Вечная война (Лотос войны)

Сердце отбивало бешеный ритм, грозясь проломить ребра силой ударов, но уже не от страха. Перебояться он успел на руинах своего Ордена. Правду говорят – боишься, когда есть что терять. Цзян Чэну терять было нечего. В нём осталось место лишь для усталости, злости, и отчаянного, почти животного желания отомстить. Каждый раз, когда ему хотелось махнуть на всё и выбрать смерть, оно вспыхивало в нём яростью тысячи солнц и Цзян Чэн, ругая самого себя за слабость, продолжал бесконечный, казалось бы, бег. Время сливалось в один непрерывный поток, отправным пунктом которого стала сгоревшая Пристань Лотоса. Его дом. Его Орден. Его родители. Псы-Вэнь ворвались, не имея никаких причин, кроме собственной алчности; уничтожив всё, что было ему дорого. И словно этого было мало – продолжали гнаться за ним по горячим следам. Будто не были они людьми, которым нужно было есть и спать – без остановки, без устали, они преследовали его уже без малого третий день. Цзян Чэну нравились собаки и в детстве он обожал охоту, но теперь, когда дичью для псов-Вэнь был он сам, его одолевало отчаянье. Ещё ни разу за это время Цзян Чэн не имел достаточно времени на отдых. Он не был так хорош в инедии, как его наставник по Ордену, но мог продержаться без еды около недели.  В обычное время.  Сейчас же, измотанный и ослабший, он держал своё тело на силе воли и тонкой нити духовной энергии, готовой оборваться в любой момент. В их Ордене был предатель – это Цзян Чэн понял сразу. Вэньские псы, не казавшие носа из своих гор, не смогли бы вот так, из раза в раз, выслеживать его в Юньмэне. Цишаньцы далеки от озер: им вода не кажется дорогой — простой и понятной. А кому покажется, если в лодках укачивает, а клановое пламя – тухнет? Разные стихии – разные темпераменты, противоположные таланты. Там, где Цзяну будет дорога – Вэнь утонет. Цзян Чэн – не дурак, уходил тайными протоками, значит не могли они его отыскать. Самостоятельно, по крайней мере. Скрепя сердце, Цзян Чэн признал, что больше не может отрицать очевидное – его выслеживал кто-то из своих, кто управлялся с водой не хуже его самого. Кто-то из уцелевших, кровных Цзянов. Вот только кто? Ответов не было, как и времени провести расследование – все силы уходили на то, чтобы бежать прочь, как можно дальше. Даже если кажется, что его стопы вот-вот загорятся. Взлететь над деревьями на мече – став для Вэней удобной мишенью – он не мог. Да и ци у него хватило бы ненадолго – недостаточно, чтобы сбросить погоню.  Если выживет – у него будет шанс возродить Орден и перебить вэньских псов. Он держался за эту мысль, как младший адепт за свой меч на первой ночной охоте. Но даже так, с каждым шагом она толкала его вперед всё меньше. Цзян Чэн с ужасом ждал, когда силы бежать и бороться закончатся окончательно. Ждал и боялся. И – где-то в глубине души – презирал себя за то, что почти предвкушал этот момент. Часть его умерла вместе с Пристанью Лотоса. И эта часть хотела воссоединиться, утянув его за собой. Лишь одна вещь Цзян Чэна неизменно радовала – его сестра была в безопасности, в Мэйшане. Там жила их родня по матери и уж в чем-в чем, а в том, что они сестру спрячут – он не сомневался. Это в Ордене Цзян был предатель, в Ордене Юй – Цзян Яньли ничего не грозило. Он бы и сам туда направился, но не сейчас, когда на хвосте у него висит целый отряд! Его вдруг сильно повело в сторону от усталости и он на мгновение притормозил. Слева от него стояли руины какого-то здания. “ – Похоже на заброшенный храм”, – подумал Цзян Чэн и остановился. Сил бежать больше не было. Каждый раз его выслеживали не более чем через два-три шичэня и он надеялся, что за это время успеет хоть немного отдохнуть, чтобы дать своим преследователям бой. У него просто не было выбора: не мог же он вечно убегать? Он либо победит, отомстив за свой Орден и родителей, либо умрет пытаясь. Как бы не были сложны отношения в их семье, Цзян Чэн был