Цена свободы

━━━━━━━ ••• ━━━━━━

      Проснувшись утром, Лэйн не шевелится — просто смотрит в потолок, сложив ладони на животе, и слушает, как Борис собирается, стараясь не издавать лишних звуков. Его вчерашняя радость не угасла — лишь притупилась, сменилась установившимся в голове осознанием, что его жена глубоко несчастна.       Взгляд Бориса то и дело возвращается к Лэйн, задерживается на её бесстрастном лице, обращённом вверх. Она по-прежнему красивая и тянет к себе магнитом, пусть и не любит его совершенно — в ушах так и звенит: «Я тебя не люблю! Не люблю! Неужели не понимаешь?! Не могу заставить себя любить!»       Но даже так, даже рядом с отстранённой и безразличной Лэйн, Борис больше не одинок. Испытывает жизни столько, сколько не испытывал никогда до этого. И пусть вчера вечером Лэйн потребовала вернуть обратно второе одеяло — будто теперь от него есть хоть малейший прок, — так близко, как сейчас, они ещё не были.       Для Лэйн же это одеяло ощущается очень тяжёлым и жарким. Оно придавило её к кровати огромным плоским валуном — не выбраться.       — Может, встанешь позавтракать? — Борис присаживается рядом с Лэйн на постель, опускает на её тонкие пальцы свою большую ладонь, немного сжимает; холодные, почти ледяные.       — Не хочу. — Лэйн выдёргивает руки и прячет под одеяло, переворачивается на бок, к нему спиной.       — Тебе нужно теперь есть за двоих, — тяжело вздохнув, произносит Борис; погладил бы по волосам, но больше не трогает.       — Не хочу, — упрямо повторяет Лэйн.       Ещё один вздох невольно вырывается из груди.       — Где твой паспорт?       Лэйн даже оборачивается от неожиданного вопроса и говорит:       — Зачем тебе мой паспорт? Боишься, что сбегу?       — Не боюсь. Хочу заехать в ведомственную клинику после работы, чтобы тебя на учёт поставили, — там будешь наблюдаться. И специалисты лучше, и отношение приятнее. Талон возьму на ближайшее время.       — Полы паркетные, доктора анкетные, — бормочет Лэйн.       Рвётся колкое «а кто сказал, что будет что наблюдать?», но Лэйн сдерживается. Да и она так не поступит, конечно, — не сможет, пусть совершенно не готова к ещё одному новому статусу.       — В сумке, — бесстрастно отвечает она и снова отворачивается. — Сам возьми.       — Возьму. — Борис делает узел галстука послабее. — Сегодня в обед в ГУМ привезут сапоги, к часу выставят. Съезди, выбери себе. Деньги знаешь, где взять; карточки в прихожей оставлю.       — У меня есть сапоги. Нужно у родителей забрать.       — Будет двое, — мягко говорит Борис и всё же гладит Лэйн по волосам. — Съезди, только такси обязательно вызови.       — Ты со мной пойдёшь? — Лэйн опять на него смотрит, и на этот раз в стеклянных глазах загорается хрупкий огонёк надежды; не хочет одна.       — Не смогу. А если вечером ехать, то ничего уже не останется. Съезди, моя хорошая, обязательно съезди. — Борис целует светлую макушку. — И позавтракай, очень тебя прошу.       — Иди уже, — бросает Лэйн. — Опоздаешь. Съезжу за твоими сапогами.       Она накрывается одеялом с головой, не давая Борису возможности ещё раз поцеловать. Слушает, как он выходит, разговаривает с Любой, чем-то шуршит — дверь в спальню оставил открытой и звуки не скрыть. А затем уходит — щёлкают замки.       Какое-то время Лэйн лежит в кровати, ища в себе силы подняться. Потом без аппетита ест овсянку с маслом — вернее сказать, просто размазывает по тарелке. Затем она собирается и вызывает такси, садится в кабинете за стол, смотрит на часы, засекая время, — машину ждать десять минут. И она уже почти готова выходить, когда раздаётся звонок, заставляющий вздрогнуть.       