Цена свободы

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Утром понедельника Борис, как и обещал, везёт Лэйн в ведомственную клинику МИД, расположившуюся на Большой Якиманке. Погода за стёклами неприятная, серая и дождливая, располагает только кутаться в одеяла и греть ладони о чашку. Асфальт мокрый, шины скрипят о него неприятно, прохожие зябко тянут рукава на ладони, поднимают воротники, плотнее кутают шарфы и скрываются в тени разноцветных зонтов.       Внутри старого здания царит порядок и дисциплина, а суетливость — её злобный враг. Клиника не отличается ни внешней роскошью, ни яркой вывеской — здесь нет места показной помпезности, вместо неё — сдержанная строгость и аккуратность, притаившиеся в кабинетах за деревянными дверьми.       По коридорам врачи шагают неспешно; их белые халаты безупречно выглажены, а на лицах застыла сосредоточенность. В своих направлениях они лучшие, свет медицины для света дипломатии — людей, от которых зависит многое на международной арене. Тишину нарушает лишь шелест бумаг, приглушённые голоса и звуки шагов.       Холл залит мягким светом люстр, на стенах — обязательные портреты государственных деятелей; даже здесь всё — часть огромной советской машины, где личное и государственное тесно переплетены. Таков путь партии, и все обязаны идти по нему, не сворачивая. Никаких излишеств, но с максимально возможным удобством — вот предельно точное описание.       Борис помогает Лэйн снять плащ и сдаёт его в гардероб. Он усаживает её, напоминающую, что она вообще-то не немощная, на стул, сам стоит в небольшой очереди, чтобы предъявить талон и узнать номер нужного кабинета.       Подняться им нужно на второй этаж; без ожидания, пока двигается длинная череда, они проходят в помещение, пропитанное холодной чистотой и идеальным порядком, пахнущее медицинским спиртом и стерильностью. На лице женщины за деревянным столом, устланным папками и медицинскими картами, ни единой лишней эмоции — только профессионализм и готовность быть внимательной к малейшим деталям. У неё своя миссия, не дипломатическая, а, возможно, гораздо важнее для отдельно взятых людей.       — Мужчина, вам придётся выйти, — сообщает доктор после приветствий и сверки имени пациентки.       — Я муж, — уверенно говорит Борис. — И отец.       — Для мужей и отцов стулья в коридоре. — Она непреклонна. — Елена Алексеевна, кресло за ширмой, вещи можно оставить на кушетке.       — Борис, — Лэйн неосознанно поглаживает его по предплечью; просто тянется ближе, влекомая чем-то неведомым, — в самом деле, я же не маленькая.       Ему хочется поспорить, что как раз таки маленькая, однако это, конечно, очень глупо, и лучше бы не мешать. Покидая кабинет, Борис думает о том, как он изменился за короткое время — сколько новых эмоций и граней открылось в нём. Он за долгие годы привык жить по законам системы, не чувствовать лишнего, не привязываться и уж точно не мечтать. Сейчас же способен ярко представлять, как мастерит сыну лук, натягивая тетиву, — его отец тоже делал такой, — и приносит первый велосипед; как покупает белокурой дочке огромную куклу и читает перед сном сказки. И всё это обязательно с Лэйн, только с ней он, неожиданно для самого себя, захотел семью и детей.       Борис пытается объяснить сам себе эти желания — может, они просто правильные, верные для человека, состоящего в браке. Он же привык жить по правилам, не умеет иначе, вот и теперь выбирает должное. Однако понимает, что это не так, — его чувства и мечты прорастают из сердца, а не из сборника правил, они настоящие, возможно, единственно истинные за всю его жизнь.       