почтительным сыном. Он сделает всё, чтобы души его родителей упокоились с миром, даже если для этого нужно будет вырезать весь вражеский Орден под корень. Он быстро расставил ловушки-талисманы – скорость, которая приходит только с навыком – старательно запечатлел в памяти их расположение. Сколько раз он вляпывался в свои же ловушки на тренировках, пока не научился их избегать? Он тщательно маскирует их, присыпая грязью и листвой. Невольно вспоминает матушкины наставления, и жалеет, так невозможно жалеет, что не слушал лучше, что не старался сильнее. Может, будь он лучше, и не был бы сейчас здесь, может, отстояли бы Пристань Лотоса. Может-может-может. По спине то и дело проходился неприятный зуд, как это бывает в предверии опасности, и Цзян Чэн прислушивался к своей интуиции, замирая на несколько мгновений, настороженно оглядываясь. Боялся проглядеть бело-алые ханьфу вэньских псов. Тех всё не было, но вместо ожидаемого недолгого облегчения, Цзян Чэн, наоборот, напрягался только сильнее. По какой-то неведомой ему причине, ожидание неизбежного боя было гораздо хуже, чем сам бой. Вэни отчего-то медлили: раньше они находили его за куда более быстрый срок и это отдавало дурным предчувствием. Вдруг, чувство опасности взвыло, загремело тревожным колоколом, и Цзян Чэн отскочил вбок, оборачиваясь. - Плавящий Ядра, - с холодной злостью выпалил он. Пёс, искалечивший, а после и убивший его родителей. Оружие, которым уничтожили его Орден. О, едва ли в Поднебесной может сыскаться человек, которого он ненавидит сильнее, чем Вэнь Чжулю! – Сын Пурпурной Паучихи, – кивает тот в ответ. – Не смей произностить её хао после того, как убил её!  Цзян Чэн обнажил тренировочный – его Саньду так и остался в вэньском лагере перевоспитания – меч и приготовился сражаться. Он надеется скорее на талисманы и чудо, чем на собственные навыки мечника – Вэнь Чжулю был сильнейшим воином Вэнь, после их главы, Вэнь Жоханя, и как бы зол Цзян Чэн ни был, – он знал, что в честном бою ему с ним не тягаться. “ – Не знаю какому Божеству принадлежал этот храм”, – думает Цзян Чэн и усмехается горько, чуть безумно, – “но, надеюсь, что оно ратует за справедливость и поддержит меня в этом”. Он знает, что этот бой не переживёт. Цзян Чэн не видит как вспыхивают алым глаза полуразрушенной статуи, изображающей лик Божества – он сталкивается с Плавящим Ядра. Вэнь Чжулю так силён, что трудно понять, как подступиться. Остаётся лишь уклоняться и отскакивать – отчаянно хитрить, в надежде выиграть время и придумать стратегию. Его противник использует технику пустой ладони Ордена Вэнь, Цзян Чэн узнаёт некоторые движения: положение ног, движения руками. Что-то похожее пытался однажды изобразить Вэнь Чао, но вышло у него посредственно.  Цзян Чэну – к счастью – не выдавалось ещё шанса увидеть, как сражается Вэнь Жохань. Так, чтобы всерьез. Но отец рассказывал, что в бою с ним даже мимолетное прикосновение длинных ногтей может стать фатальным. Если Вэнь Жохань мог сжечь его одним лишь касанием, то Вэнь Чжулю для этого придётся хлопнуть ладонью о нижний даньтянь. Цзян Чэн знал, что тогда произойдёт, слышал, как кричала матушка, когда он, связанный Цзыдянем, рвался к ней. Даже она, такая сильная, гордая, срывала голос от крика после потери ядра. Лишиться своего совершенствования – вот он, самый страшный сон заклинателя. Цзян Чэн не исключение. Вэнь Чжулю мог этот кошмар с лёгкостью претворить в жизнь. Из-за того, что приближаться к противнику опасно – Цзян Чэн держит Вэнь Чжулю от себя на расстоянии Цзыдяня. Тот слушается ещё плохо, неуверенно. Слишком хорошо помнит прошлую хозяйку, а сам Цзян Чэн всегда предпочитал меч кнуту. Теперь жалел, конечно, как тут не пожалеть. Клановый стиль Цзян, плавный и текучий, как вода, отчего-то давался ему хуже, чем клановый стиль Юй. Тот был более резким, порывистым и в разы лучше подходил его характеру. В исполнении сестры даже самые простые движения