Цена свободы

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      В просторную светлую кухню Лэйн входит позже остальных. Для успокоения и осознания, что её мечты о любви и будущем рухнули, требуется достаточно времени. Ян уехал, не оставив контактов для связи, только сухую записку — и это одновременно ранит и злит. Чувство беспомощности смешивается с разочарованием и отравляется неожиданно вспыхнувшей, но такой жгучей ненавистью.       В комнате пахнет свежезаваренным чаем и пирогом, который успела испечь мама. Окна, выходящие во двор, пропускают щедрое утреннее солнце, дарующее тёплый свет; родители сидят за столом, накрытым вышитой скатертью; расставлен фарфоровый сервиз, доставшийся от бабушки. Чашки с крупными бутонами и золотистой каймой обычно достают по праздникам, а сегодня — обычный день.       Лэйн занимает своё место и поправляет в вазе цветок — белый пион, который привезли с дачи. Живые цветы в их квартире есть почти всегда — Галина Николаевна, некогда пианистка, но давно уже домохозяйка, жена и мать, стремится создать атмосферу уюта и красоты вне зависимости от времени года.       Негромко бормочет радио — там читают новости. Солнечные зайчики скачут по стенам и хрусталю конфетницы, в которую насыпаны заграничные сладости — Алексей Петрович привёз «трофей» из последней командировки на конференцию в Чехословакию; достать такое в Союзе — сродни искусству.       Лэйн любит конфеты, эту сладкую роскошь, подчёркивающую, что живут они всё-таки лучше других. Словно праздник — разворачивать шелестящие обёртки и смаковать шоколад с чашкой ароматного кофе, ещё одним символом удачливости; подобное доступно очень немногим. Однако сегодня предвкушение совершенно не радует, и аппетита никакого нет — Лэйн бездумно мажет подтаявшее масло на свежий хлеб.       — Что о будущем думаешь, дочка? — Алексей Петрович начинает издалека.       — Будущем? — Лэйн поднимает на него взгляд. — Работа начинается только в августе.       — Я не о работе. — Он опускает вилку на край тарелки, сплетает пальцы в замок. — О замужестве.       Лэйн лишь открывает и закрывает рот, мать тоже молчит и с преувеличенной внимательностью смотрит на цветы, будто в нежных лепестках скрыты важные тайны.       — И не начинай мне про своего Яна! — Алексей Петрович предупреждает возможные реплики. — Он тебе не ровня.       Лэйн бы сдержала горькие слёзы, но тех больше нет — все выплакала Ане в плечо. И возвражать не возражает — не потому что согласна, просто достойный не бросил бы вот так подло, не посмотрев в глаза. Она даже не понимает, к чему клонит отец, не придаёт его словам должного значения — зря.       — У моего товарища есть замечательный вариант! — в его голосе звучит притворная радость. — Борис Романов, перспективный дипломат. Кандидатура на пост советника в посольстве…       — Что? — Лэйн наконец отмирает, моргает, пытается осознать только что произнесённое. — Какой ещё… дипломат?       — Замечательный молодой человек! — вступает в беседу Галина Николаевна. — Перспективный, уважаемый.       — Вы о чём?! — Лэйн смотрит на родителей по очереди, широко распахнув глаза. — О каком замужестве речь?! Мама!       — Выгодном, Лена, — говорит Алексей Петрович. — Правильном. Счастливом. Борис — достойный человек, который обеспечит тебе такую же достойную жизнь.       — Но… я даже не знаю, кто это, — растерянно произносит Лэйн. — Как можно выйти замуж, не зная человека? Как он может захотеть жениться?       — Завтра ты с ним познакомишься. — Голос Галины Николаевны мягкий. — На приёме в МИД. Пообщаешься. Ты у нас умница и красавица, для него — очень подходящая партия.       — Я… не хочу, — немного несмело возражает Лэйн. — Знакомиться. И выходить замуж.       — Захоти, — прерывает Алексей Петрович. — Хватит дурью маяться и шастать непонятно с кем. Мы тебя растили не для того, чтобы ты на голодранцев разменивалась.       — А как же всеобщее равенство? Как же…       — Помолчи! — Слушать он не намерен и стучит кулаком по столу, давая понять, что возражения не принимаются. — Я всю твою жизнь смотрел и уступал. Леночка то, Леночка это, вот тебе конфетка, вот тебе платьице, ты же эгоистично принимала и продолжаешь принимать. Ты никогда не думала, чего некоторые твои желания стоят! Довольно! Завтра ровно в шесть — такие предложения не поступают каждый день.       На кухне повисает тяжёлая вязкая тишина. В ней нет надежды на счастливое будущее и хоть сколько-нибудь хорошее. Лэйн смотрит прямо перед собой, пытается поймать в глазах матери сочувствие или понимание, но та теперь уставилась в окно, сжимая тонкими пальцами чашку.       Алексей Петрович, не став доедать, поднимается и выходит, тяжело ступая по паркету. Из прихожей кричит:       — Галя, где портфель?!       И та, расплескав остывающий чай, суетливо бежит подавать — женщина, что сознательную жизнь положила на семью. Лэйн вдруг осознаёт, что ждать от неё понимания не стоит — не найдётся ни поддержки, ни заступничества.       На секунду мелькает мысль: а может, это всё правильно? Может, сама судьба распоряжается верно? Ян оказался предателем, заставил ощущать себя никчёмным ничтожеством, разбил сердце и истоптал душу своим жестоким поступком. Может, не существует её — любви: всё это всего лишь иллюзии, глупые, детские и наивные. Может, этот Борис и есть тот самый верный путь и выбор, а её мнение не имеет никакого значения? Родители всегда знали лучше.       — Мама… — шепчет Лэйн, едва та возвращается назад.       — Стерпится — слюбится, — отрезает она, но смотреть в глаза всё также избегает, начинает собирать посуду, чтобы занять руки. — Ты же мечтаешь увидеть мир, с ним — это будет более чем доступно. Доедай. И в гастроном сходишь. Лучше, чем книжки твои читать — ничего хорошего из этого так и не вышло.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Лэйн ощущает себя абсолютно опустошённой. Сутки проходят в тумане, она не замечает ни похода за молоком в гастроном, ни домашних дел, которыми её занимает мать. Даже с Аней вечером не разговаривает, притворяясь спящей, когда отец заходит в комнату, чтобы позвать к телефону. И ночью не спит — смотрит в потолок, слушая, как размеренно тикают часы на стене.       Утром она совершенно разбитая и уставшая, будто разгружала вагоны с углём. Под глазами пролегли тени, лицо неестественно бледное — однако родителей это беспокоит не сильно.       Усадив Лэйн у большого зеркала в спальне, Галина Николаевна накручивает её светлые локоны на бигуди. Наставляет: как держаться, что говорить и когда улыбаться. Нахваливает Бориса и красочно расписывает возможности счастливого будущего.       Ближе к вечеру у Лэйн накрашены глаза и губы, на скулах — неяркий румянец. Она смотрит на себя в зеркале и не узнаёт — там чужая девушка, которая наряжается не на праздник, а на верную казнь. Внутри же зреет пугающая её саму мысль: не согласиться ли, не выйти ли замуж Яну назло, показав, что и она способна любить другого?       Лэйн закусывает щёку изнутри — потому что больно где-то в душе; пытается эту боль заглушить, а изумрудное платье с белым накрахмаленным воротничком, что висит на дверце шкафа, подглядывает за ней в зеркало.       — Дам тебе своё ожерелье. — Галина Николаевна достаёт нитку жемчуга из лакированной шкатулки. — Застёжка здесь хлипкая, потому смотри, аккуратно.       Она заходит за спину дочери и осторожно опускает украшение на ключицы. Лэйн оно всегда нравилось, однако даже на выпускной надеть не позволили, а сегодня — пожалуйста.       — Жизнь — это не только любовь, дочка, — произносит вдруг Галина Николаевна, и в отражении Лэйн ловит её полный печали взгляд. — Это мудрость и сила. И долг... Счастье, оно не всегда простое, как может показаться: иногда оно в стабильности и уверенности, а не в минутных радостях. А любовь… Любовь она приходит… со временем. Настоящая. Но ты пока не поймёшь.       Лэйн не отвечает — не знает, что говорить; только следит, как от бигуди освобождаются её волосы и крупными мягкими локонами осторожно опускаются на плечи. Она думала, что повзрослела за ночь после выпускного, но нет — взрослеет теперь.       И через час её юность окончательно подходит к концу, столкнувшись с высокой дверью в новый незнакомый мир — на той табличка «Дом приёмов Министерства иностранных дел СССР».       Летний зной, словно выжатый из раскалённого московского асфальта, не спадает даже к вечеру. Он просачивается сквозь плотные шторы, но его разгоняют потолочные вентиляторы, которые монотонно гудят. Здесь, за высокими окнами, кипит совсем другая жизнь — полная улыбок, часто лживых, учтивых поклонов и тщательно выверенных фраз. Делегацию французских кинематографистов и писателей, прибывших в Советский Союз с целью укрепления культурных связей, чествуют с особой тщательностью и под усиленным контролем.       Зал утопает в свете хрустальных люстр, отражающемся в начищенном до блеска паркете. Французский язык мешается с русским, подкрепляется мажорными нотами, которые играет на сцене оркестр. Официанты, как тени, скользят между гостями, предлагая хрустящие канапе, бутерброды с икрой и искрящееся задорными пузырьками шампанское.       В воздухе витает аромат дорогих духов и свежих цветов — роз, гвоздик и лилий. Жёны дипломатов и партийных работников, одетые в элегантные платья, сшитые на заказ, важно следуют по залу, демонстрируя свой безупречный вкус. Их мужья в строгих костюмах ведут беседы с гостями и коллегами, а жаркий воздух заставляет их лица блестеть от испарины.       Дружба между народами укрепляется — но осторожная, на расстоянии. За фасадом улыбок и учтивости не скрыть напряжение. Каждый жест, каждое слово тщательно продумано, взвешено, расположено под линейку системы — нельзя позволить себе расслабиться и забыть о роли представителя великой державы.       За каждым углом и за каждой колонной чувствуется незримое присутствие тех, кто следит за порядком и безопасностью. Они незаметны, но цепкими взглядами пронизано всё вокруг, будто бы въелись в пространство, стали его неотъемлемой частью.       Лэйн ощущает себя чужой — чужая и есть. Несмело осматривается, ищет того самого, которого ей пророчат в мужья, но даже не знает, как он выглядит.       Лэйн пыталась представить его ночью, когда не могла уснуть, и представляла — никак. Серой тенью, чем-то размытым, совершенно неясным. Она силилась придумать ему глаза и губы, голос, руки, запах; однако ничего не вышло — может, фантазии не хватило или просто было страшно разочароваться, увидев не мираж, а реального человека.       Борис Романов появляется неожиданно, словно из ниоткуда — «как чёрт из табакерки», — думает Лэйн. Он высок, широкоплеч, заслоняет собой будто бы весь зал. Значительно старше — возраст читается на его лице, однако Лэйн это не смущает; между её родителями пятнадцати лет разницы, для неё подобное является нормой. Борис приветствует их и представляется, Алексей Петрович перед ним почти лебезит — Лэйн неприятно, почти стыдно за отца.       — А это наша Еленушка, — говорит он, приобнимая дочь за плечи, заставляя сделать небольшой шаг вперёд.       — Очень приятно. — Лэйн смотрит прямо, гордо и холодно.       Она изучает — и не скрывает этого. Черты Бориса острые, но правильные, глаза голубые, очень яркие, на секунду даже заставляют её застыть. Он же смотрит цепко, уверенно, но аналогично холодно, с безразличным ответным изучением. Светлые волосы аккуратно зачёсаны назад, на висках уже проступила седина, а в уголках глаз затаились морщинки. Тёмный строгий костюм, начищенные туфли, часы — во всём его облике и словах безупречная вежливость с приправой арктической холодности льда.       