Ждать приходится совершенно недолго — жена скоро выходит к нему, сообщает, что всё в порядке и можно ехать домой. Если Бориса распирает от эмоций, переполняет трепетом, глыбы льда тают от предстоящего чуда, то на лице Лэйн — застывшая маска ледяного безразличия. Да, она рада, что всё хорошо, но не более. Возможно, нужно время, чтобы принять и поверить, возможно, хотя бы щепотка любви к тому, чей ребёнок под сердцем. И Лэйн снова обещает себе полюбить — в этот раз обоих; точно знает, что у неё получится.       Борис отвозит Лэйн домой, но не поднимается — нужно на службу, поэтому только целует её в висок и напоминает звонить, вдруг что. Все выходные он тоже отдал министерству: в субботу готовил отчёты по прошедшей встрече, в воскресенье — бумаги для будущей командировки. Это его привычная жизнь, но сейчас в ней появилась беременная жена, и хочется умело балансировать — пока выходит не очень.       Лэйн же, поднявшись в квартиру и повесив аккуратно плащ, выходит на балкон. Лето ушло совсем, унеся с собой её чтение на свежем воздухе под тёплым солнцем. Она, обхватив ладонями прохладные перила, смотрит вниз на то, как капли разбиваются об асфальт, образуя лужи, а затем переводит взгляд на реку — сизую, неспокойную и наверняка ледяную.       Стоять вот так — не накинув даже шаль — холодно, и Лэйн возвращается в зал. Ставит пластинку, выудив её наугад, собирает в корзинку вязание, брошенное вчера вечером, чтобы встретить вернувшегося Бориса. Рукодельница Лэйн не очень хорошая, однако она пыталась по схеме из журнала связать пинетки. Распустила пряжу раз сто, на сто первый, вроде бы, начало получаться, но отвлёк шум из прихожей — так и оставила, а Люба, видимо, решила не трогать на всякий случай.       Будто почувствовав, что о ней подумали, Люба появляется в дверном проёме и зовёт обедать — Лэйн, которая не позавтракала, идёт с неожиданным энтузиазмом. Люба наварила борща, и пахнет он очень соблазнительно, манит попробовать и даже просить добавки.       После обеда Лэйн хочет вернуться к вязанию, но, вспоминая свои злоключения, решает, что лучше сделать это в другой раз: пальцы исколоты спицами, настроение — памятью о неудачных попытках. Поэтому она направляется в кабинет, задумчиво нажимает на клавишу печатной машинки и проводит рукой по телефонной трубке, словно проверяя её на пыль. Больше никто не звонит, чтобы молчать, — и это отлично: Борис не злится, Лэйн не тревожится. Отгоняя противную мысль, она напоминает себе, что думать об этом нельзя. Нельзя и ни к чему — пальцы на секунду мягко ложатся на живот.       Рассеянный взгляд скользит по письменным принадлежностям, пресс-папье и настольной лампе, переходит на торшер, затем — на книжные полки. На них Лэйн и останавливается, решив скоротать время за книгой. Пока идёт, думает, что обязательно нужно найти себе занятие — иначе сойдёт с ума. Ей невмоготу уже который месяц сидеть и маяться от безделья, ощущая, что процесс развития повернул в обратную сторону.       Скользя пальцем по стоящим как под линейку корешкам, Лэйн размышляет, чем могла бы заняться. Дело ведь должно войти в картину жизни Бориса, давать свободу в действиях и передвижениях, не быть чем-то обязательным… Вариантов в голову не приходит — Лэйн цепляет «Анну Каренину», хоть уже читала и настроение вовсе не то. И вдруг замечает что-то прислонённое к стенке шкафа, стоящее перпендикулярно остальной веренице книг; это что-то тёмного цвета, с белыми мелкими латинскими буквами.       Находка поглощает всё внимание, и Лэйн вскоре извлекает спрятанную — а в том, что она спрятана, нет сомнений — книгу «Fahrenheit 451». Она явно не новая, немного потрёпанная, на обложке изображён мужчина в доспехах из книжных страниц, который пылает в оранжево-красном пламени.       