приобретали породистую безмятежность. А Цзян Чэн… Цзян Чэну больше нравились кинжалы и кнуты Юй, но, отчаянно стараясь стать достойным наследником Цзян, он об этом позабыл. Сейчас, отбиваясь изо всех сил, толком не понимая, как управляться с Цзыдянем, он проклял свою упёртость в который гуев раз. Ну и что, что Цзян из него такой же, как из гуля хули-цзин? Зато сейчас имел бы хоть какое-то преимущество. Сам себе напоминая обезьяну, он прыгал от ловушки к ловушке, пытаясь подгадать момент и пронзить противника мечом. Они кружили друг вокруг друга, не имея возможности окончить бой, и только небеса знали сколько сил Цзян Чэн положил ради этой иллюзии равенства между ними. Он резко сделал выпад мечом, впервые действительно подставляя противника под кнут – и под ногами вынужденного оступиться Вэнь Чжулю, разрывается огнем первая ловушка.  Единственная серьезная слабость Сжигающего Ядра – это его совершенствование. Настолько извращенное и перекореженное, что может уничтожить чужое золотое ядро, но – как многим было известно – не способное позволить ему встать на меч и взлететь.  Цзян Чэн невольно затаил дыхание, зная, что противник не сможет уклониться.  Огонь задевает Вэнь Чжулю лишь мельком – прежде чем срабатывает защитная вышивка на его ханьфу и огонь опавшими лепестками сходит на нет. Цзян Чэн стиснул зубы – он должен был, – должен был! – знать, что Вэня не победить огнем, но все равно надеялся, что взрыв заденет его сильнее, чем слабый ожог на левой ладони. У сильных заклинателей такой сходит меньше, чем за два шичэня!  Солнечное ханьфу издевательски белело, только чуть закоптившись снизу. Словно одержимый вспыхнувшей в сердце яростью, Цзян Чэн слепо ринулся в бой. Все меньше он орудовал кнутом, полагаясь на понятный и знакомый меч, неосознанно сближаясь с противником.  Одним ударом Вэнь Чжулю задел его бедро – штаны противно прилипли к коже от разлившейся крови. Цзян Чэн отстранился, цепляя кнутом лодыжку противника, надеясь опрокинуть его наземь и вдруг осознает себя летящим вперед, навстречу к ослепляющей боли.  Проклятый Вэнь Чжулю схватил Цзыдянь голыми руками и дернул его к себе – в следующее мгновение он впечатал ладонь в его нижний дантянь.  Вымотавшийся в край ещё позавчера Цзян Чэн, попросту не успел среагировать. Боль от потери ядра была слишком большой, чтобы сразу же продолжить бой. Она разъедала его изнутри, вгрызаясь в нутро, не давала вдохнуть. Цзян Чэн закашлялся. Ощутив влагу на щеках и подбородке он вдруг осознал, что его цицяо истекают кровью. Алыми потеками они оплакивали потерю его ядра, словно слезами. Обезумевший от злости и боли, Цзян Чэн только и сумел полоснуть противника мечом по груди – прорезая ткань ханьфу и неглубоко задевая кожу. Его меч без постоянного притока ци вдруг потух, став тусклым, как обычная железка. “ – Царапина, не более”, – сцепив зубы, подумал Цзян Чэн. Он проиграл. Проиграл! Если с ядром он кое-как ещё мог бы потягаться с ублюдком, то без ядра он был бесполезен. Живой труп.   – Ты был достойным противником, Глава Цзян, – промолвил Вэнь Чжулю будто бы скорбно.  “ – Если бы я только мог отрубить ему голову”, - подумал Цзян Чэн в ответ. Боль от потери ядра была настолько сильна, что ему не хватало воздуха, чтобы произнести это вслух.  – Замолкни! – Все же прохрипел он и приготовился к смерти.  Возвышающийся над ним Вэнь Чжулю замахнулся мечом, готовый покончить с его жизнью одним ударом.  Цзян Чэну не хватило силы духа поднять голову и гордо встретить свою смерть. Какой в этом был прок? Искалеченный, опозоренный и стоящий на коленях он не мог не думать о том, как же сильно он подвел своих родителей, свой Орден.  