Цена свободы

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Вопрос о работе Лэйн в издательстве «Прогресс» решался в ресторане «Арагви» между руководителем Бориса — Иваном Сергеевичем, и директором учреждения — Валерием Александровичем. Знакомы они давно; до войны не раз выпивали, будучи ещё не при должностях. С тех пор изменилось многое — начиная от цены на коньяк, который официант принёс на стол, и заканчивая положением самих мужчин в системе.       Расклад оказался простым: образование у протеже подходящее, рекомендации из университета и лично от министра иностранных дел блестящие, а отец и муж — люди благонадёжные, обладающие заслуженным авторитетом и уважением в обществе. По линии Комитета государственной безопасности тоже всё хорошо: историю с доносом о фиктивности брака подтвердить не удалось, анонимный источник весомых доказательств не предоставил.       Однако советская бюрократия даже в решённом случае диктует свои условия: Лэйн в обязательном порядке необходимо пройти собеседование, пусть и формальное, на котором она познакомится с будущим непосредственным руководителем — педантичным Михаилом Наумовичем; продемонстрировать свой диплом, подтверждающий квалификацию, и отличное знание английского языка — это почти самое важное, на первом месте, разумеется, приверженность идеалам Союза.       Всё проходит гладко, ровно так, как и положено.       Как и было оговорено, Лэйн на работу выходит первого декабря. К тому времени Москва уже усыпана снегом, и пару дней как мороз держится, щипя за нос и покрасневшие щёки. Город медленно, но верно начинает дышать предвкушением скорого праздника.       Борис обещание тоже сдержал: шубу жене купил. Понял, как сильно хочет, из рассказа о модном показе — Лэйн очень старалась скрыть своё восхищение, но глаза горели слишком уж ярко. Она, правда, даже примеряя, пыталась отнекиваться, говорила, что слишком дорого и без надобности, но Борис настоял. Увы, та самая шоколадная норка оказалась Лэйн велика, но секция «Меха и кожи» в ГУМе, куда из-за цен далеко не все позволяли себе просто заглядывать, предложила вариант ещё лучше: светлый мех оказался ей, натуральной блондинке, очень к лицу.       Из машины Лэйн выбирается осторожно, бережно придерживая подол, длиной чуть ниже колен. На голове изящная шляпка-таблетка, в руках — небольшая сумочка, а кожаные перчатки плотно обхватывают пальцы. Ей самой кажется, что она — дама с обложки журнала или прямиком из кино.       — Удачи, курага! — с улыбкой говорит Борис, чуть подавшись в сторону, чтобы лучше её видеть.       — Спасибо, Боренька, — в ответ тоже улыбается Лэйн.       Сделав глубокий вдох, она направляется к издательству. То занимает солидное здание на Кузнецком мосту — буквально в пяти минутах ходьбы от Дома моделей одежды, — построенное ещё при царской России. Одним своим видом оно вызывает в Лэйн трепет — и от истории, и от предвкушения нового этапа в собственной жизни; как будто перевернула страницы книги, открыв новую, безумно интересную главу.       У двери — высокой, дубовой, со стеклянными вставками — Лэйн оборачивается: Борис ещё не уехал, смотрит на неё, молчаливо поддерживая. Лэйн ему машет на прощание и, наконец, попадает в холл. У самого входа дежурный уточняет, к кому она, а забежавший следом молодой человек быстро расписывается в журнале и спешит в сторону лестницы, размахивая тёмным портфелем.       Первым делом Лэйн направляют в отдел кадров — оформляться. Там уже заполняет документы какой-то парень, то и дело поправляя очки на переносице; Лэйн садится за стол рядом и тоже вносит необходимые данные в листы, лежащие перед ней.       — Ноахим Иосифович, — чуть позже говорит кадровик, Валентина Марковна, женщина в возрасте с высоким начёсом, одетая в вязаный крючком жилет зелёного цвета; голос её командный, громкий и властный, — Елена Алексеевна, сейчас я покажу вам издательство.       И она долго водит их по кабинетам четырёхэтажного здания, рассказывая, где и что находится: кабинет директора и приёмная, актовый зал, кабинеты заместителей, бухгалтерия, разные отделы, в числе которых и типографский, где осуществляется печать — там сильно пахнет бумагой и краской; Лэйн нравится, так будто бы пахнет мечта.       — Здесь партком, — произносит Валентина Марковна возле очередной двери и идёт дальше, поправляя яркие красные бусы на шее, — здесь профком, здесь Первый отдел...       От названного последним у Лэйн по спине бежит холодок — слишком уж живы воспоминания о визите на Лубянскую площадь. Но она тут же старается себя отвлечь, ведь прямо сейчас желание сбывается, и происходит это не где-нибудь — а в просторных помещениях под высокими потолками с лепниной.       Наконец они спускаются на второй этаж и проходят в кабинет с большим окном-аркой, возле которого на полу в добротных горшках расставлены комнатные растения, — здесь расположен редакционный отдел зарубежной литературы. В два ряда тянутся десять столов с печатными машинками и зелёными лампами; вдоль стен — полки, а на них — словари. Негромко и быстро щёлкают клавиши, шуршит бумага, скрипят грифели карандашей — работа кипит.       — Здесь ваши места, — сообщает Валентина Марковна, и присутствующие оборачиваются. — Доброе утро, товарищи! Принимайте пополнение!       От внимательных взглядов щёки Лэйн смущённо алеют, сама она нервно теребит ручки сумки. Два свободных места подмечает сразу: в начале левого ряда, одно за другим — хочется занять первое, чтобы в окно любоваться оживлённой улицей через окно. И стоит Валентине Марковне скомандовать рассаживаться — как школьникам, честное слово, — Лэйн делает шустрый шаг и вскоре уже смотрит, как блестит перед ней чёрная печатная машинка.       Новую работницу здесь ждали недели две как — и не потому что нужны свободные руки, хотя и это тоже. Слух давно прошёл: чья-то придёт, не то от кого-то из КГБ, не то из какого-то министерства или даже из ЦК партии. В общем, хорошего ждать не придётся. Поглядывают сразу не сильно одобрительно, изучая всё: от аккуратной причёски до нейлоновых чулок и начищенных сапожек — вся новая работница такая, что простого человека раздражает и даже злит.       Почти сразу показывается уже знакомый Лэйн Михаил Наумович — он громко всех приветствует, приглаживая редеющие и седеющие волосы, говорит Валентине Марковне, что дальше сам справится, и, когда та покидает кабинет, раздаёт задания; до Лэйн очередь тоже доходит.       — Для вас, товарищ Романова. — Михаил Наумович, не скрывая в голосе нотки лёгкого недовольства, кладёт перед Лэйн книгу и стопку бумаг. — Перевод и оригинал. Прочесть, изучить, скорректировать при необходимости. Острые углы — сгладить, не забывайте, что наши граждане обладают высокой моралью. Понятно?       — Понятно, — в тон его словам, будто чеканному шагу, отзывается Лэйн; пальцы её дрожат от восторга и капельки страха перед неизведанным.       Ещё минута — и в кабинете снова воцаряется привычная атмосфера: щёлканье клавиш, смешанное с лёгким шелестом шершавых страниц. Воздух густой, пропитанный запахом старой бумаги с неуловимой примесью советского официоза — за рамки выходить нельзя.       Лэйн осторожно гладит пальцами красно-белую обложку с английской надписью «The Catcher in the Rye» — будто к мечте прикасается, пусть выглядит та весьма скромно, без особых изысков. Открывает — пожелтевшие страницы, мелкий шрифт, латинские буквы; Лэйн ощущает себя исследователем, которому предстоит погрузиться в неведомый мир, полный иной жизни — не такой, как здесь.       Следом она открывает рукопись с переводом: текст напечатан на машинке, и в глаза сходу бросается несколько опечаток, буквы пляшут и скачут, как непослушные дети. Переводчик старался, но, скользя по строчкам взглядом, Лэйн чувствует, что чего-то недостаёт — живости, что ли, лёгкости, той самой искры, которая делает произведения настоящими. Но насколько ей позволено добавлять от себя?       Лэйн делает глубокий вдох, успокаивая волнение, — она обязательно справится и докажет, что здесь не просто как жена дипломата Романова, а грамотный работник, способный показывать высокий результат. И в роман непременно вдохнёт жизнь — лишь бы не зарубили его, не поставили крест советской цензуры.       