Борис наблюдает за ней, словно затаившийся хищник, пронзительно и оценивающе. Она — как экспонат за витриной музея. Красивая, статная. В ней, как бы оно ни звучало, есть порода, грация, стержень. Что-то в её образе могло бы его зацепить — может, дерзость во взгляде елового цвета?       — Позволите пригласить вас на танец? — Борис уверенно протягивает ладонь, и Лэйн немного несмело вкладывает в ту свои дрожащие пальцы.       — Иван Сергеевич! — раздаётся за спиной отцовский голос; Лэйн на секунду оглядывается. — Рад вас видеть!       Борис лишь кивает своему руководителю и наставнику, уводя Лэйн за собой в центр зала, предлагая сразу перейти на «ты», на что она тоже просит:       — Зовите меня Лэйн. Мне так больше нравится.       — Как угодно. — Он сдержанно улыбается и кладет руку ей чуть выше талии.       В вальсе Борис ведёт умело, но бесстрастно. Не смотрит в глаза, губы сжаты в тонкую линию, на виске пульсирует вена, а молчание между ними затягивается — да и о чём говорить? О том, как им строить светлое будущее под алым знаменем? Или, может, о передовиках производства?       — Как вам праздник? — начинает всё же Борис, когда через несколько шагов молчание становится тягостным; говорит ровно, будто зачитывает с листа речь.       — Праздник? — Лэйн изгибает брови. — В честь неравенства?       У неё нет желания притворяться, лицемерить, лгать. Если устроили смотрины — пусть смотрят на неё во всей красе.       — Интересное замечание. — Губы напротив тянет полуулыбка. — Можем это обсудить, если есть желание.       — Разве вы не ярый противник инакомыслия? — Лэйн хмыкает. — Не часть системы? Или это входит в вашу «семейную повестку»?       Она рискует и прекрасно об этом знает, однако не может сдержаться и просто смолчать. Будто хочется вывести глыбу льда на свет настоящих чувств, отбрасывая в сторону маску, с которой, наверняка, срослось лицо.       — Инакомыслие может быть разным, — спокойно отвечает Борис, останавливается, чтобы Лэйн сделала оборот, и снова приобнимает, продолжая: — Я не прочь подискутировать, если вам угодно, Елена, но говорите чуточку тише.       — Лэйн, — поправляет она. — Я просила звать меня Лэйн. Это сложно?       — Лэйн. — Борис повторяет, пробует; звучит на удивление хорошо, срывается с его губ, как нечто очень давно знакомое. — Но только если мы перейдём всё же на «ты».       — Ладно. — Ответ хлёсткий и короткий, словно пощёчина.       — Продолжим нашу дискуссию, Лэйн? Иногда приятно, знаешь ли, подышать свежим воздухом.       — Здесь? — Она на секунду робеет, понимая, что беседа быстро приобретает слишком опасный оборот; тушуется, осознавая, что злость заслонила на мгновение разум. — Сейчас?       За ними наблюдают — Лэйн это чувствует. Сверлят затылок, жгут взглядами спину. Она — фигура совершенно новая, Борис — наверняка привычная. Их тандем, если не вызовет подозрение, то любопытство — уж точно.       — Можем завтра, в обед, как раз открывается занятная выставка, — почти равнодушно предлагает Борис.       — Я не свободна. — Лэйн отвечает быстро, даже скорее поспешно, смущённая тем, как легко включилась в беседу с человеком, которого вроде как невзлюбила с первого слова о нём. — И потом, разве тебе не положено такое пресекать и сообщать куда следует?       — Может, и положено.       Вновь замирают, Борис поднимает руку, Лэйн кружится.       — Но не о будущей же жене.       — Если я соглашусь. — Подбородок горделиво стремится вверх, а по спине бежит холодок.       Молчат, пытко друг на друга смотрят, ведя невидимый бой.       — Почему я? — спрашивает Лэйн беззвучно, одними губами, однако Борис её понимает.       — Моя жизнь — это работа, и брак — её часть. — Он говорит безэмоционально и ровно, будто заученно, но тихо, чтобы лишние уши их не услышали. — Для достижения моих целей необходима супруга, правильная супруга, Лэйн. Я не могу обещать тебе любви и пылких чувств, но могу дать стабильность и лучшую жизнь, страну за океаном в будущем. В ответ прошу поддержку и спокойствие.       Ещё один оборот.       — Это сделка, Лэйн, — добавляет он всё тем же шёпотом, нажав ей на спину чуть сильнее, чтобы притянуть ближе. — И ты в праве мне отказать.       — А если… если я соглашусь? — Лэйн несмело смотрит в его глаза и неожиданно дрожит. — Как… Как мы будем жить?       — Как все.       Оборот.       Под маской холодной вежливости Лэйн вдруг видит свой шанс — на другую жизнь. На отсутствие диктатуры и гнёта, на свободу — но цена? Какой будет цена этой свободы?       — У меня будет отдельная комната? — спрашивает Лэйн немного наивно.       Борис улыбается — сдержанно, с лёгкой смешинкой во взгляде, покровительственно склонив набок голову.       — К сожалению, нет, Лэйн. В нашей стране сложно что-то скрыть. У меня есть помощница по хозяйству, и иногда к нам будут приходить друзья. Мне не нужны сплетни, и любовниц искать неприлично — мой статус этого не позволяет.       Лэйн тяжело сглатывает, смотрит широко распахнутыми глазами и даже не представляет, как всё это может выглядеть в реальности, а не в гипотетическом обсуждении.       — Но детали лучше оставить для приватных бесед, — добавляет Борис, и вальс подходит к концу. — Пройдёмся?       — Д-д-да…       Они выходят из зала и направляются по длинному коридору вперёд. Звуки музыки и оживлённых разговоров постепенно стихают, уступая место приглушённому гулу включённых ламп под потолком.       Лэйн понимает, что туфли снова натёрли ноги, и невольно думает, не станет ли возможный брак такой же неудобной обувью. Красивой парой, которую покупаешь в ГУМе, отстояв огромную очередь, или в «Берёзке», если ты в числе избранных, имеющих доступ к валютным чекам, но носить не можешь, в награду за красоту получая лишь боль и кровавый мозоль. И ведь знала сама, что каблук слишком высок, а мысок — узок, но так хотелось казаться увереннее и выше.       Останавливаются у окна — то приоткрыто, пропускает в здание лето, самый его разгар. Несмотря на вечернее время, солнце яркое и пекучее, касается щёк и трогает волосы. Разворачиваются лицом друг к другу, застывая в предельной неловкости.       Борис опускает пальцы во внутренний карман, нащупывает небольшой футляр, который тут же достаёт и, открыв, протягивает Лэйн.       — В честь нашего знакомства хочу преподнести тебе подарок.       Изумрудный цветок переливается в тёплых лучах. Лэйн скользит по украшению преувеличенно безразличным взглядом, будто преподносится то совершенно не ей.       — Не могу принимать такие подарки от незнакомых мужчин. — Она снова горделиво приподнимает подбородок.       — Что ж, — Борис с тем же безразличием захлопывает крышку, — брошь будет дома.       Лэйн следит за его рукой: длинные пальцы трогают лацкан пиджака, отводя его чуть в сторону, чтобы спрятать коробочку. Борис не собирается её убеждать или уговаривать — у него есть предложение, у Лэйн же имеется право выбора. Сделка — просто сделка, между людьми и системой.       — Я не хочу свадьбу, — произносит вдруг Лэйн. — Гостей, праздники.       — Я буду один. — Голос Бориса остаётся ровным, не дрожит ни единый мускул.       Но Лэйн это отчего-то цепляет, что-то бередит в душе. Она и сама не понимает, какие струны задели три слова, однако есть в них что-то, что проникает ей в вены и перехватывает дыхание. Она отводит в сторону взгляд, но на одно мгновение останавливается и замечает на дне зрачков нечто неожиданное — будто бы затаённую многолетнюю печаль, однако тут же отгоняет подобные предположения; ей-то что.       — Здесь душно. — Лэйн поправляет воротник, и Борис незамедлительно предлагает выйти на воздух.       На крыльце немноголюдно. Кто-то курит, кто-то неспешно спускается по широким ступеням, растворяясь в душном московском воздухе. Жара, накопившаяся за день, отступает неохотно, и даже редкие порывы ветра не приносят долгожданной прохлады.       Стены Дома приёмов — как полагается, величественный сталинский ампир — тоже утомились от температуры и суеты. Фасад, облицованный серым камнем, и колонны, подпирающие портик, отбрасывают длинные причудливые тени на клумбы и дорожку, по которой цокают каблуки.       Лэйн предпочла бы выйти одна. Рядом с Борисом она ощущает себя под прицелом, будто даже у потолка и пола есть глаза и уши, и те неустанно следят. Однако понимает, что это глупо и надуманно — кому она, в самом деле, нужна?       Приглушённые звуки музыки остаются всё дальше — они и не нужны. У дороги впереди выстроились в стройный ряд машины, блестящие лаком, — в них расселись таксисты, прикорнувшие в ожидании пассажиров. Спешащие по своим делам прохожие стараются держаться в тени раскидистых крон, но иногда замедляются или замирают — с интересом поглядывают на праздник за закрытыми дверями.       В воздухе, плотном и тяжёлом, витает запах пыли, бензина и цветущих лип — под ними Лэйн и Борис идут неспешно, прогуливаясь в тягучем молчании.       — Не против? — Борис достаёт серебряный портсигар, который лежал рядом с футляром, и, получив от Лэйн согласие, берёт импортную сигарету и прикуривает, чиркнув колёсиком металлической зажигалки.       Лэйн не морщится так, как обязательно сморщилась бы от запаха «Беломорканала». Табачный дым лёгкий и ненавязчивый, сизым облаком тянется к небу.       Борис делает глубокий затяг, затем выдыхает плавно и медленно. Он смотрит на Лэйн, будто ожидает реакции, — однако она молчит и поглаживает пальцем жемчуг на шее.       — Хорошая сигарета, — замечает всё же Лэйн, понимая, что неловкость затянулась. — Французская, наверное?       Борис улыбается одним уголком губ.       — Американская. Привёз из командировки.       — К слову о равенстве, — едко замечает Лэйн, на что Борис только хмыкает и снова затягивается. — Когда я должна дать ответ?       — Не откладывай. Но и не спеши. Подумай, я не тороплю.       Они снова замолкают, остановившись у скамейки, но не присаживаясь. Борис делает ещё одну затяжку — длинную, наполняя до отказа лёгкие, — и смотрит куда-то вдаль.       — С первого августа у меня начинается работа по распределению, — снова говорит Лэйн.       — Об этом тебе не придётся беспокоиться.       — Беспокоиться? Я хочу работать.       — Это исключено. — Борис тушит сигарету о край урны и выбрасывает фильтр. — Я не могу ждать отпуска жены, чтобы поехать с ней в командировку. А они у меня случаются достаточно часто.       Для Лэйн это звучит аргументом «против». Жизнь матери ей всегда казалась до ужаса скучной — обслуживание потребностей семьи и загубленная карьера пианистки, от которой осталась редкая игра на инструменте дома пару раз в месяц. Нет, Лэйн, разумеется её любит и благодарна за жизнь, в которой не знала забот, однако сама повторить мамину долю никогда не стремилась.       — А куда распределение? — интересуется Борис.       — НИИ Информации.       Они неспешно движутся обратно к крыльцу, и Борис только кивает, сжав и разжав кулак. Снова молчат, поднимаются, следуют по коридору в зал. Там ничего не изменилось — портреты советских руководителей всё так же строго следят за порядком. Гости тоже не изменились: холодный расчёт и скрытая конкуренция, разговоры о коммунизме, новых назначениях, тише — о международной обстановке. Напряжение не исчезло, как не исчезли духота и страх сказать что-то лишнее.       