Он был никчёмным сыном - права была матушка. В посмертии она знатно его за это отругает. Внезапно, воцарившуюся тишину разрезал непонимающий, громкий крик. Цзян Чэн невольно вздрогнул, и все-таки поднял глаза. Крик не был похож на победный клич – скорее на стон боли. Он исходил от Плавящего Ядра. Ситуация вдруг резким образом переменилась: мгновение назад Вэнь Чжулю стоял со своим отвратительно непоколебимым лицом, взирая на Цзян Чэна сверху-вниз, будучи уверенным, что судьба Ордена Цзян предрешена. А в следующее мгновение он резко упал на землю, словно ему перерезали коленые связки.  Выронив меч рваным, неуклюжим движением, его противник принялся одержимо царапать ногтями грудь, словно пытаясь выскоблить что-то из оставленной Цзян Чэном раны.  Кровь из нее все больше размазывалась по белому ханьфу, оставляя грязные полосы. Под длинные ногти забились куски плоти.  Сжигающий Ядра причинял себе боль с необъяснимой преданностью и Цзян Чэн не мог отвести взгляд. Взирая на его окровавленное, разворошенное собственными руками нутро, Цзян Чэн вдруг осознал, что именно такие узоры он хочет видеть на ханьфу псов-Вэнь. Только кровь –  символ боли, а не всемогущего солнца. Цзян Чэн оглянулся – рядом не было ни души, а сам он так и не сумел ранить Вэнь Чжулю достаточно сильно. Он пребывал в полной растерянности, совершенно не понимая, что происходит: Плавящий Ядра катался по земле, словно испытывая нестерпимую боль. Но не было ничего, что могло бы эту боль причинить! Это необъяснимое в своей жути зрелище заставило Цзян Чэна насторожиться и покрепче сжать рукоять меча. Несмотря на опасность невидимого союзника, Цзян Чэн неожиданно испытал злорадное удовлетворение: сколько раз он мечтал поставить убийцу своей семьи на колени только за этот день? Тысячи и тысячи раз. И сейчас Вэнь Чжулю орал от боли на его глазах, пусть и не он был тому причиной. Не решаясь растратить в пустую такой шанс на месть, Цзян Чэн ринулся на Вэнь Чжулю с мечом, фактически наваливаясь на рукоятку. Он вложил в этот удар, все свое отчаянье, всю свою ненависть и ярость. Сил у него толком не оставалось, а от боли подкашивались ноги, но он надавил на рукоять всем своим весом, намереваясь загнать острие в чужое горло.  Лезвие вошло неравномерно и криво – уставшее, искалеченное тело подвело Цзян Чэна в последний момент – и меч скользнул по животу прямо под ребра его врага. Рукоятка меча, на которую навалился Цзян Чэн, грубо впивалась в бок – болью отдалось, все еще оплакивающее потерю золотого ядра тело. Вэнь Чжулю задергался под ним сильнее, вскидывась от пронзившей его агонии и резко ударил пламенной ци – Цзян Чэн зашипел сквозь зубы, – по коже уродливыми узорами начали расползаться ожоги.  Под веками вспыхнули белые пятна. Плавящий Ядра не был рождён Вэнем по крови, но, видимо принятия в клан было достаточно, чтобы огненная ци слушалась его, как родного. Сейчас Цзян Чэн ощутил это на собственной шкуре: Вэнь Чжулю отчаянно бил его руками по спине и бокам, пытаясь оттолкнуть, сбить, прекратить эту невыносимую боль.  Там где ладони касались кожи – Цзян Чэн чувствовал разъедающее жжение. Его шелковые одежды ничего не могли противопоставить удару огненной ци в упор, как бы ни были хороши юньмэнские защитные вышивки. Во рту разлился отдающий металлом вкус крови.  Цзян Чэн непреклонно давил на рукоять все сильнее, едва ли не теряя сознание от боли. Время смазалось в непрерывный поток ожидания - и даже сильно захотев, он не сумел бы сказать, как долго это продолжалось.  В какой-то момент, Вэнь Чжулю стал брыкаться меньше, его руки вяло упали вниз, больше не причиняя новой боли. Только загнанное, тяжелое дыхание выдавало в нем жизнь. Оно горячим касанием обдувало щеку и почему-то это заставило Цзян Чэна зажмурить глаза сильнее. Тем не менее, даже с закрытыми глазами он продолжал давить. Считая каждый вдох и выдох, Цзян Чэн чувствовал, как движется грудь Вэнь Чжулю и как его собственное тело приподнималось и опускалось вместе с ней. Далеким краем своего сознания он, должно быть, понимал, что Вэнь Чжулю уже близок к смерти и можно перестать, но Цзян Чэн не мог заставить себя отстраниться. В его голове не было ни единой связной мысли. Лишь одно он осознавал с пугающей точностью: что-то в нем отчаянно протестовало против того, чтобы отпустить, пока дыхание его противника не прекратится.  