Цена свободы

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Жаркое лето тысяча девятьсот шестидесятого. Отгремел выпускной, распахнулись двери Дома культуры МГУ, пропахшего духотой, духами «Красная Москва» и «Шипр» — повод для них более чем особый, — и верой в светлое будущее. Отшелестели в танцах платья из ситца и крепдешина, мужские пиджаки легли на хрупкие плечи девушек, а воздух наполнился ароматом цветов с клумб и грядущего шага к неизведанным далям. Музыка стихла.       Ночь шепчет зелёной листвой и обещаниями, кружит головы вчерашних студентов, заставляет мечтать и строить большие планы на будущее. Позади экзамены, а впереди — целая жизнь, подобная большой карте сокровищ, полная новых дорог и манящих горизонтов.       Выпускники смеются, разбредаются в разные стороны — под ногами хрустит гравий дорожек, и где-то вдали слышится саксофон. Возможно, этот вечер — последний, который проведут вместе. Дальше жизнь раскидает по разным сторонам Союза: кто-то уедет на стройки Сибири, кто-то вернётся в родные деревни, чтобы учить малышей, а кто-то останется здесь, в столице, пытаясь ухватиться за свою мечту. Кто-то уже утром прыгнет в поезд, что понесёт до Литвы или Латвии, Белоруссии или Эстонии, а может и в Казахстан. Но сможет ли расстояние разрушить настоящую дружбу?       В прощальном вихре надежд и опасений каждый будет искать своё место, своё будущее. Но сейчас — сейчас есть один миг, неповторимый и прекрасный, миг между юностью и жизнью взрослых людей.       — Послушайте! — Один из шумной компании ловко запрыгивает на скамейку, размахивая сигаретой, и все взоры обращаются на него. — Ведь, если звёзды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно?       Значит — кто-то хочет, чтобы они были?       Значит — кто-то называет эти плево́чки жемчужиной?       — Славка, слезай! — приказывает ему девушка, что стоит ближе всех, сильнее кутаясь в пиджак от порыва ветра, треплющего тёмные кудрявые пряди.       — И, надрываясь, — подхватывает второй, забираясь к другу, отбрасывает с лица волосы цвета воронова крыла, — в метелях полу́денной пыли,       врывается к богу,       боится, что опоздал,       плачет,       целует ему жилистую руку,       просит —       чтоб обязательно была звезда! —       клянётся —       не перенесет эту беззвездную му́ку!       — Аня права. — Ещё одна девушка подходит вплотную, но пытается прервать вовсе не потому, что не любит Маяковского. — Хватит дурачиться. Ян!       — Да ладно вам! — Ян всё же спрыгивает на землю, целует светлую макушку и достаёт из кармана брюк примятую пачку «Казбека» вместо привычного «Беломора» — праздник же. — Ну что ты хмуришься, Лэйн?       — Потому что вы напрашиваетесь на неприятности, — отвечает за неё Аня, дёргая Славу за рукав. — Пойдём!       Кто-то из ребят её поддерживает, и через минуту все бредут дальше, чтобы гулять по городу и вместе встретить первый взрослый рассвет.       Платье Лэйн из нежно-розового крепдешина, кажется, соткано из самой мечты и утреннего света. Юбка мягко гладит колени, а цвет ей сильно к лицу и оттеняет белокурые локоны. В нём она ещё более лёгкая и воздушная, и Ян не может отвести взгляд. Лэйн на него тоже смотрит и улыбается — её первая и, наверное, единственная любовь.       Молодёжь смеётся над очередной шуткой — Слава, как всегда, не даёт ни мгновения на уныние. Все они — будто кавалькада: юные, звонкие, оседлавшие молодость, опьянённые свободой и предвкушением. Идут по тихим московским улочкам, освещённым тусклыми фонарями, а тополя шелестят над головами, вторя их беззаботности. Где-то ещё приглушённо звучит музыка, и высоко-высоко висит бескрайнее звёздное небо, усеянное мириадами огоньков, похожими на рассыпанный кем-то драгоценный бисер.       — Эх, гитару бы! — мечтательно тянет Ян и сильнее прижимает Лэйн к себе, окутав едким запахом сигаретного дыма; она невольно морщит нос.       Да, сейчас бы спеть: негромко и искренне — о любви, о дороге, светлой мечте, обо всём важном. Но они снова задорно хохочут и выходят на набережную Москвы-реки. Ночные огни отражаются в тёмной воде — кто-то, желая рассмотреть получше и отдохнуть, усаживается на парапет, свесив ноги.       Лэйн не решается сесть, лишь сжимает ограждение пальцами, смотрит на темнеющие кроны парка Горького — ветер лениво их шевелит, будто приглашает на танец.       Щеки касается дыхание — Ян. Он прижимает её спиной к груди, окутывает теплом и папиросным запахом, от чего Лэйн закрывает глаза.       — Что дальше? — спрашивает она негромко.       — Дальше — вся жизнь, Лэйн. Вся наша жизнь. И мы её проживём так, как захотим.       Лэйн улыбается. В моменте ей кажется, что Ян прав и иначе быть не может: они всесильны и вольны решать, им подвластно всё на шарике, который называют Землёй. Она поднимает веки, возвращаясь из мечтаний в реальность, глядит на друзей — все такие молодые, красивые и настоящие. И каждому из них в большом будущем Лэйн желает исключительно счастья.       — Сбежим? — заговорщицки шепчет Ян, и Лэйн без раздумий соглашается.       Они удаляются, держась за руки, обращаются лишь двумя силуэтами на фоне огромной Москвы, а вскоре и вовсе растворяются в сумраке летней ночи. Гуляют, смеются, целуются, строят планы, которым, к слову, не будет суждено сбыться.       А чуть позже, когда час уже клонится ближе к рассвету, Лэйн скидывает натёршие туфли и ступает босыми ногами по остывшей дороге — блаженная прохлада мостовой приятно касается кожи.       Теперь двое шагают молча, наслаждаясь близостью и тишиной. Иногда останавливаются, Лэйн встаёт на мыски, и они с Яном снова целуются — долго и сладко, с непременным обещанием чего-то большего.       Так незаметно достигают Арбата. Дома здесь дышат историей — она в скрипе паркета, плавных изгибах кованых перил, витражных стёклах над парадными дверьми. Здесь когда-то звучали гулкие шаги дореволюционных чиновников, шёпот влюблённых гимназисток, голоса спорящих интеллигентов; здесь прошла целая эпоха, оставившая свой отпечаток на каждом кирпичике, на каждом сантиметре выцветших обоев.       — Мне пора, — произносит Лэйн, болтая туфлями в воздухе.       Ян понимающе кивает, однако не желает отпускать её руку, а небо уже тронуто розовинкой зари.       — А может… — Он тянет Лэйн ближе, заключает в объятия, шепчет на ухо: — Может, останешься со мной?       — Где? — Лэйн улыбается и смотрит снизу вверх. — В общежитии? Кто меня туда пустит?       — Я тебя в окошко подсажу. — Ян оставляет поцелуй на изгибе манящей шеи. — А Славка всё равно не придёт. Сколько уже лет с тобой гуляем…       — Вот поженимся — тогда и поговорим, — отрезает Лэйн и чмокает его в щёку. — Добрых снов, Ян.       — Завтра увидимся? — Он улыбается и гладит ей плечо костяшками пальцев.       — Мы уедем на дачу. — Лэйн вздыхает. — Через неделю буду в Москве.       — Неделя — это недолго, но я буду скучать каждый день.       Лэйн снова целует Яна — теперь на прощание — и забегает в подъезд — он встречает прохладой и запахом пыли, смешанной с ароматом герани в глиняных цветочных горшках на лестничной клетке. На стенах, под слоями времени, проступают следы былой роскоши — остатки лепнины, полустёртые фрески, чудом сохранившиеся зеркала в резных рамах, отражающие призраков прошлого. Лифты, старые и капризные, вздыхают, нехотя поднимаясь на этажи. Они все, как один, обиты потемневшим деревом и надёжно хранят в своей памяти следы прошлых жильцов.       