Однако прежде чем приступить, Лэйн осторожно оглядывается по сторонам: коллеги увлечены своим делом, никто, вроде бы, не обращает на неё внимания. А за окном — заснеженная Москва, спешащие люди; там же самое близкое будущее — вечер, когда они с Борисом отпразднуют её первый рабочий день. Ещё в будущем, возможно, Прага, первый полёт на самолете и много всего прекрасного.       Лэйн невольно улыбается, но себя останавливает — нужно работать; этим и занимается. Первым делом заправляет в печатную машинку лист, набирает название — оригинальное и предложенное переводчиком «Ловец во ржи», ей, признаться, такой вариант не нравится; она начинает чтение из двух источников поабзацно, но почти сразу сталкивается с необходимостью обратиться к словарю.       Деревянные половицы поскрипывают под каблучками сапог, чем привлекают внимание. Лэйн одними губами шепчет: «Извините», — идёт к полке, надеясь найти необходимое. Запах пыльных томов ударяет в ноздри, вызывая желание громко чихнуть, но Лэйн сдерживается — ей и без того неловко и стыдно. Она оглядывает ряды словарей — английские, немецкие, французские; первый, весьма увесистый, достаёт и прижимает к груди, однако хотелось бы ещё разговорный, желательно американский, но такой, увы, отсутствует.       Лэйн тихонько вздыхает: придётся выкручиваться и искать хотя бы приблизительный эквивалент. На всякий случай смотрит ещё раз, для верности даже проводит пальцем по корешкам — некоторые тома совсем потрёпанные, хрупкие от гнёта времени, кажется, их не открывали уже много лет.       Так ничего и не найдя, Лэйн возвращается на своё место, но едва успевает сесть, как её окликает знакомый голос:       — Елена Алексеевна?       Лэйн оборачивается, вопросительно изогнув бровь и пытаясь припомнить имя коллеги — того самого, рядом с которым заполняла недавно документы для трудоустройства. Заодно и разглядывает: тёмные волосы аккуратно причёсаны, глаза скрыты очками в чёрной оправе, ворот серой рубашки выглядывает из-за круглой горловины свитера. Молодой человек улыбается, обнажая ровные, белые зубы.       — Можно просто Ноа, — шепчет он, упрощая задачу. — Очень рад познакомиться.       — И я, — так же тихо отвечает Лэйн. — Просто Лена.       — Вижу, вы уже приступили к работе, — замечает Ноа, кивая в сторону книги и рукописи. — Сэлинджер, да? Непростой.       Лэйн нерешительно кивает, потом говорит, придавая голосу уверенности:       — Придётся помучиться, но я работы не боюсь.       — Могу помочь, если нужно, — неожиданно поступает предложение. — У меня есть несколько словарей американского сленга.       Лэйн смотрит на него с удивлением, не зная, как правильно поступить. Вот бы с Борисом посоветоваться — он, кажется, всегда знает, что говорить и что делать, как думать. Для него нет ни в чём трудностей — всегда спокойный, собранный и уверенный — но только сейчас не рядом, увы, и нужно решать самой. Лэйн думает, как бы муж поступил, пытается размышлять по-дипломатически, наперёд.       — Пока не стоит, спасибо, — отвечает наконец она и отворачивается.       Она начинает незамедлительно, а снег за окном сыплет сильнее, густо укрывая Кузнецкий мост белой шапкой. Лэйн, глазами скользя от книги к переводу и обратно, думает, что зря не взяла с собой шаль — нужно принести и оставить, чтобы прятаться от сквозняков. Скоро достаёт из печатной машинки исписанный лист, перечитывает, кое-где карандашом оставляет заметки. Затем тянется к пачке бумаги, снова печатает, вырывая из аппарата щелчки и едва слышимое поскрипывание, оно вторит остальным в кабинете.       Хочется править перевод — главный герой будто заперт в тесных рамках советского языка. В нём нет неповторимого голоса, который присутствует в оригинале, и бунтарского духа тоже, как и лёгкой иронии, временами — откровенного сарказма; даже его надрывную тоску и ту зарубили. Слова кажутся чужими и абсолютно безжизненными.       Лэйн морщится, перечитывая неуклюжие предложения, — всё то, что делает героя живым и настоящим, превращено в банальное и скучное. Но как передать его эмоции, не переступая границы дозволенного? Как донести до читателя бунт против фальши и лицемерия? Лэйн закрывает на секунду глаза, пытаясь почувствовать атмосферу романа и представить Холдена в их серой замёрзшей Москве. Что бы он сказал, увидев эти строгие лица со сведёнными к переносицам бровями, плакаты и лозунги, фальшиво-парадный блеск советской жизни? Наверняка, что-то колкое и циничное — Лэйн бы хотелось думать так вслух.       «Нельзя, — одёргивает она саму себя, понимая, что навредит не только себе, но и Борису, разрушит его планы и сломает карьеру. — И нашу идеальную жизнь».       В кабинете темнеет — на город набегает низкая сизая туча, неся с собой огромные холодные хлопья. Лэйн включает настольную лампу, кусает кончик карандаша. То, что ещё в начале дня казалось сбывшейся мечтой, теперь видится клеткой — как бы не хотелось, она не сможет показать всё настоящим, таким, как следует. Мир останется за железной решёткой цензуры.       Мысли оказываются прерваны шумом — шуршат ткани одежд, ножки стульев царапают деревянные половицы. Лэйн смотрит на изящные часики на запястье — время перерыва, и его не пропускают. Появляется и Михаил Наумович, справляется, как идёт работа у новых сотрудников, выдает талоны на обед, командует:       — Зина, покажи столовую.       — Конечно, Михаил Наумович.       Зине на вид лет тридцать; медные волосы затянуты в тугой узел, на ней шерстяная юбка и поношенный свитер, а взгляд цепко изучает Лэйн — становится неуютно, от неё хочется спрятаться.       Столовая расположена на первом этаже здания; она довольно просторная, со столами на шестерых и длинной зоной раздачи. Следуя за Зиной, Лэйн и Ноа становятся в успевшую собраться очередь, взяв коричневые поцарапанные подносы. Пахнет борщом и котлетами — вскоре и то, и другое оказывается на тарелках, а на гарнир предлагают выбрать пюре или макароны.       Садятся они за один стол — присоединяется ещё пара коллег, мужчина и женщина. Те обсуждают работу и жизнь, особо не обращая внимания на остальных, Лэйн улавливает что-то о вчерашней очереди за «стенкой» в зал. Всё обыденное, без изысков — местами даже пустое и пресное.       Лэйн не успевает поддеть на вилку порцию оливье — там в основном картошка и морковь, — как Зина задаёт вопрос:       — Лена, значит?       — Да, — кивает Лэйн и отвечает очевидным: — А вы Зинаида?       — Можно на ты. Замужем? Где раньше работала?       Лэйн вновь ощущает исключительно неуют — это не похоже даже на праздное любопытство, скорее на допрос. Начинает с конца:       — Я училась, а потом замуж вышла и дома быт устраивала.       Так говорить научил Борис. Не вдаваться в подробности, ни с кем не сближаться, проявлять дружелюбие, но не навязываться и самой с расспросами не лезть. Воздерживаться от критики и не высказывать своё мнение, если то не соответствует взглядам остальных, внимательно слушать, чего от неё желает в работе руководитель. «А если будут обижать — говорить мне», — это он наказал утром перед тем, как вышли из квартиры.       — Быт — это хорошо, — тянет Зина, набирая в ложку суп; прожевав, продолжает: — А муж кем работает?       — Дипломат, — коротко говорит Лэйн.       — Вот оно как. — На лице появляется не то улыбка, не то ухмылка, мол, всё теперь ясно.       По позвонкам Лэйн бежит холодок — с такими коллегами не нужно никакого Первого отдела и КГБ; брак виной ощущается, словно она кому-то плохо делает тем, что вышла замуж за Бориса Романова. А на деле — на деле Лэйн теперь просто счастлива, по-настоящему. Но была бы она такой, не живя в сталинской высотке и не устроившись на работу по блату?       Взгляд скользит чуть в сторону, на жующего Ноа — его попытка помощи тоже вводит в замешательство; с одной стороны, Лэйн благодарна за предложение словарей, с другой — это настораживает: с чего ему проявлять такое внимание к незнакомке?       «Либо я надумываю», — пытается успокоить саму себя Лэйн, но после расспросов Зины аппетит пропал, и в голову лезут дурные мысли. Оставив еду почти нетронутой, она возвращается в кабинет, чтобы продолжить работу.       Коллеги же с обеда не спешат: едят, разговаривают, кто-то идёт затягиваться сигаретным дымом — и даже хорошо побыть в тишине. Только длится та недолго — следом заходит Ноа; усевшись на своё место, он заводит разговор о погоде, сообщая, что какой-то синоптик в газете писал, будто эта зима выдастся крайне суровой.       