Снимать трубку отчего-то страшно — вдруг это вновь Ян? Лэйн бы не хотела его слышать — теперь точно нет пути обратно, да и возвращаться она не намерена.       Лэйн всё же отвечает и даже облегчённо выдыхает — звонит Аня. Сердце одновременно вспыхивает радостью и непониманием.       — Лэйн, миленькая! — Голос Ани взволнованный, почти напуганный, она тараторит практически без пауз: — С тобой всё хорошо?! Мне вчера звонил твой Борис, искал тебя. А потом тёть Галя отзвонилась, что ты дома. Я уже набирать не стала, поздно…       — У врача была, — говорит, прерывая, Лэйн. — Задержалась.       — Заболела? Всё хорошо? Ты прости меня, Лэйн, я вспылила тогда, была не права. А раньше позвонить… глупая и гордая.       — И ты меня прости, — надломленным голосом шепчет Лэйн. — Я так скучала по тебе, Анечка.       — И я. — Даже через расстояние слышна улыбка. — Мне сейчас бежать нужно, но, может, мы увидимся? В кино сходим, не знаю…       — Приезжай вечером, — предлагает Лэйн, — Борис сегодня задержится. Ну а если нет — то познакомлю вас наконец. Он, правда, хороший, Ань.       И Лэйн действительно так считает: хороший, но не её. И лучше им двоим поменьше оставаться наедине — его искренняя радость будущего отцовства отзывается и отпечатывается на стенках души чем-то очень болезненным. Будто она виновата в том, что не может испытывать аналогичные чувства.       — Обязательно приеду! — заверяет Аня, и они прощаются.       Лэйн понимает, что ей уже пора выходить; выдвигает средний ящик стола, в котором стоит шкатулка, открывает крышку и достаёт сто рублей, но, секунду подумав, берёт ещё сто. Уже через минуту надевает плащ, обувается, убирает в сумку деньги и карточки, подхватывает перчатки, замечая, что справку о беременности забрал Борис. Крикнув Любе пару слов на прощание, она покидает квартиру.       До ГУМа по серой пасмурной Москве такси доезжает быстро, расплёскивая лужи, оставленные ночным дождём. На улице всё ещё довольно тепло, пусть до октября осталось всего ничего, но дни стали короче, а солнце — висит всё ниже. Ветер так и норовит забраться под тонкую ткань плаща, заставляя плечи дрожать, а опавшая листва скрипит под ногами прохожих.       Лэйн входит через высокие двери в универмаг, находит обувной отдел, у которого уже начала собираться небольшая очередь — то ли мало кто знает о привозе, то ли никому особо такие покупки не доступны и не по карману.       — Извините, — обращается Лэйн к девушке прямо перед собой, — вы последняя?       Та кивает и отворачивается.       — А за чем стоите-то? — раздаётся позади, и теперь Лэйн глядит через плечо.       — Сапоги, — отвечает она; женщина машет рукой, издавая «тьфу».       В секцию пока не пускают, а очередь всё увеличивается. Лэйн чувствует себя совсем одинокой и покинутой. Ей действительно хотелось бы стоять здесь с Борисом — потому что с ним не страшно. Однако Лэйн одна и просто ведёт мыском туфли перед собой, бессмысленно чертя дугу.       — Девушка-красавица, — вновь звучит чужой голос, но в этот раз мужской и знакомый, — можно, я буду за вами?       — Имейте совесть, здесь очередь! — возмущение не заставляет себя ждать, и Лэйн вновь оборачивается; губы на секунду дрожат в подобии улыбки, стоит увидеть высокую фигуру в тёмном плаще.       — Это мой муж. — Лэйн смиряет даму в шляпе холодным взглядом, затем сжимает локоть Бориса пальцами в чёрной перчатке и шепчет ему едва слышно: — Спасибо.       Борис же улыбается ей совершенно искренне и широко, ласково целует в висок. Всё утро он не мог ни на чём сосредоточиться — сидел и думал о той робкой надежде в её глазах и голосе. Вертел ручку между пальцами, курил сигареты одну за другой, ярко представляя, как Лэйн в одиночестве стоит в длинной очереди — такая смешная и милая, насупившаяся, будто маленький воробушек.       — Не хмурься, курага. — Борис проводит указательным пальцем по переносице Лэйн, расправляя неглубокую складочку. — Посмотрим потом пальто? Может, ещё что-то хочешь?       — Не хочу, — качает головой Лэйн, а очередь начинает движение; но потом решает: — Спицы. И пряжу.       Наконец они входят внутрь обувной секции, где выставлен новый товар. Пар не сильно много, и выбор моделей скудный — но и то, что есть, пользуется интересом и спросом.       Борис берёт с полки сапог, оборачивается и, демонстрируя, спрашивает:       — Как тебе?       — Если не считать того, что это, — Лэйн прерывается, смотрит на размер явно слишком большой для неё обуви, — тридцать девятый, а у меня тридцать шесть, то замечательно.       — Почти как температура.       — Такой ты шутник, Романов, сил нет, — корчит мину Лэйн, и они проходят дальше.       Лэйн примеряет несколько пар, довольно быстро определяясь с выбором, и они с Борисом поднимаются на этаж выше — он настаивает на покупке новой верхней одежды. С ней тоже справляются быстро: серое пальто сидит хорошо и чуть свободно, на будущее.       — Я в гости Аню позвала, — говорит Лэйн, когда подходят к ниткам. — Вечером.       — Торт нужно купить. — Борис даже рад, что сегодня жена в куда лучшем расположении духа. — Фруктов. Ты Любаше сказала стол накрыть?       — Мы недолго, чаю попьём, — качает головой Лэйн и берёт пару мотков, тут же поворачиваясь к стенду со спицами. — Журналы ещё посмотрим? Со схемами.       Закончив с покупками, Борис сам отвозит Лэйн домой и поднимает пакеты в квартиру. Убирает торт в холодильник, взамен выуживая бутерброд с сыром, который тут же надкусывает.       — Давай я разогрею обед, — предлагает Лэйн, тоже заходя на кухню. — Там Люба котлеты, кажется, жарила.       — Нет времени, опаздываю. Хорошо себя чувствуешь? Ничего не болит?       В нём читается искреннее беспокойство, а взгляд глаз тёплый-тёплый — Лэйн такого раньше не видела. Ей жутко стыдно, что не может ответить достойной взаимностью, но где-то за рёбрами теплеет от осознания, что Борис не оставил сегодня одну.       — Как будто устала немного. Спасибо, что приехал, — добавляет она шёпотом, подняв на него свои огромные глаза. — Ненавижу очереди и стоять в них одной.       Борис целует Лэйн в лоб и снова кусает бутерброд, затем говорит:       — Там в кабинете на столе листок с моим рабочим номером, утром записал. Если что — сразу же звони. Попадёшь на дежурного, но он соединит, я предупредил. До вечера. — И снова оставляет на молочной коже едва ощутимый, но всё же поцелуй. — А пока ложись, может, поспишь до своих посиделок.       Лэйн через минуту запирает двери, разбирает покупки, возвращает деньги на место — за всё рассчитался Борис.       «Хорошая у тебя жизнь, — говорит Лэйн сама себе. — Замечательная. И муж замечательный. И ребёнок такой же будет. Другие только мечтают, и ни с кем такого даже близко бы не было».       Как никогда отчётливо Лэйн понимает, что свобода — это иллюзия. И брак — не к ней ключ вовсе, а зависимость. Лэйн зависит от Бориса: не только материально, но и эмоционально тоже — иначе как объяснить возникшую к нему привязанность? Не любовь, нет; будто даже глубже любви — ведь стоило ему появиться в универмаге, как исчезло чувство всеобъемлющего одиночества. А сейчас, как только щёлкнул дверной замок, оно накинулось вновь голодным псом.       — Это твои проделки? — бормочет Лэйн, приложив ладони к животу, и шикает: — Перестань! Я тебя не люблю. И его не люблю. Но привыкну. К нему же привыкла. Он тебя точно будет любить.       