О книге «451 градус по Фаренгейту» Лэйн слышала, даже встречала отрывок и рецензию, однако целиком не читала — литература, пусть и не запрещённая, но вне официального культурного поля, нежелательна для советского читателя. Оттого её наличие в книжном шкафу дипломата, верного курсу партии, интересует ещё больше.       С благоговейным трепетом Лэйн открывает первую страницу. Книга на английском, изданная ещё в тысяча девятьсот пятьдесят третьем. На полях уже знакомые карандашные заметки аккуратным почерком, но теперь они заполнены кучей английских слов с переводом рядом — очевидно, Борис читал со словарём.       — Что ещё ты скрываешь, муж? — спрашивает Лэйн у тишины, водя пальцами по чуть шершавой страничке.       Вернув всё на места, Лэйн берёт с собой роман и возвращается в зал. Она устраивается на диване, подложив под спину подушку и укрыв ноги пледом, и с первых строк погружается в мир, где книги сжигают, где мысль под запретом, и свобода становится преступлением; и во многом это похоже на реальность настоящего времени. Книга — словно зеркало, в котором отражаются и страхи, и надежды, и много чего ещё, скрытого за монументальными стенами и дипломатическими улыбками.       Иногда, отвлекаясь, Лэйн задаётся вопросом, какие ещё книги может тайно хранить Борис. Может, тома Пастернака или рукописный Булгаков, или ещё тысячи вариантов — советская цензура тщательно прячет от глаз простых людей огромное количество бриллиантов.       Однако именно в этих карандашных заметках, которые помогают Лэйн читать без словаря, раскрывается человек — настоящий, умеющий думать, анализировать и не соглашаться хотя бы про себя. Возможно, Борис тоже жаждет свободы и правды, готов искать свет в мире, где так много теней.       В тот день Лэйн так ничем другим и не занимается. Люба уходит, сообщив, что с делами покончено, а ужин стоит на плите; дождь усиливается, поднимается ветер, завывая голодными волками, — а чтение всё продолжается, оторваться нет сил. Лэйн даже не замечает приход Бориса, слышит лишь, как он входит в комнату, — светлые волосы успели промокнуть, и он проводит по ним пальцами, убирая назад.       — Что читаешь? — спрашивает Борис, прислонившись к дверному проёму, но обложку за пледом не видит, только краешек.       — Очень интересную книгу, — отвечает Лэйн, не отрываясь от чтения, — «451 градус по Фаренгейту» в оригинале. Слышал о такой?       — Лэйн… — Он вздыхает, но сейчас не имеет никакого морального права хоть на малейший упрёк.       — Борис. — Лэйн же по-лисьи улыбается, демонстративно перелистывает страницу, не поднимая взгляда, умело выдерживает драматичную паузу, которую он ничем не заполняет. — Это твоя книга, если вдруг хочешь прочитать мне нотацию.       Повисает тишина — Лэйн наконец-то смотрит, а улыбка становится шире, такая хитрая и довольная до неприличия. Она будто в лотерею выиграла.       — Что на это скажете, товарищ Романов? Не стыдно?       Борис выгибает бровь, подходит ближе, садится рядом, обхватив ноги Лэйн, и целует спрятанную плотной клетчатой тканью коленку.       — Будешь оправдываться? — Она закрывает книгу, оставив между страниц закладку, кладёт на спинку дивана.       — Врага нужно знать в лицо? — Ответ Бориса звучит скорее вопросительно, на что Лэйн хмурит брови, потом закатывает к потолку глаза. — Я шучу, курага.       — Сам ты курага, — бурчит Лэйн и почти готова укусить его палец, который уже привычным жестом разглаживает складочку на переносице.       — Тогда уж чернослив, — смеётся Борис. — А вместе мы целый компот.       — Прятать нужно лучше, чернослив, — назидательно произносит Лэйн.       — Это куда же? В ящик с бельём, как несчастного Ремарка?       Лэйн открывает и закрывает рот, поражённая тем, что Борис в курсе. Она выдавливает тихим шёпотом:       — Но… Как? Ты знаешь?       — Случайно увидел, помнишь, когда ты под ливень попала? Вещи тебе брал.       — И ничего не сказал? — Лэйн поражена неожиданным терпением супруга к запрещённой литературе в их квартире.       — Если это делает тебя счастливее, то читай. Просто не обсуждай нигде, ладно?       — Тебе же тоже это не нравится? — Игнорируя просьбу, Лэйн подаётся к Борису ближе, обхватывает колючие щёки ладонями, смотрит в глубины его глаз. — Не нравится, правда ведь, Боренька?       — Лэйн, — мягко говорит Борис, улыбаясь уголком губ и целуя её запястье, — пойдём лучше ужинать.       Она вздыхает и отстраняется — Борис снова становится частью системы, а между ними вновь возникает стена, которую невозможно пробить. Они разные, очень разные: начиная от возраста и заканчивая отношением к жизни и власти. В глаза Лэйн, неожиданно вспыхнувшие искрой надежды, вновь возвращается привычная холодность — хвойный лес застилает туман.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Следующие полторы недели Борис кладёт на алтарь службы. Он покидает стены МИД лишь на ночь, много курит и будто сереет от такой жизни, как сереет и московское небо почти каждый день.       Одиночество заставляет Лэйн всё сильнее замыкаться в себе. Она много читает — неосознанно о войне, о боли, о потерях, ищет в этой тоске утешение, однако его там нет, исключительно печаль. Да и что именно желает утешить, Лэйн не знает. Старается привыкнуть к статусу будущей матери, но выходит не очень хорошо; она ежедневно смотрит на своё отражение в зеркале, поворачиваясь боком, прижимает одежду к животу ладонями, но заметных посторонним признаков беременности ещё нет.       Однако Лэйн чувствует её слишком хорошо: по утрам она страдает от тошноты, её состояние подавлено, одолевает усталость при бездействии. Её мучают бесконечные мысли, которые не заглушает ни музыка, ни программы по телевизору, ни разговоры с Любой во время еды.       Иногда она заходит в пустую комнату — ту, которую показал Борис в день переезда. Бродит от стены к стене, смотрит в окно, отодвинув тюль. Тогда казалось, что пустота будет лежать здесь вечно, но перемены настигли в один момент — и крайне неожиданно.       В дверь звонят, и Лэйн идёт открывать — сегодня в гости приехала Аня. Она звала погулять или в кино, но сил на подобное не нашлось, поэтому Лэйн пригласила к себе — Борис всё равно снова пропал на работе, несмотря на субботу.       — Вот люблю к тебе приезжать! — весело произносит Аня, развязывая платок, а Лэйн держит в руках вручённый ей зефир и какую-то коробку с неизвестным содержанием. — Как в другую жизнь!       Лэйн криво улыбается и зовёт пить чай. Располагаются они в зале, ставят пластинку — она играет негромко, исключительно фоном, перемешиваясь с шёпотом капель за окнами.       — Ой, ты же подарок не посмотрела! — восклицает Аня, постукивая пальцем по крышке коробки. — Открывай.       Лэйн послушно выполняет просьбу и снимает крышку — внутри оказывается небольшой плюшевый медвежонок с глазами-пуговицами. Она смотрит на игрушку мгновение, а затем закрывает лицо ладонями — слёз всё ещё нет, ни одной.       — Ты чего? — Голос Ани вмиг становится растерянным, полным непонимания. — Что-то не так? Тебе не нравится? Лэйн?       — Я… я… нет, Анечка. Мне всё нравится, спасибо большое. — Лэйн отчаянно пытается взять себя в руки. — Спасибо.       — А что тогда? Что случилось?       — Я просто… Мне страшно, Аня, — шепчет Лэйн, обхватив горячую чашку. — Мне очень страшно. Я не знаю, как быть.       — Быть? Как быть? — Аня сжимает её локоть, вынуждает развернуться и посмотреть в глаза. — О чём ты говоришь, Лэйн? Неужели ты хочешь…       — Нет. — Быстро и коротко. — Нет. Но… у меня ничего не получается. Ничего.       Вернув на блюдце чашку, Лэйн тянется к корзинке с вязанием, что стоит на широком подлокотнике, и достаёт из неё два башмачка разного размера.       — Вот. Ничего не получается, Ань.       — Какая глупенькая, — улыбается Аня. — Ну свяжи ещё два, поменьше и побольше, будет на разный возраст.       — Дело ведь не в пинетках совсем. — Лэйн тяжело вздыхает. — Я не хотела этого, Аня, не хотела, понимаешь? И замуж не хотела. Вернее… не за Бориса. И мне так стыдно, что его не люблю… Он такого не заслуживает. Иногда мне кажется, что всё у нас хорошо, что вот-вот всё изменится, но…       Аня обнимает. Без лишних слов. Гладит Лэйн по голове, раскачивается на месте, словно убаюкивая, приговаривает, что всё наладится, — и Лэйн почти в это верит.       Она провожает подругу через час, успокоившись и вынырнув немного из состояния глубокой меланхолии. Скоро и Борис возвращается, и они впервые за семь дней вместе ужинают, но в тишине: Борис только справляется о самочувствии, однако, видя, что Лэйн не особо расположена к беседам, не настаивает. Да и сам он ужасно вымотался; подготовка к очередному деликатному поручению высосала из него все жизненные соки.       И Лэйн действительно заставляет тревожиться: своей бледностью и молчаливостью, взглядом, полным отрешённости. Борис винит себя: тогда, в день, когда Лэйн нашла у него книгу, в её глазах мелькнуло что-то, виденное им ранее, — робкий огонёк. И вместо того, чтобы дать ему вспыхнуть, Борис погасил его; снова погасил, как делал уже однажды, когда подстроил — буквально подстроил, иначе не скажешь, — их брак.       Борис смотрит, как она поднимается, придерживаясь за ребро столешницы, и начинает собирать пустые тарелки.       — Я сам, Лэйн. — Он ловит её холодные пальцы. — Лучше приляг.       Лэйн коротко кивает, оставляет всё на столе и направляется прочь из кухни, но не выходит и оборачивается:       — Нужно, наверное, комнату переклеить. Там обои выцвели. Или рано ещё…       — Лэйн, — Борис в одно мгновение оказывается за её спиной, обнимает за плечи, прижимает к груди, — как же я по тебе истосковался за эту неделю, словами не передать. Переклеим обои, вернусь из командировки, и обязательно съездим, выберем. Всё, что захочешь, сделаем.       — А ты что хочешь? — спрашивает Лэйн, глядя вперёд, в темноту в прихожей; она ведь действительно о его желаниях никогда не справлялась. — Что ты хочешь, Борис?       Он осторожно разворачивает её к себе, аккуратно сжимает подбородок, чуть приподняв, чтобы смотреть в глаза.       — Тебя, милая, тебя. Всю тебя.       — Значит, посуду, позже помоем. — Лэйн пожимает плечами, встаёт на мыски, тянется к губам Бориса своими, покорно опустив веки.       Он крепко прижимает её к себе, положив ладонь на талию, а затем, без особых усилий отрывая от пола и придерживая за бёдра, несёт в постель. Целуя его — целуя по-настоящему, с ответным желанием, искренне — Лэйн напоминает себе, что любить Бориса гораздо проще, чем было любить Яна.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Самолёт в Свердловск улетает утром четвёртого октября. Перед вылетом Борис спит всего три с половиной часа, вернувшись домой глубокой ночью и проснувшись в шесть утра. Он поднимается почти бесшумно, укрывает Лэйн получше и выскальзывает из спальни. Курит на балконе в зале, глядя на ещё тёмную, но уже не спящую Москву. Затем гладко бреется, обрушивает на лицо ледяную пригоршню воды и промакивает капли полотенцем.       