Лэйн отвечает ему вяло и односложно, а затем начинает усиленно стучать по клавишам печатной машинки. Глаза отчего-то застилает слезами — горькими и непрошенными. Она как маленький котёнок, что заблудился в огромном мире, и очень хочет домой — здесь, в месте, которое должно нести просвещение и новые знания, всё прогнило и пропиталось фальшью.       Клавиши щёлкают быстрее и громче — Лэйн прекрасно понимает, что ничего не исправит. И потому что исправлять нужно всем вместе, и потому что сама давно уже закопалась в цензуру, чтобы жить хорошо. Несмотря на это осознание, она всё равно улыбается — без плохого не бывает хорошего; став частью системы, она теперь имеет возможности, которые другим даже не снятся.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Выход Лэйн на работу даётся Борису не просто нелегко — крайне сложно. И дело вовсе не в том, что в их семейной жизни что-то изменилось, или время, проведённое вместе, уменьшилось — напротив, они рядом теперь ещё и в машине по утрам и вечерам; просто Лэйн стала другой. Прошло чуть больше недели, а она за это время словно бутон — распустилась в прекрасный цветок. И Борису нравится, правда, нравится, просто злит, что эти крылья за плечами отрастил не он.       Собирается перед выходом она теперь ещё тщательней, перед сном выбирает наряды и украшения, волосы красиво укладывает, за мочки и на шею добавляет духи. А глаза… Её глаза сияют блеском, которого Борис давно не видел. В целом, лишь два раза до этого Лэйн была вот такой: в их первую встречу, когда отвечала ему с жёсткой решительностью, уверенностью в своей правоте, и в день, когда нашла в кабинете неподобающую курсу партии книгу. Сейчас же эти искорки адресованы не ему, и это задевает самолюбие.       Да, нельзя не признать, что собеседницей Лэйн стала ещё лучшей — за ужином увлечённо рассказывает о работе, о книгах, которые удаётся увидеть, злится, что самое важное подвергается цензуре. Ежедневно в издательстве Лэйн словно глотает новую информацию, жадно впитывая в себя всё, что происходит вокруг. И это замечательно, и Борису должно быть радостно, что жена у него вот такая: яркая, интересная, жаждущая развития, не просто его дополнение, а настоящая личность, но радости нет — только жгучая ревность к миру.       Борис не может отделаться от ощущения, что теряет Лэйн. Что вот-вот она отдалится от него, увлечённая новым, и ему там не окажется места. Перестанет называть Боренькой — а до неё так звала только мама, и это звучит чем-то бесконечно родным и близким, — не будет смотреть с доверием и преданностью, потому что вокруг станет слишком много куда более интересных людей. Встретит, в конце концов, кого-то ей подходящего: по взглядам на вещи и возрасту — и уйдёт, прикрыв тихонько дверь. Что ему тогда останется? Умирать подобно старому и никому не нужному псу? Ещё недавно Борис мог предложить ей Америку — теперь же та кажется совсем призрачным шансом. Больше у него ничего нет, разве что любовь, только нужны ли Лэйн эти чувства?       Может, правильно было бы обсудить это, поделиться своими страхами и сомнениями, но показаться ревнивым и неуверенным совершенно не хочется. Будто бы это только хуже сделает, заставит Лэйн задуматься, нужно ли ей всё это с ним, Борисом, если ещё не задумалась.       Возможно, Борис даже хочет вернуть ту, прошлую Лэйн, которую привёл в свою квартиру жарким летним днём. Отстранённую и тихую, молчаливую, всё равно красивую в своей немногословности, но тогда ещё — только его. Сейчас же ревнует к работе, к коллегам, к книгам, к увлечённости делом, ко всему свету. Ревнует, но молчит.       Пальцы в кожаных перчатках стучат по рулю — Борис сидит в машине под издательством, а Лэйн задерживается на пятнадцать минут. Давно стемнело, и зажглись фонари — в их жёлтом свете кружат снежинки, гонимые холодным и колючим ветром.       Наконец знакомая фигурка показывается на невысоком крыльце — Борис спутать её ни с кем не может. Но Лэйн не одна, рядом невысокий парень — они вместе спускаются, затем, судя по всему, прощаются, а вскоре открывается передняя дверца «Волги», впуская в салон стужу.       — Боренька! — Лэйн тянется к нему, целует успевшими похолодеть губами в щёку. — Прости, что так долго, слушала снова, что текст нужно очищать от «буржуазного влияния Запада»!       