И в один благословенный момент это наконец произошло.  Он больше не чувствовал горячий след дыхания на щеках. Тело под ним перестало шевелиться. Ещё с палочку благовоний Цзян Чэн тупо продолжал давить на меч, словно не зная, что делать дальше. Все это время он не думал, что зайдёт так далеко. Продолжая лежать на трупе поверженного врага, Цзян Чэн вдруг неверяще рассмеялся.  Осознание смерти Вэнь Чжулю ударило по нему тяжелым грузом.  Цзян Чэн резко обмяк, наконец, скатываясь с мертвого тела и его смех странным образом перерос в рыдания.  Спина болела, слезы катались по обоженным щекам, а в его голове билось какое-то тревожное опустошение. Он должен был радоваться. Он же победил! Отомстил за своих родителей, за свой Орден!  Но битва с Вэнь Чжулю словно отняла у него последнюю радость и надежду.  Ему все ещё чудилось, что под его телом вздымается чья-то грудная клетка. Лёгкий ветерок напоминал о чужом дыхании и никогда раньше Цзян Чэн не чувствовал себя таким грязным. Казалось, смерть Вэнь Чжулю навсегда в нем что-то запятнала.  Цзян Чэн вдруг коснулся своего нижнего даньтяня – его обоженная спина вскрикнула от боли, стоило лишь шевельнуть рукой  – под ней он ощутил ошеломляющую пустоту. Он и сам вдруг сделался безразличным, полым внутри.  Его самый большой враг, после Вэнь Жоханя, был мертв – лежал на земле бездыханным – но Цзян Чэн больше не мог ощутить счастья. Казалось, оно всё ушло прочь, вместе с потерей золотого ядра. Из-за боли в нижнем даньтяне к горлу вдруг подкатила тошнота. А может, это пришло наконец осознание, что он даже не был больше заклинателем.  Не мог продолжить дело своих родителей, возглавив Орден Юньмэн Цзян. О, он на многое пошёл бы, только чтоб вновь получить возможность заклинать! Словно эхом на его мысли, в голове вдруг раздаётся чей-то голос. Не его собственный, как это бывает, когда ведёшь с собой мысленный диалог. И даже не матушкин, упрекающий в неудачах. Этот голос был ему совершенно не знаком.  – Я мог бы вернуть тебе золотое ядро, – сказал он и Цзян Чэн вздрогнул. Если от боли у него начались галлюцинации, почему они должны быть такими жестокими? Цзян Чэну было всего восемнадцать но в свои годы он давно усвоил, что нет ничего более жестокого, чем дать надежду, лишь для того, чтобы отобрать её после. – Я не отберу её у тебя, Глава Цзян. Я держу свое слово. – Кто ты? – Спросил он, впрочем, не ожидая ответа. Адреналин, поддерживающий в нём силы на протяжении боя спал, оставив лишь желание упасть и проспать всю дальнейшую жизнь. Он боялся засыпать и одновременно жаждал этого – что-то внутри него подсказывало, что он умрет, едва сомкнув глаза. - Ну и ну, и это после всего, что я для тебя сделал! – Тянет голос хрипло. Смутно Цзян Чэн подумал, что тот, должно быть, давно ни с кем не разговаривал. – Ты молился мне совсем недавно и даже не покинул толком мой храм. И делаешь вид, что совсем меня не помнишь? – Плавящий Ядра кричал из-за тебя? – Спросил Цзян Чэн тихо, одними губами. – Ещё бы он не кричал, – пренебрежительно бросает его невидимый собеседник, – Когда тебя изнутри выжигает тёмная ци – это не шибко-то приятно. Цзян Чэн пропускает его слова мимо ушей.  Опасно пошатываясь, он подходит к алтарю, чтобы вознести благодарственную молитву. Он думает, это будет последним, что он сделает в  жизни. По крайней мере убийца его матери не ушёл от наказания.  В следующее мгновение он чувствует, что лежит. Запоздало отозвалась тупой болью скула, на которую он упал. Да, кажется, его тело больше не может его держать. Кажется, все наконец-то закончилось. Он может уснуть. – Блять, куда засыпать! Просыпайся, гуй тебя задери! Не смей подыхать на моем алтаре! “ – Какой грязный язык”, - думает Цзян Чэн, игнорируя отчаянные крики своей галлюцинации. Больше он ни о чем не думает.