Ночь. Всего одна ночь, которая пролетела быстрее мгновения. Ночь прощания с детством и встречи с неизведанным. Ночь, когда казалось, что нет ничего невозможного. Ночь, которая останется навсегда в памяти. Ночь, наполненная музыкой, смехом, любовью. Ночь — начало новой жизни, правда, сейчас Лэйн ещё не знает, что это «новое» вовсе не то, что она себе загадывала.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      В Министерство иностранных дел СССР, возвышающемся на Смоленской-Сенной площади готической громадой, «на ковёр» вызывают без оглядки на день недели и время. Поздний вечер, глубокая ночь, раннее утро — когда заря ещё не тронула даже край неба над спящей Москвой, — нет разницы: провинился или отличился особо — бросай все дела и объясняйся перед начальством.       Поступь идущего по длинному коридору тяжела; над ним висят высокие выбеленные потолки — синонимичные мнимой перспективе, уходящей куда-то вдаль, — знать бы ещё, куда именно. Круглые светильники не горят — поздно. Здесь нет ничего, сколько-нибудь лишнего или личного, мешающих вещей или, что хуже, вульгарных украшений — всё строго подчинено дисциплине и порядку. Паркет из тёмного дерева поскрипывает, стоит сделать хоть шаг — беспокоится. Отдалённый гул машин доносится с Садового кольца.       Дверь открывается бесшумно — она тяжёлая, массивная, с металлической табличкой и именем начальства, написанным буквами прямыми и строгими. В кабинете свет не зажжён, только настольная лампа — она бросает тени на лицо мужчины в кресле, подчёркивает морщины, впалые глаза и расслабленный галстук в белый горох.       — Доброй ночи, Иван Сергеевич, — раздаётся уверенный, отчеканенный голос; разве что честь здесь не отдают.       Ленин, Маркс и Энгельс оценивающе смотрят с больших портретов в сумраке — у последнего отклеился уголок и теперь некрасиво торчит. Пахнет старой бумагой, полиролью, дорогим одеколоном и табаком; из открытого окна тянет предрассветной прохладой, свет редких машин временами мелькает.       — И тебе, Борис. — Иван Сергеевич отвечает строго, почти по-отечески, тоном давая понять, что похвалы ждать не придётся, но на ту никто и не рассчитывал. — Фрамугу прикрой и садись.       Борис исполняет: стекло от удара негромко позвякивает — затем усаживается перед своим непосредственным руководителем. Молчит. Ждёт вердикт. Что уж там, в переплет он попал крупный, но пытается сохранить лицо. С целями уже мысленно попрощался, годы, положенные на алтарь партии и верную службу министерству, измял да выбросил в урну вместе с сигаретой, которую только что до фильтра выкурил, обжигая пальцы.       — Знаешь, зачем позвал? — задаёт прямой вопрос Иван Сергеевич, и получает согласный кивок. — Как угораздило? Где голова твоя, Борис? Как можно было в твоём положении связаться с замужней, господь прости, бабой?!       — Виноват.       — Виноват?! — Голос становится выше, Иван Сергеевич привстаёт и стучит кулаком по добротной деревянной столешнице. — Виноват?! Да я бы первый сообщил куда нужно, не будь это ты! Но другого такого взращивать не собираюсь, годы не те. Как мальчишка, честное слово!       Борис криво улыбается, касается пальцем пшеничной пряди, что упала на лоб, отводит её назад. Выдавливает:       — Спасибо.       — Ума хватило! По гостиницам шастать! — Бичевание продолжается. — Да так, что до партийной организации дошло! И твоё счастье, что мне спустили, а не, сам знаешь, куда передали. И с замужней, Борис!       — Откуда же я знал? — деланно сокрушённо вопрошает он. — На лице не написано. В следующий раз паспорт проверю и справку потребую.       — Не будет другого раза! — Иван Сергеевич снова стучит кулаком, и в голосе его слышится не терпящая возвращений сталь. — Нужно срочно жениться, вернуться в ряды сознательных граждан; в твоём возрасте без жены вообще… неприлично. Партия твой холостяцкий образ жизни не одобряет, затянулось всё, достаточно. Это подумать, тридцать пять — а всё холостяк!       — Займусь на досуге.       — Ты мне здесь не паясничай! Читай лучше.       На стол, ловким движением руки выуженная из ящика, падает простая картонная папка, Борис незамедлительно ту открывает, слушая, что ему говорят.       — Елена Орлова, дочка моего товарища. Прекрасная девочка. Только из МГУ выпустилась, английский — совершенный, что тебе идеально подходит. Комсомолка, красавица, умница…       И всё это подтверждается: небольшое чёрно-белое фото белокурой девушки, выписка из аттестата за десять классов с оценками по всем предметам и из диплом филолога с приложением зачётной ведомости; из комсомольского билета тоже, разумеется.       — …чиста и непорочна.       — Об этом тоже справка имеется? — не без издёвки спрашивает Борис, продолжая немного скучающе изучать чью-то идеально вписанную в советские рамки жизнь.       — Если надо — достанем, — отрезает Иван Сергеевич. — Есть, правда, крохотная проблемка, с которой надо бы справиться. Если угодно, конечно же. Но проблемка эта может испортить девочке жизнь и будущее.       Борис переворачивает лист, смотрит на текст, отбитый печатной машинкой, подносит ближе к глазам ещё одну фотокарточку и вскоре убирает назад. Вновь глядит на первую страницу и на лицо юной Орловой.       — Что скажешь? — Иван Сергеевич тянется к пачке «Столичных», вытаскивает сигарету и тут же зажимает её между зубами.       — Да ей всего двадцать два. — Борис качает головой и закрывает папку. — На фоне меня — девочка совсем.       Комната наполняется сизым дымом, лениво клубящимся в воздухе между лицами.       — Зато не замужем. — Ответ краткий и острый, как лезвие. — И не была никогда.       Что сказать — бито. И крыть ему нечем.       — Я бы с ней познакомился. По-человечески, без принуждения. Сами говорите, хорошая девочка. Скажем, в Доме приёмов в следующую пятницу.       Иван Сергеевич кивает — устроит.       — Могу быть свободен?       — Можешь. И проблему-то реши. Ради хорошего будущего хорошей девочки.       Борис принимает к сведению и спешно прощается — ещё успеет пару часов подремать.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      В тесном пространстве лифта пахнет пылью, машинным маслом и чем-то неуловимо ностальгическим. Он поднимается лениво и медленно, будто не на пятый этаж, а куда-то в далёкую пустошь космоса. Лэйн стоит, прислонившись к стенке, а пучок укропа, виднеющийся из корзинки, щекочет щиколотку.       Наконец входят в квартиру — та встречает тишиной и уютом. Здесь нет показной роскоши, но присутствует вкус и явный достаток. Высокие потолки, большие окна, впускающие днём мягкий свет, паркетные доски, покрытые мягкими коврами, дорогая по среднестатистическим меркам мебель. В равенстве не всегда равны — и семья Лэйн яркое тому подтверждение.       