Она недовольно цокает, усаживается на сиденье удобнее, располагая сумочку рядом. Продолжает, всплеснув руками:       — А это… это же авторский стиль! Как можно передать читателю суть, если всё очистить?!       — Кто это был? — спрашивает Борис, пропуская всю гневную тираду мимо ушей; заводит мотор.       — Кто? — Лэйн не понимает, о чём он.       — С тобой вышел мужчина. — Он немедля выезжает на дорогу.       — А, коллега, — беззаботно отзывается Лэйн; Борис же внимательно наблюдает, будто ищет подвох. — Мы пришли в один день работать, зовут Ноахим. Но это не важно! — тут же добавляет с жаром. — Меня злит, что не могу переводить так, как написано, понимаешь?       — Понимаю, — бормочет себе под нос Борис, сосредотачиваясь на потоке машин.       — Несправедливо! Неправильно! — Лэйн возмущается, но, глянув на мгновение на угрюмого Бориса, добавляет уже спокойнее: — Только ничего с этим не сделаешь, верно? И я такого в издательстве не говорю, только тебе, не переживай.       — Может, в ГУМ заедем? — не к месту предлагает он, совершенно не зная, чем доказывать то, что лучше других. — Купим тебе что-нибудь.       — Боря, — тон Лэйн становится серьёзным, даже немного встревоженным, — у меня всё есть. Я домой хочу, устала. Дался тебе этот ГУМ сегодня…       Борис вдруг резко выворачивает руль в сторону, съезжая на стоянку, притормаживает, подаётся к Лэйн, тут же, обхватив её лицо ладонями, внимательно смотрит в глаза. Ему хочется столько сказать, умолять её опровергнуть все его мысли, что назойливым роем кружат в голове с первого декабря, но вместо этого жадно впивается в губы, толкается в рот языком, пальцы прижимает к коже сильнее.       Лэйн опомниться не успевает, в начале даже почти протестует — но Борис целует настойчиво, поглотить её всю готовый, под кожу себе вогнать, лишь бы ему принадлежала. Руки Лэйн опускаются на широкие плечи, укрытые серым пальто, веки опускаются, уступая место наслаждению поцелуем — пусть таким неожиданным и непозволительным для демонстрации на оживлённой улице. Но Борису плевать, он клеймить её собой хочет.       — Ты только моя, — наконец оторвавшись, шепчет он, — только моя, Лэйн.       — Конечно твоя, Боренька, — сбивчиво отвечает Лэйн, потом жадно хватает воздух. — Что с тобой сегодня?       Она глядит с беспокойством, даже в полумраке вечера улавливая на его лице задумчивость, будто нечто тревожное поселилось в чертах. Пальцы с плеча перемещаются на скулу, гладят вниз, по колкой щетине.       Лэйн так и не сказала Борису о любви — момента подходящего не было; ей хочется, чтобы это было особенно, торжественно, что ли. Перебирает иногда варианты: может, признаться в чувствах в Новый год, когда будут бить куранты, или, может, в Праге, если всё-таки туда полетят. Временами даже кажется, что говорить и вовсе не хочет, будто оставляет себе пути отступления, хотя и понимает прекрасно, что от него уже не отступится — слишком привязалась, слишком зависима, слишком любит, в конце-то концов.       — Устал, наверное. — Борис качает головой, целует Лэйн теперь осторожно, в лоб. — И правда домой поехали. Поздно и холодно.       Есть ещё кое-что, что Лэйн хочется рассказать, но видя Бориса такого и слыша о его усталости, решает, что лучше не сейчас. Как и везде, впрочем, она белая ворона в издательстве. Коллеги здороваются, прощаются, на вопросы отвечают, но с собой на обед не зовут, в разговоры не приглашают, глядят с подозрением. Лэйн и сама понимает, что у них не сильно много общего: обсуждают обычно очереди, дефицит и детей, просят занять до получки, жалуются, что платят немного — а ей этого не понять. Холодильник всегда полон продуктов, деньги в любой момент можно из шкатулки взять, а своей зарплатой Лэйн даже не интересовалась — работа для неё не равно заработок.       Только в первые часы всё казалось радужным, прикосновением к заветной мечте — на деле же Лэйн день за днём получает очередные доказательства несправедливости мира и неравенства, ныряет глубже в то, что когда-то порицала. Она злится, но вычеркивает слова, что невыгодны, как вычеркнула из жизни людей, которых называла друзьями — они не равны.       