Она выдыхает, понимая, что говорит с тишиной кабинета. Нажимает на тяжёлые веки, затем трёт лицо в попытке убрать и выбросить усталость. Ощущает себя совсем обессиленной и хочет действительно прилечь, последовав совету Бориса, но звонит телефон — приходится ответить.       Это мама, справляется о вчерашнем. Немного журит за то, что Лэйн заставила всех беспокоиться, и за то, что сегодня полдня дома отсутствует.       — В ГУМ с Борисом ездили.       — Купили что-нибудь хорошее?       — Мам… — Лэйн пропускает её вопрос мимо ушей. — Я… ребёнка жду. У врача вчера задержалась.       Новость вызывает радость и поздравления. А Лэйн смотрит перед собой, искренне сожалея, что того же не ощущает. Ей бы тоже хотелось вот так радоваться — но она не может, не получается.       Чтобы не погружаться в тему, Лэйн довольно быстро заканчивает разговор, ссылаясь на домашние хлопоты, но вместо этого укладывается в кровать, не разбирая постель. Лежит, глядя в потолок и слушая, как часы тикают, считает часы и минуты до момента, когда Аня приедет, чтобы избавить её от очередной порции одиночества в стенах с дорогими обоями.       Появляется подруга в половине шестого с коробкой пирожных. Лэйн крепко её обнимает, говорит, как соскучилась, улыбается счастливо, понимая, насколько глупо они поссорились и совсем по-детски молчали столько времени. Ведёт Аню на кухню, тут же приглашая за стол, на который ставит посуду и торт.       — Рассказывай, — просит Лэйн, усевшись и подперев щёки ладонями, — что у тебя нового?       — Ничего, — улыбается Аня. — Это у тебя жизнь, как из журнала.       — Ну да. Сижу вот… здесь. Такой журнал. — Звучит крайне печально, и Лэйн тут же добавляет: — Но я не жалуюсь. У меня тут целая библиотека, а ещё мы ездили к озеру на выходные. И в театры ходим, и на выставки. Но мне интересно, как ты живёшь, как работаешь, как ребята… Со мной же никто больше не дружит — замуж неправильно вышла.       Лэйн складывает ладони перед собой и внимательно их разглядывает, задерживаясь на золотом ободке кольца; ощущает вдруг необъятную тоску. Обидно до ужаса, ведь ничего плохо не сделала, лишь выбрала человека, которого другие считают не тем.       — Дураки они! — бросает Аня в сердцах. — Сами только мечтать о таком могут, вот и злятся. А Борис твой хороший, теперь точно верю, так вчера беспокоился.       Губы Лэйн тянет печальной улыбкой. Хороший. Самое точное определение Бориса — лучше не придумаешь. Сколько раз она сама его таким назвала? Сотню?       — Но новостей никаких нет, — продолжает Аня. — Разве что про Яна, но…       — Не надо. — Лэйн прерывает резко, на секунду замолкает, глядя вперёд. — Не надо, Анечка. Больше никогда. У меня… у нас с Борисом ребёнок будет. Яна для меня теперь не существует совсем.       — Лэйн! Ты не шутишь?!       Аня искренне рада, бросается Лэйн обнимать.       — Как же здорово, миленькая! Как замечательно!       — Никогда больше про него не вспоминай, — шепчет Лэйн, не реагируя на счастье, — никогда. Если думаешь, что мне не болит — болит. Очень болит. Но мне нельзя об этом думать, у меня Борис есть. И всё.       — Не буду, — обещает Аня, гладит по голове, обнимая сильнее. — Не буду, честное слово.       Лэйн глубоко дышит, успокаивается, берётся за чашку, чтобы сделать глоток. Она знает, что всё пройдёт, — оно уже постепенно проходит. Главное на раны не давить, не бередить себе душу пустыми разговорами и воспоминаниями. Да и Ян бороться не стал — не нашёл ни сил, ни возможностей просто объясниться; а Борис не такой — Борис надёжный, в нём Лэйн до конца уверена.       «Почаще себе об этом напоминай», — советует она мысленно.       