Гостиная утопает в полумраке, бродящем между мебелью — не абы какой, а привезённой из ГДР. Тяжёлые портьеры приглушают уличный шум; на стенах картины — пейзажи русских художников, портреты дедов и прадедов, фотографии в серебряных рамках. В углу стоит фортепиано, на котором иногда играет хозяйка, наполняя дом звуками классической музыки. Венец — хрустальная люстра, она переливается в свете редких огней автомобилей, пробивающихся сюда.       Лэйн неспешно бредёт в свою спальню, а отец спешит в кабинет — там, на полированном столе, стоит и громко дребезжит звонком чёрный бакелитовый телефон. Этот звук заставляет невольно вздрагивать, пусть подобное тоже является знаком отличия в стране равенства.       — Орлов слушает! — говорит отец, сняв трубку. — Иван Сергеевич! Рад, очень рад слышать!       По инерции Лэйн заглядывает в кабинет, где царит привычный порядок: книжные шкафы ломятся от книг, рукописей и документов, зажжена старинная лампа с зелёным абажуром, неподвижно замер коричневый глобус, рядом — чернильница и гусиное перо. Здесь, в тишине и уединении, Алексей Петрович неустанно пишет свои научные труды, погружаясь в глубины прошлого. Здесь же читает свежий номер «Нового мира» и статьи в газете «Правда».       Именно благодаря ему, именитому профессору и сотруднику Академии наук, семья находится на особом положении и зовётся советской элитой. Статьи о героическом прошлом Родины без труда проходят цензуру, и жизнь кажется оплотом уверенности в завтрашнем дне.       Кто-то скажет: «Вы предали память предков, Алексей Петрович, продали мечты», — он же ответит, что просто адаптировался к современным реалиям. Но ответ этот будет произнесён исключительно про себя, потому что в этих самых реалиях отвечать иногда чревато последствиями.       Не вникая в беседу, Лэйн проходит мимо, улавливая лишь обрывки фраз. Она только думает, что чуть позже нужно будет попробовать позвонить Яну — на пару слов. Говорить долго не получится — отец не любит, когда линия занята по «пустякам». Да и в целом, родители, конечно, от Яна не в восторге. Мать деликатно морщит нос, называя его «несерьёзным молодым человеком», отец иногда молчит, и этот молчаливый скепсис Лэйн чувствует острее всяких слов, а иногда громыхает кулаком по столешнице, угрожая, что «отвадит таких женихов». Однако ей так хочется верить, что со временем они примут Яна, увидят в нём не только «гитару и непричёсанные волосы», но и нечто большее — честность, доброту и, главное, ту любовь, которая живёт в сердце.       В своей спальне Лэйн сразу зажигает свет. Обставлена комната со вкусом и должным изяществом, наполнена запахом лаванды и духов, которые за время их отсутствия не выветрились. Именно здесь, в кружевной тени от абажура, Лэйн проводит свои вечера, читая книги, мечтая о будущем и размышляя о жизни.       Иногда квартира кажется Лэйн крепостью, чем-то нерушимым и вечным — целым миром, отведённым лишь для троих человек. Но временами этот мир начинает трещать по швам. Здесь будто бы важно исключительно внешнее, лишь фасад, без глубинных тем. Здесь всё как по учебнику, одобренному партией, под копирку правильности и стабильности.       Лэйн же хочет свободы — заглянуть за железный занавес, открыть страницы неизведанного мира, настоящего, искреннего. Говорить, что думает, не бояться, не прятаться — как мечтает с Яном.       Лэйн трогает тюль и смотрит в окно — там на улице, в вечерних сумерках, бродит ветер, перебирая ветки деревьев и гоняя туда-сюда газетный лист. Она приоткрывает форточку, впуская прохладу, которая тут же обволакивает кожу, вместе с ней проникает и скрип качелей.       — Галинушка! — звучит наконец отцовский голос, а значит, линия освободилась; Лэйн торопится в кабинет.       