Лэйн отчаянно ищет хорошее, как алмазы в золе — откапывает поводы для радости и только их Борису демонстрирует, чтобы лишний раз не тревожился; ему и без того хватает переживаний. Выговаривает разве что за купюры — вырезанное важное, которое, по её мнению, меняет весь смысл.       Устремив взгляд в окно, Лэйн незаметно вздыхает и думает, где же то место, что можно назвать своим. Где ей рады будут, где примут, не осуждая за то, кто она есть? Разве что Борис принимает — со всеми недостатками, а их не счесть. Лэйн осторожно к нему придвигается, кладёт пальцы свои на его, крепко сжавшие руль, робко улыбается и думает, что он один стоит всех трудностей в жизни, а «Волга» уже сворачивает на Котельническую.       Квартира встречает их запахом пирога и телефонным звонком. Лэйн почему-то сразу становится неспокойно, первым делом думает, что снова Ян звонит и будет молчать, а может и глупостей наговорит. Но тут же себя одёргивает: зачем ему это? Он женился, счастлив, наверное, и такими глупостями заниматься не станет.       Борис же чертыхается, на ходу скидывая ботинки и, не став раздеваться, спешит в кабинет. За удаляющейся по коридору, а затем и скрывающейся фигурой внимательно следит Лэйн — тревога не отпускает, но мысли меняются, думается, что это может снова быть командировка срочная. Прямо видится, как Борис сейчас бросит вещи в чемодан и уедет на несколько дней, оставляя её на сквозняке одиночества.       Снова вздохнув, Лэйн снимает шубу, аккуратно вешает, ставит ровно ботинки Бориса, а рядом свои сапоги. Брошенную торопливо связку ключей на крючок опускает, в очередной раз разглядывая тот самый маленький ключ. Нет, Лэйн не забыла: ни о загадочной Нине, ни о тайном ящике, но когда Борис спит спокойно, её тоже отпускают гнетущие предположения.       Из кабинета слов почти не доносится — Борис в основном слушает, иногда бросая короткие «да», «понял», «сделаю». Затем раздается знакомое «дзынь», означающее, что трубка на рычаг опущена, Борис возвращается, держа в руках шарф и пальто; улыбается, лучше даже сказать — сияет, будто старательно отполированный пятак.       — У меня хорошие новости! — оповещает он сразу, бросает пальто на банкетку, подхватывает Лэйн под бёдра и кружит по прихожей. — Такие хорошие новости, родная!       — Какие? — Она хихикает, вцепившись в крепкие плечи, с обожанием смотрит в глубины глаз.       Вот за такие моменты что Лэйн, что Борис страдать готовы.       — Звонил Иван Сергеевич, сказал, что выдали разрешение на твою поездку в Чехословакию.       Лэйн радостно пищит и целует его лицо, и теперь смеётся уже Борис, продолжает кружить и даже не пытается от её сладких губ уворачиваться. Нет, он не любит её — он помешан и зависим так, что не излечить, да и надо ли?

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Поездка за границу для человека советского — целое дело. Мало купить билет на самолёт и собрать чемодан, необходимо пройти семь кругов бюрократии и ответить на десятки вопросов, доказывая, что не собираешься оставлять родину насовсем. В этом даже статус жены дипломата не избавляет от необходимости собирать справки и характеристики, ходить на беседы и ждать решения — а может и вердикта — комиссии.       Для Лэйн всё это начинается уже с понедельника — выходные, к огромной радости, они с Борисом проводят вместе, прячась два дня от сильных морозов и метели в квартире. На работе первым делом заказывает характеристику и справку об окладе и должности, поясняет цель и место предоставления. После этого почти сразу оказывается вызванной в Первый отдел, где угрюмый Василий Константинович в строгом костюме долго и нудно рассказывает о правилах поведения за границей, о том, как избегать контактов с подозрительными лицами и не поддаваться на провокации.       — Помните, Елена Алексеевна, — напутствует он тоном совершенно ровным, безэмоциоональным, а лицо остается непроницаемым, — вы не просто сопровождаете за рубежом своего мужа, но и представляете всех советских женщин и весь советский народ. Ваше поведение должно быть безупречным.       Лэйн кивает, чувствуя себя школьницей, стоящей перед строгим учителем. Ей хочется возразить, сказать, что она не собирается никого представлять, что просто едет смотреть на другую страну, но молчит, понимая, что любые возражения могут всё испортить.       