термин обычно относится к опиатам или опиоидам, которые называются наркотическими анальгетиками». Глаза завязаны какой-то тряпкой, стоять тяжело, прохладно, немного ощущается страх, ибо кайф не вечный, а умереть в лесу от передозировки не очень да и хочется. Ноги дрожат предательски, их сводит. Тело связано, на грудь больновато давят верёвки. — Стоять не могу, але — Заговорил Серёжа, все таки опускаясь ниже. За такую оплошность тянут за чёрные пряди волос, причём силой, заставляя носом уткнуться к ширинке, и трётся, немного царапая кожу носа. Но молчит, не может сопротивляться, потому что тяжело. Ощущение, что какой-то черт в тело вцепился, и отпускать не хочет. Он тянет, тянет, сжимает своими когтями, царапает, аж щекотно становится, и только потом немного бавит хват, дабы потом вцепиться по жёстче. Не помнит, сколько спиртного было влито в худощавое тело, и сколько наркотических веществ он опробовал этой ночью, но он не пожалеет, это райское наслаждение длиною в момент. Зубами за замочек цепляется, расстегивая, и лижет член чужой через ткань нижнего белья, как собака. В ответ только придушивают, по плечам легонько бьют, сжимая, иногда насильно заставляя выгнуться в спине получше, дабы был слышен хруст костяшек. Судорога полностью накрывает тело Акумова. и Кир этим пользуется, словно куколкой. Небрежно спуская белье, водит членом по губам, толкаясь в узкое горлышко, знает ведь, Серёжа давиться этим хуем будет, и еле как примет в рот, но специально давит. Наслаждается теплом, сжимая волосы чёрные на затылке, иногда посматривая на лицо в улыбке глупой, а потом по новой долбит. Слышит и кашель, и мольбы, но не откликается на просьбу, не жалеет, сейчас наслаждается он. Пальцами шире рот чужой открывает, дабы больше заглатывал, и не дай бог зубами плоти случайно коснётся. Одежду рвёт, не желая видеть эти тряпки. Грудь сжимает, соски облизывает, покусывает, причём так грязно это выглядит. Обсасывает, чтобы слюни по телу текли. Кусает ниже груди, оставляя яркие, кровавые следы, как зверье голодное. Без лишних разговоров, слышит только хриплые стоны, вздохи, уверенность зашкаливает, отступать совсем не время. — Встань, — Грубовато звучит, но сладкий голос манит все равно, пусть и встать не может, тяжело. Вслепую тянется к телу напротив, в ответ по лицу бьют, а после в живот пинают, тем самым бдительность теряется. Лижет губы акумовские, покусывает, а Серёжа вовсе не против, будто в прямом смысле глаза закрыл полностью на блядское отношение по отношению к себе, они оба под контролем наркоты, тут нету правильного поведения. Щупает шею татуированную, душит, к себе ласкает, пухлые губы прикусывает до кровавых подтеков, и слизывает за собой следы. — Трахни мя, уебище — Звучит провокационно. Держится ладонями за бедра костлявые, поднимая тело на ноги. Ноги все в земле, поцарапанные коленки и голени из-за разбитого стекла под ногами какой-то фляги, бедра тоже немного поцарапанные, но уже из-за длинных курседовских ногтей, которые впились в тонкую, нежную кожу молочки. Оба в хламище, не отмыться от этой грязи. Но уже не так холодно, греют руки на теле. Трахает живенько, сразу же входит, заставляя громко прокричать из-за узкого очка, которое скорее всего тоже порвано, но так даже лучше, смягчает. Двигается быстро, попадая в дальнюю точку удовольствия. Буквально долбит, аж хлюпанье немного слышно. Видны искры от болгарки будто. Начинается ломка, болят и крутят вены, а спокойствие из тела куда-то испаряется будто. Удушение уже не такое лёгкое, слишком сильно давят на горло, что даже кашель рывками вырывается из уст, прежде чем прекратиться. Интимная близость во время приёма ЛСД и пары дури на легке кажется слишком вымвшленной. Тяжёлое, сбитое дыхание не пугает, это знак, что конец старой истории и совсем скоро они вдвоём отправятся в новую, духовную. Галлюцинации, они слишком близко. Серёжа дёргается, а потом пытается закричать, из-за несуществующей картинки перед глазами, а Курсед смеётся, делая хват легче, ведь он не особо зависит от употребления.