Лэйн невольно подслушивает, как правильно жить и работать, и задумывается, а считают ли эти люди так на самом деле. Неужели они настолько прочно вросли в свои кресла и должности, что не замечают очевидного? Какой коммунизм они строят, когда большая часть страны стоит в очередях — не за красивой жизнью, а за необходимостью?       Взгляд стремится к Борису, натыкаясь на точёный профиль. Товарищ Романов тоже такой? Прочно пустивший корни в свой кабинет, сросшийся с личиной, которую требует демонстрировать партия? Или в нём осталось ещё человеческое, способное чувствовать чужую боль и видеть хоть немного дальше лозунгов? Лэйн ловит себя на мысли, что очень хочет верить во второе — в мире фальши и лицемерия такие на вес золота.       Но достигают ли высот те, кто не играет по правилам системы? Ответ, увы, очевиден. Разве можно выжить в этой трясине, не став её частью? Разве можно сохранить человечность, запятнав руки? Лэйн с горечью понимает и признаёт, что Борис, вероятнее всего, не заложник обстоятельств и не плывущий против течения — он звено в огромной цепи.       Мысли прерывает сдержанное приветствие; рядом с ними стоит мужчина в сером костюме — Лэйн смотрит на него. Чуть ниже Бориса, тёмные волосы, глаза цвета стали. Незапоминающееся лицо — Лэйн бы не узнала его в толпе. Он в ответ тоже изучает её с холодной оценкой, от которой становится не по себе.       — Мой сослуживец, Дмитрий Соколов, — представляет Борис, затем весьма фривольно опускает ладонь Лэйн на спину, будто обозначая постороннему границы: — Елена.       Без фамилии и уточнения.       Они обмениваются парой ничего не значащих фраз, жмут руки и расходятся; Лэйн оглядывается через плечо, но не находит в толпе нарядных людей Дмитрия — тот растворился. Снова танцуют, после чего Борис извиняется и сообщает, что должен вернуться к своим обязанностям, — Лэйн же возвращается к родителям и до конца вечера не роняет ни слова, а туфли всё так же жмут.       Добравшись почти в одиннадцатом часу домой, Лэйн первым делом сбрасывает неудобную обувь. Знает, что родители начнут засыпать вопросами, мечтает скрыться от этого, но неожиданным спасением становится телефонный звонок.       — Кто там трезвонит в такое время? — недовольно бубнит Алексей Петрович, размашистым шагом направляясь в кабинет.       — Как тебе Борис? — шепчет тем временем Галина Николаевна, и Лэйн только пожимает плечами, так и не поняв, какие эмоции принесло ей знакомство.       — Лена! — раздаётся из кабинета. — Тебя!       Первая мысль почему-то: «Ян!» — и Лэйн через секунду уже сидит за столом.       — Забрали, — всхлипывает в трубку звонящая Аня.       — Кого? — едва выдавливает Лэйн, мгновенно похолодев.       — Славку.       Тишина.       Это случалось часто — за теми, кто думал иначе, однажды да приходили; сколько верёвочке не вейся, а конец будет. Страшная закономерность, которая, к ужасающему сожалению, перестала удивлять. Лэйн не раз слышала подобные новости, но её друзей ранее это не касалось — думалось, что так будет всегда.       Слава — их заводила и вечный весельчак. Простой деревенский парень, который мечтал о большем и стремился увидеть мир. Что он будет видеть отныне?       Лэйн напряжённо думает и крутит провод. Кто будет следующим? За кем придут завтра, только потому что он считает иначе, чем положено думать? Не станет ли этой несчастной она и что её может спасти?       Страх иногда толкает на иррациональные поступки. Страх, смешанный с уязвлённым самолюбием, заставляет принимать поспешные решения. И Лэйн вдруг начинает думать, что единственный шанс на спасение — в клетке у тигра. Хочешь спастись — стань частью того, что способно тебя покарать.       — Ань… — Лэйн смотрит прямо перед собой и, после короткого «что?», шепчет: — Ань, я, кажется, замуж выхожу.