На задание дали неделю, и, ещё не улетев, Борис готов начать считать дни. Вернуться, переклеить обои — или не переклеивать. Лэйн согласилась выйти замуж наверняка только из-за возможности переезда в Америку — может, стоит попытаться скорее это устроить? Дать ей желаемое и, возможно, заслужить себе хотя бы каплю любви — пусть самую крошечную.       Борис возвращается в спальню и обнаруживает, что Лэйн не спит. Она даже выбралась из постели, достала из шкафа его костюм и рубашку, а теперь стоит на стуле на цыпочках, пытаясь вытащить с антресоли чемодан, однако лишь цепляет кончиками пальцев край.       — Не достаёшь, Дюймовочка? — спрашивает Борис, обнимая её и прижимаясь щекой к боку.       — Уж определись, Дюймовочка я или курага, — бурчит Лэйн в ответ, но обвивает его шею, позволяя снять себя и поставить на пол.       — Если откровенно, то курага мне больше по душе.       — Честное слово, Романов, — качает головой Лэйн, — однажды ты дошутишься. И я откушу тебе нос. Или ухо.       — Какие уж тут шутки? — Борис улыбается, и на душе у него становится легче.       Лэйн освобождается из объятий, отходит на шаг, позволяя Борису самому достать чемодан. Помогает собрать вещи и провожает до двери — внизу уже ожидает шофёр.       — Ты мне позвонишь, когда доберёшься? — спрашивает Лэйн, поправляя узел его галстука.       — Не обещаю, — честно отвечает Борис.       Его задача — сопровождать результаты прошлой встречи с американцами; те прилетели для обмена опытом в области производства титана и других специальных сплавов, применяемых в космонавтике и авиации. Всё должно пройти без сучка и задоринки, по плану до последней точки.       Лэйн понимающе кивает и натянуто улыбается. Как бы там ни было — они с Борисом давно не чужие люди, и она беспокоится, совершенно не желая, чтобы с ним что-то случилось.       На этой мысли перед глазами плывёт — уже привычно, — голова немного кружится, Лэйн покачивается, и Борис её удерживает на месте, а затем помогает присесть на банкетку.       — Плохо? Воды принести? — Голос его полнится нешуточной тревогой.       — Пройдёт. Иди, опоздаешь же.       Но Борис присаживается перед ней, гладит колени, потом живот, и произносит:       — Сразу после командировки я поговорю об ускорении моего перевода в Вашингтон. Обещать не могу, но сделаю всё, что от меня зависит.       — Тошноту по утрам при беременности это вряд ли вылечит. — Лэйн слабо улыбается.       — Давай проведу тебя до кровати, — предлагает Борис.       — Не надо, Боря. Возвращаться — плохая примета.       — Только если что-то забыл, — спорит Борис.       — Иди, — настаивает Лэйн. — Всё хорошо.       — Хотя бы посиди ещё немного, двери я сам запру. — Он поднимается и нежно целует её в щёку; с губ почти срывается «Я люблю тебя», но нужно ли это признание?       Лэйн слушает, как щёлкают замки, осторожно поднимается и, держась за стену, направляется в спальню. Подхватив и накинув поверх пеньюара колючую шаль, она ступает на балкон и смотрит вниз, дожидаясь, когда из подъезда выйдет Борис. Воздух прохладный, облизывает босые пальцы ног, но Лэйн не уходит.       Борис наконец появляется на улице, свободной рукой поднимает воротник пальто, прячась от редких капель и одновременно шагая к чёрной «Волге» с работающим мотором. Гриша грузит чемодан в багажник, а Борис, особо ни на что не надеясь, смотрит вверх, ища взглядом окна квартиры. И тут же улыбается, видя хрупкую фигуру, наблюдающую за ним.       — Прячься, курага! — кричит он. — Простудишься!       Лэйн машет ему и послушно уходит с балкона, чтобы вернуться почти на весь день в постель.       