Чёрный телефон, водружённый на массивный стол профессора, кажется неподъёмным. Тяжёлый и основательный, он похож на живое существо, безмолвного свидетеля кабинетных тайн, которые обсуждаются за закрытой дверью, и семейных драм, скрываемых даже от Лэйн.       Заняв отцовское кресло и сняв трубку, она прижимает ту к уху, чувствуя прохладу бакелита. Раздаётся долгий, монотонный гудок. Лэйн начинает крутить диск — блестящий от частого использования, — набирая заученный номер; затем тянет его до упора, слушает короткий треск возвращающегося на место механизма — так цифра за цифрой. Но каждое движение — это маленький шаг навстречу к желанному голосу.       Мгновение тишины. Следом — длинные гудки, чуть тревожные. Затаив дыхание, Лэйн вслушивается и смиренно ждёт.       — Общежитие номер три МГУ слушает, — голос на том конце провода хрипит и трещит.       Лэйн выдыхает и надеется, что у телефонистки сегодня хорошее настроение, иначе та может бросить трубку.       — Позовите, пожалуйста, Яна Мальцева, — просит Лэйн предельно вежливо, нервно крутя телефонный провод.       — Какой этаж? — бурчит дежурная телефонистка, не проявляя особого энтузиазма.       — Третий.       В трубке что-то трещит, шелестит, затем падает. Женщина продолжает бурчать, а потом, сквозь помехи, отрезает с нескрываемым раздражением:       — Уехал!       — Как?! — Лэйн привстаёт и ахает. — Когда?! Куда?!       — Почём мне знать?! Вчера утром выселился и наволочку не сдал!       Со звонким «дынь», который может, кажется, разорвать барабанную перепонку, сеанс связи завершается. Лэйн вздрагивает и потрясённо смотрит перед собой, а тишина звучит громче всякого крика.       — Леночка, — заглядывает в кабинет мать, сжимая в холёных руках белое полотенце, — мы садимся ужинать. Ты кому звонила?       — Ане, — лжёт Лэйн вмиг севшим и едва различимым голосом, даже не правя в очередной раз своё имя на западный манер. — Не отвечает.       — Утром увидитесь. Пойдём, у отца есть разговор.       — Я не голодна. — Лэйн наконец опускает на трубку на рычаг и выходит из-за стола. — И голова болит.       — Перегрелась что ли? — Галина Николаевна касается губами лба дочери. — Ложись, потом поговорим.       И Лэйн снова бредёт в свою комнату, почему-то рисуя в мыслях варианты самых худших исходов. Однако старается себя успокоить: Яна распределили в Подмосковный Можайск, возможно, он решил уехать чуть раньше и устроиться, а завтра обязательно позвонит.       Ночью от волнения Лэйн почти не спит. Вертится с бока на бок, иногда дремлет, но быстро просыпается и смотрит в пустоту тёмных высоких потолков. Задаётся вопросом: как так? Почему не предупредил, не рассказал о планах заранее? Зачем заставляет тревожиться? Сердце ухает так, будто готово выскочить из груди и покатиться по полу куда-то под шкаф, где уже спрятаны мечты о настоящей жизни и свобода слова.       На рассвете Лэйн, отбросив ставшее слишком тяжёлым одеяло в сторону, поднимается. Босые ступни касаются прохладного паркета, ласково тронутого первым лучом — в месте, где он пролёг, тепло. Она выглядывает на улицу: там пока тихо и почти безлюдно — только дворник метёт территорию.       Лэйн, стараясь не шуметь, переставляет деревянный стул к шкафу, чтобы добраться до антресолей; выдвигает коробку, где хранятся зимние вещи, и довольно ловко под слоями колючих свитеров нащупывает книгу. Вернув короб на место, прижимает к груди «сокровище», обёрнутое простой газетной бумагой, затем разводит занавески в стороны, как мосты над Невой, и забирается обратно в постель.       