Как специально отвлекая, раздаётся щелчок дверного замка, затем негромкий хлопок, звон ключей, привычный шорох — Борис вернулся домой. Аня смущённо ёрзает, не готовая к знакомству с таким человеком, Лэйн же поднимается, чтобы встретить его.       — Добрый вечер, девушки. — Борис заглядывает на кухню, и тут же получает звонкий чмок в щёку; неожиданно.       — Привет! — Лэйн кажется слишком бодрой в противовес обыкновению, натянуто и совсем неестественно улыбается; представляет: — Это Аня. А это Борис, — мгновение думает и добавляет: — Владимирович. Садись, сейчас тарелку подам.       — Я сам возьму, не беспокойся. — Борис аккуратно нажимает ей на плечи, усаживая обратно на стул. — Аня, очень приятно с вами наконец познакомиться. Простите, что вчера побеспокоил, очень тревожился. И можно просто Борис.       — И мне, — кивает Аня, а потом, стоит Борису отойти за посудой, шепчет Лэйн на ухо: — Красавец такой!       Лэйн в этот раз улыбается вполне искренне, пусть и едва заметно, утвердительно кивает — глупо отрицать очевидное. Затем, вдруг спохватившись, спрашивает, глядя на садящегося напротив неё Бориса:       — Может, ужин разогрею? Ты же без обеда даже сегодня.       — Не переживай, Лэйн, — ласково говорит он, сжимая её пальцы. — Торт тебе ещё положить?       Лэйн отрицательно качает головой — она и первый кусок не доела.       — А вам, Аня?       — А мне — да. — Та приподнимает блюдце. — Обожаю «Прагу».       — А ты был в Праге? — спрашивает Лэйн; почему-то ей отчаянно хочется забрать всё внимание мужа себе.       — Однажды. Очень красивый город, с радостью бы посетил ещё раз. — Борис отправляет в рот торт и облизывает от шоколадных крошек краешек верхней губы.       — Со мной, — настойчиво добавляет Лэйн, и Аня с этого тихо посмеивается.       — Куда же я теперь без тебя, жена? А торт действительно очень вкусный.       Сидят они ещё минут тридцать, Аня засыпает Бориса вопросами о заграничных командировках, а Лэйн мысленно умоляет себя, что глупо ревновать его к лучшей подруге. Но ей в целом не хочется, чтобы к Борису другие проявляли какое-то повышенное внимание, как та Мария.       «И сам не ам, и другим не дам», — проносится в голове.       До двери Аню провожает Лэйн. Держит плащ, пока та обувается, потом крепко обнимает и благодарит за то, что пришла.       — Не любишь, говоришь? — заговорщицки шепчет Аня на ухо, застёгивая пуговицы.       — Ты о чём? — Лэйн искреннее недоумевает.       — Ни о чём! — Аня улыбается. — Как доеду — позвоню.       — Обязательно, чтобы я не переживала, — говорит Лэйн и запирает замки.       Бориса она находит в кабинете — он сидит за столом и раскладывает перед собой какие-то бумаги. Сосредоточенный, брови сведены на переносице, губы сжаты в тонкую линию.       — Снова будешь работать? — спрашивает Лэйн, прислонясь к дверному косяку плечом.       — Я недолго. — Борис поднимает взгляд. — Хорошо себя чувствуешь? Я взял талон к врачу на утро понедельника. И с работы отпросился, отвезу.       — Спасибо. — Лэйн улыбается. — Пойду, лягу.       Однако «недолго» затягивается на пару часов, и Борис приходит, когда уже время отправляться спать. Стараясь Лэйн лишний раз не тревожить, он курил в открытое окно кабинета и пришёл уже в своих серых штанах и с влажными волосами, зачёсанными назад; красивый, чёрт.       — Всё-таки долго ты, — замечает Лэйн, закрывая книгу, убирает её на тумбочку, смело его разглядывает.       — Завтра американцы, нужно подготовиться. — Борис щёлкает выключателем торшера в углу. — Пойдёшь со мной?       — А можно не ходить?       — Если не очень хорошо себя чувствуешь, то оставайся дома. — Борис оборачивается и прислоняется к краю трюмо, скрестив руки на груди; будто неосознанно прикрывает шрам.       — Нет, я пойду, — с неожиданной решительностью заявляет Лэйн. — Не хватало, чтобы и там всякие мымры к тебе на шею вешались и на танцы звали.       — Вот же ревнивица! — улыбается он. — Лэйн, у меня самая красивая жена, во всём Союзе такой не найти. Зачем на кого-то другого смотреть?       — Ну и льстец ты, Романов! — Сдвинувшись немного в сторону, она приподнимает край одеяла, приглашая к себе; Борис ложится рядом, скользит ладонью по талии и нежно поглаживает ещё плоский живот.       — Ничего не льстец, чистая правда. — Улыбается, отчего морщинки у глаз становятся капельку глубже.       — Платье завтра утром нужно забрать, может, подвезёшь меня перед работой?       — Останься дома, я шофёра отправлю, он всё сделает.       Лэйн кивает, придвигается ближе, прижавшись почти вплотную; смущённо шепчет:       — Боренька, такой ты у меня замечательный. — Немного молчит, смотрит в тёмные большие зрачки и убирает назад упавшую на его лоб пшеничную прядь. — Ласки твоей хочу. — Зажмуривается от накатившего чувства стыда, но продолжает: — Соскучилась. И чтобы думал только обо мне.       Мысленно добавляя: «А не о всяких Нинах, которые снятся».       — Глупенькая. — Борис костяшками пальцев гладит её по щеке. — Я ни о ком другом и не думаю.       И целует — крепко Лэйн целует, прижимая собою к постели. Наверное, он обезумел от этой женщины: стоит ей поманить, и он ринется даже сквозь ураган. За пару месяцев она его приручила, на цепь посадила, как верного пса, а теперь словно играется — то дальше, то ближе, то тепло, то холодно. Душу ему выжигает, убивает молчанием и через день воскрешает касаниями.       Неужели Борис так изголодался по любви — пусть невзаимной — по таким простым человеческим чувствам, как забота в разогретом ужине, прощание у порога и поданный дипломат, женская ревность, в конце концов? В какой момент он перестал мыслить свои часы без неё — ледяной, как Антарктида, и одновременно горячей, как лава в жерле вулкана?       — Боренька, — вновь шепчет Лэйн, когда он оставляет её губы на мгновение, — мой Боренька.       — Твой, родная, твой, — отвечает Борис, освобождая её от оков сорочки, — чей же ещё, как не твой, милая?       Он скользит по её бёдрам большими ладонями — взгляд пылает огнём, жадным, всепоглощающим. Лэйн цепляет волосы на его макушке, гладит, пропуская их между пальцами, спускается ниже, несильно царапает шею и тихо стонет, когда горячие влажные губы опускаются на жилку, пульсирующую на горле так же быстро, как её сердце.       Лэйн выгибается, позволяя освободить себя от последних одежд, она покорная, нежная, жмётся ближе, обвивает ногами Бориса за талию и целует сама — он её такой ещё не видел. Что изменилось — не знает и боится, что после подобного последует век немой тишины, но в этом мгновении он счастлив, наконец получив такие желанные ответные чувства.       Скрип кровати заполняет комнату, смешиваясь с громким учащённым дыханием. Губы почти не разъединяются, пальцы переплетаются, крепко сжимаются, боясь отпускать. Первая настоящая ночь — обоим хочется верить, что она не последняя.       Второе одеяло — ненужное — падает куда-то на пол.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Волнения Лэйн по поводу предстоящего вечера и возможных танцев мужа с другими оказываются абсолютно напрасными — праздником там и не пахнет, Дом приёмов МИДа наполнен густой тревогой и цепкими взглядами. Всё это — не отдых, не веселье, не новые знакомства с людьми, прибывшими с другого континента, а работа, в которой нельзя допустить ни малейшей ошибки.       