Борис не звонит — и Лэйн не в обиде. Она понимает, что в очередной раз служба — превыше всего. Разве что немного ревностно, но и это тоже цена за теперь уже их лучшую жизнь.       Однако звонка она всё равно ждёт — открыв двери спальни и кабинета, чтобы точно услышать. Только ближе к вечеру решает немного пройтись, подышать свежим воздухом, тем более что дождь прекратился, и выглянуло солнце, окрасив небо в желтоватый цвет.       Лэйн неспешно бредёт по набережной, закутавшись в плотный плащ и завязав шёлковую косынку. Людей гуляет много: они идут навстречу и обгоняют её, разговаривают, смеются, улыбаются. Среди них одиночество вновь ощущается более острым, а на плечи вдруг ложится невероятная тяжесть — Лэйн решает вернуться домой. Она думает, что нужно зайти в гастроном, но чего хочет — не знает. Разве что аппетит и желание придут у прилавка.       Развернувшись в сторону дома, Лэйн ощущает, как мир покачивается. Но это не то состояние, которое уже стало обыденным для неё — Лэйн хватается за парапет, немного наклоняется и замечает, как вниз по чулку катится алая капля. Она бежит быстро, достигая края туфли, и эта капля — последнее, что видит и помнит Лэйн, прежде чем перед глазами гаснет свет, уступая место беспросветной, вязкой и липкой тьме.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      В просторном актовом зале завода душно, несмотря на осень, низкую температуру на Урале и дождь за окнами. К дверям в холл уходят длинными рядами стулья; занят только первый: ведущие инженеры, конструкторы, технологи и их американские коллеги. Напротив стоит добротный стол, напоминающий университетскую кафедру; за ним расположились директор и главный инженер, переводчик, присланный из Москвы, и чуть в стороне от них — советник из МИД, курирующий мероприятие, тоже из столичного ведомства. Чекисты, разумеется, также присутствуют — серыми тенями сливаются со стенами, одетые в штатское и совершенно незаметные. Их лица — безликие маски, непроницаемые и совершенно холодные, лишённые малейших эмоциональных признаков.       Борис, просматривая бумаги, пытается улавливать всё: слушает каждое слово, краем глаза следит за гостями, прибывшими из-за океана, и успевает даже делать пометки на белом листе. Он сосредоточен, собран, погружён в дело; посторонние мысли отключены — для них сейчас, увы, нет времени. Он замечает, как приоткрывается дверь, впуская сотрудника КГБ; тот движется совершенно бесшумно, почти незаметно, и что-то сообщает коллеге.       Расстояние между ними достаточное, чтобы Борис не услышал беседы, да он и не интересуется делами другого ведомства — у него свои задачи и цели. Однако, если бы слушал, возможно, насторожился бы.       — Звонили из Москвы, — брошено быстро и коротко, как отрублено топором.       — Доложи.       Шёпот едва различим, будто страшно, что портреты в деревянных рамах подслушают. Кивок — секунда на раздумья — приказ:       — Уже ничего не сделаешь, сообщим по окончании.       Новый кивок — принято к сведению и будет исполнено.       — В гостинице связь отключить, исключить возможность любых личных контактов. Сейчас значение имеет только страна.       Впрочем, как и всегда.       Воздух становится тяжелее и гуще, стены словно сжимают пространство, не давая ему вздохнуть. Борис тянется пальцами к узлу галстука, немного его отпускает. Скользит взглядом по залу, изучая длинные тени на лицах собравшихся; внутри отчего-то всё сбивается в колючий и ледяной комок тревоги. Затем он наливает воды в стакан и делает жадный глоток — ничего не изменилось, но, будто бы, изменилось всё.       Борис чертовски хочет домой.