Книга — не новая, далёкая от идеала и библиотечной глянцевости. «Три товарища» держатся на честном слове, в немом отчаянии цепляясь за растрёпанный переплёт. Листы тоже изрядно потрёпанные, кое-где заломанные или даже надорванные, углы обмякли, сохранив на себе следы ночных тайных чтений. На полях — заметки, сделанные тонким карандашным грифелем, подходящие иногда на споры с автором. Этот томик переходил из рук в руки, кочевал по съёмным комнатам и квартирам, передавался на тайных собраниях, чтобы однажды его зачитали буквально до дыр. К Лэйн в руки он попал благодаря Яну — лучший подарок, который можно придумать.       Миры на книжных страницах — лекарство для Лэйн. Без купюр, не запятнанные деспотичной цензурой, ввезённые в Союз тайно или отпечатанные где-то подпольно — вот она, та свобода, о которой мечтается. И это прозаично отвлекает от мыслей.       Солнце встаёт, повисает над городом и наблюдает, как люди спешат по делам, а Лэйн всё ещё читает, не в силах оторваться ни на один миг. Мама уже шумит посудой на кухне, и надо бы спрятать обратно запрещённую книгу, но оторваться нет сил.       Помогает лишь неожиданный звонок в дверь, а следом и голос Ани, которая бойко сообщает, что соскучилась по подруге. Затем по коридору слышны шаги, Лэйн быстро суёт роман под одеяло и притворяется только проснувшейся.       — Ты с нами позавтракаешь, Анечка? — слышно за дверью.       Лэйн вновь думает об отсутствии равенства. С Аней и Яном она знакома одинаково долго — с первого дня в МГУ. Но Аня — дочь военного врача, а ныне известного хирурга, тоже не последнего человека в обществе, значит, хорошая и подходящая для дружбы. Ян же — приехал из Архангельска, родители простые заводчане, сам он ничем не блистал, он родным «не такой». И что ещё парадоксально и даже немного смешно — именно Аня привила любовь к книгам, которые порицаются партией, именно она приоткрыла дверцу в иной мир, она же дала прозвище, которое Лэйн считает теперь своим именем.       — Я на минутку, — отвечает Аня. — Спасибо, тёть Галь. Скоро электричка, поеду к бабушке.       — Ты проснулась? — Галина Николаевна заглядывает в комнату, Лэйн лениво потягивается и демонстративно зевает. — Аня пришла.       — Заходи. — Лэйн поправляет бретельку сорочки, а Аня уже усаживается на стул.       Первым делом Лэйн, с вновь вернувшейся в душу тревогой, спрашивает, где Ян. Та вздыхает, заставляя кровь стынуть в жилах, и достаёт из кармана небольшой листок.       — Уехал, — произносит она шёпотом и пугливо оглядывается, будто их здесь могут подслушать. — Ничего не объяснил, в один день. Просил передать тебе письмо.       Лэйн разворачивает вырванную из тетради страницу. Та немного помятая, а почёрк на ней неровный, будто кем-то потревоженный. Всего несколько строчек, каждая из которых подобно лезвию — входит в кожу и режет, и режет, и режет до самой кости.

      «Дорогая Лэйн! Вынужден сообщить тебе, что возвращаюсь в Архангельск завтра первым поездом. Я люблю другую, прости. Ян».

      Лэйн перечитывает. Затем ещё. И ещё. И ещё. Она заучивает не письмо — формальную записку наизусть, потому что учить там нечего. Набор холодных слов, в которых ни грамма былой любви, ни единой мечты, ни намёка на общие планы. Ничего, что было, ничего, что могло бы быть.       Закусив губу и поморгав, чтобы прогнать слёзы, которые без спроса застилают глаза, Лэйн протягивает лист в сторону Ани. Та берёт и тоже читает, качая головой, также не понимая причин, не видя связей. Пересаживается на кровать, обнимает Лэйн и чувствует первый всхлип.       — Поплачь, — произносит она едва слышно, — говорят, что от этого легче.