Крепко держа Бориса под руку, Лэйн то и дело бросает взгляды на его строгий профиль: сжатые губы, глаза, наполненные внимательностью, и будто сильнее заострившиеся скулы — или это просто так играет свет ламп. Она не видит, но чувствует присутствие — чекисты наверняка стоят по углам или растворились в нарядной толпе, контролируя каждый шаг, каждый жест, каждое произнесённое слово.       Ещё до выхода из дома Борис наказал Лэйн молчать. Не потому что она глупа или может сказать что-то не то — не следует привлекать внимание и рисковать, здесь даже полслова может стать величайшим провалом.       В воздухе висит напряжение, оно натянуто невидимой нитью до предела — от успеха вечера зависит слишком многое, выходящее далеко за рамки и стены этого помещения.       Пальцы Лэйн сжимаются крепче, когда они огибают группу американских и советских дипломатов и их переводчиков, обменивающихся холодными, выверенными улыбками. Борис вежливо кивает, но не останавливается, а Лэйн ловит мелькающие взгляды — холодные, словно сталь, осторожно оценивающие, и все, как один, одинаково внимательные. Здесь нет места заминкам, нет пространства для слабости. И жесты, и фразы — часть сложной игры, где ставки предельно высоки.       Борис не отводит глаз от просторного зала, его тело напряжено, но движется уверенно, словно наизусть заучил каждый шаг и распланировал всё наперёд. Он впитывает обстановку, считывает настроение и, словно, даже скрытые смыслы в разговорах, обрывки которых доносятся на двух языках — русском и английском. В какой-то момент Лэйн чувствует, как его пальцы слегка касаются её собственных — необходимый знак того, что всё под контролем.       Музыка звучит негромко и ненавязчиво, она служит только фоном для спектакля, где каждый участник играет отведённую роль. Танцы, о которых она, словно глупая ревнивица, думала, кажутся далёким миражом — здесь нет места лёгкости и радости, только холодный профессионализм и выверенная осторожность; среди женщин — такие же молчаливые жёны-сопровождающие, как и она.       В голове проносятся слова Бориса, сказанные за секунду до того, как отворились дверцы машины: «Сегодня — не для нас. Сегодня — для страны». И в этой простой, казалось бы, фразе — вся суть и тяжесть их положения, вся цена, которую приходится платить за место в фальшивом мире успеха и благополучия.       Лэйн делает глубокий вдох, стараясь унять неожиданно возникшую дрожь в руках. Впереди долгий вечер, и каждый миг требует предельной сосредоточенности — мысленно благодарит себя и Бориса за то, что на ногах теперь удобные туфли, которые нигде не жмут.       Борис останавливается у небольшой группы, приветствует уже знакомого Лэйн Ивана Сергеевича, обмениваясь с ним рукопожатиями. Почти сразу они проходят к представителям американской делегации, завязывается вежливый разговор.       Лицо Бориса остаётся почти неподвижным, но в глазах мелькает искра — внимание, расчёт, бдительность; он анализирует ситуацию и остаётся начеку.       Лэйн ощущает, как вокруг сжимается невидимый круг: они двое — только часть тщательно выстроенной огромной дипломатической игры. Она никогда не думала о таком, а потом шагнула в самое пекло. Даже если бы друзья остались рядом и не отвернулись — их знакомство закончилось бы; теперь Лэйн другая, и пути обратно отрезаны. Она слушает отрывки бесед, слышит знакомые фразы на английском. Всё подчинено порядку, почти идеальности; нет места спонтанности — только тщательно подготовленные реплики и продуманные паузы. В зале, полном чужих голосов, даже собственное дыхание кажется слишком громким.       — Борис Владимирович, — зовёт кто-то.       Разговор без слов: Борису лишь кивают, взглядом указывая на дверь. Он делает движение подбородком в ответ почти незаметно, извиняется перед американцами: «Sorry, I have to take off for a bit», — и ведёт Лэйн за собой, она не оглядывается.       Они проходят мимо людей — здесь нет ни одного лишнего человека, — покидают зал, оказавшись в коридоре. Без суеты и спешки, с трезвой уверенностью — всё под контролем, всё строго рассчитано. И в этом холодном порядке Лэйн вдруг находит странное чувство защищённости — она стала частью большого механизма, где каждый винтик имеет своё место. На секунду кажется, что напряжение чуть ослабевает, но это лишь иллюзия — в этом мире нет настоящего отдыха, нет свободы от роли, которую приняли и обязались играть.       У двери, которую через минуту достигают, стоят двое в штатском. Лица у них абсолютно бесстрастные, будто бы смотрят сквозь; черты — обычные, но совершенно незапоминающиеся.       — Один. — Ладонь преграждает путь Борису, потянувшемуся к ручке.       — Подожди меня здесь, — мягко говорит он Лэйн, и она послушно кивает, придерживает длинный подол и направляется чуть дальше, к окну; тихо хлопает дверь.       Время тянется в томительном ожидании — Лэйн смотрит через стекло на сумерки, которые уже вышли бродить по улице. Тревога кусает за горло, саднит чем-то горьким — хочется выплюнуть. Внутренности скручиваются в тугой узел, предположения чёрными жуками заползают в голову. И когда Лэйн достигает точки ужаса, Борис возвращается.       — Леночка, — зовёт он, выглядя совершенно спокойным и почти расслабленным.       — Борис. — Лэйн выдыхает его имя, подходит быстро, вновь цепляется за локоть, как за единственный оплот спасения.       Они возвращаются к разговорам, а ровно через час садятся на заднее сиденье чёрной «Волги» — Гриша тут же трогается с места. За всё время пути Борис не произносит ни слова, смотрит в окно. Молчит и в холле, только кивнув консьержу, и в лифте тоже; даже в прихожей, когда помогает Лэйн снять плащ.       Сама Лэйн вопросов не задаёт, но следует за ним на кухню. Наблюдает, как Борис достаёт бутылку коньяка и тут же откупоривает, следом берёт бокал и наполняет его наполовину.       — Закусывать будешь? — спрашивает Лэйн, и только в этот момент Борис осознаёт, что он не один.       Ответа Лэйн не ждёт — достаёт из холодильника тарелку, накрытую салфеткой, ставит на стол; на ней сыр и ветчина, которые остались с обеда. Скользит взглядом по полкам, думая, чего ещё добавить, делает шаг, чтобы взять хлеб, но Борис ловит её в кольцо своих рук, прижимает, целует в макушку.       — Спасибо, что ты у меня есть, — шепчет он.       — Что-то случилось? — осторожно уточняет Лэйн, отстранившись, смотрит ему в глаза снизу вверх.       — Ничего. — Борис выпускает её из объятий и возвращается к бокалу. — Через пару недель нужно лететь в Свердловск.       — Так далеко… Надолго?       Они вместе садятся за стол, так и не взяв хлеб.       — Не знаю, Лэйн, — отвечает Борис, разглядывая янтарную жидкость за стеклом. — Надеюсь, что нет.       — Меня не возьмёшь? — Она уже знает ответ.       — Не могу. Да и спокойнее мне, когда ты дома.       Борис делает большой глоток и не морщится, следом ещё один — напряжённые плечи немного опускаются, а алкоголь жжёт изнутри. Лэйн придвигает тарелку к нему ближе, потом поднимается, заходит за спину, пробегаясь тонкими пальцами по натуженным мышцам, массируя их.       — Ещё налить?       — Не нужно. — Борис расслабленно откидывается на спинку стула, с наслаждением принимая ласки. — Ничего не делал, а устал как чёрт.       — А завтра на работу поедешь?       — Надо бы, отчёты написать нужно.       — Тогда давай спать собираться. — Лэйн подхватывает бокал. — Поздно уже.       Почему-то думается, что делить Бориса со службой почти тоже самое, что делить с какой-нибудь женщиной. А Лэйн делиться не нравится.