О загранпаспорте, к счастью, Борис похлопотал ещё летом, когда только поженились, поэтому сейчас одна, но очень значительная трудность отпала. Бронирование гостиницы и покупку билетов взял на себя МИД с условием вычета позже из получки Бориса, что тоже стало упрощением жизни Романовым. Выездной визой тоже они занялись наряду с визами для других участников делегации.       Однако самым сложным для Лэйн оказывается посещение КГБ — душа на лоскуты рвётся, пока поднимается к зданию по бесконечной лестнице. Правда, в этот раз выглядит всё куда проще и даже приветливее, ей вновь напоминают о том, как вести себя, советуют больше молчать и уже тем более ни с кем не знакомиться. Подробно инструктируют, напоминают о необходимости соблюдения режима секретности. Не обходят, правда, стороной злосчастный донос, но вопросы эти Лэйн выдерживает стойко.       — Я люблю своего мужа, — говорит она громко и уверенно, глядя сотруднику смело в глаза. — Оставаться за границей не намерена, у нас здесь квартира, дача и вся жизнь. У меня работа, родители — я их не брошу.       — Елена Алексеевна, — мужчина поднимается со своего места, неспешно обходит стол и присаживается на его край, теперь возвышаясь над Лэйн, — помните, что всё подозрительное, что происходит, всё, что видите или слышите, нужно рассказывать. И незамедлительно. Нам.       Она сглатывает вязкую слюну, что скопилась в горле, нервно теребит ткань юбки в районе колен. Борис предупреждал, что на таких собеседованиях обычно предлагают «сотрудничество» — иногда прямо, иногда вот так, завуалировано. И следуя его совету Лэйн играет в непонимание:       — Я еду в составе делегации от МИДа, сомневаюсь, что там есть сотрудники, которые будут делать что-то подозрительное.       Лэйн, проходя это всё, чувствует себя героиней абсурдного романа. Справки, подписи, штампы, беседы — оно всё приближает её к заветной цели, но в то же время напоминает о том, что она просто пыль в огромной государственной машине. И все её хрупкие надежды может сломать один из десятков людей, которые, сидя в своих кабинетах и совершенно не зная о ней, принимают решение о благонадёжности и достойности покинуть пределы Союза.       Борису очень хочется облегчить задачу: через связи и знакомства сократить хождения по мукам, но даже он с высоты своей должности не может обойти бюрократические препоны. Остаётся только поддерживать и учить, как правильно отвечать на вопросы того или иного ведомства — избегать конкретики, говорить общими фразами и всегда помнить, что за ней наблюдают.       Заканчивается это всё под самый Новый год — тридцатого декабря Елене Алексеевне Романовой говорят последнее «Да», разрешая выезд, а значит, через считанные дни она сможет увидеть красавицу Прагу. Борис сообщает об этом по телефону, позвонив в издательство, и Лэйн, крепко прижимающей прохладную трубку к уху, нужно много сил, чтобы не кричать от восторга и предвкушения.       — Спасибо, Боренька, — шепчет она, оглядываясь; аппарат стоит в кабинете Михаила Наумовича, и тот сидит за своим столом, что-то царапая на листе. — Буду ждать тебя вечером, нас сегодня в четыре отпустят.       В последнюю неделю года работа и так не особо идёт — все только и говорят, что о празднике, который многие собрались отмечать в одной компании, о блюдах на стол, цены на продукты тоже, разумеется, стороной не обходят; а ещё украшают кабинеты, вырезая из бумаги снежинки на окна и склеивая длинные гирлянды из колечек и флажков.       Сумевшая наконец выдохнуть, Лэйн хотя бы в последние рабочие часы поддаётся ощущению волшебства. Пусть оно не то же, что было в детстве, но настроение вдруг становится самым прекрасным, и хочется петь. Задерживаться никто не планирует, и огромной гурьбой высыпают на улицу уже через минуту после окончания трудового дня. Коллеги поздравляют друг друга с наступающим, прощаются до тысяча девятьсот шестьдесят первого и разбредаются в разные стороны.       — На остановку? — звучит рядом, и Лэйн невольно вздрагивает, обернувшись; за спиной стоит Ноа.       — Мужа жду, — отвечает она, прячет руки в карманы шубы; сегодня забыла перчатки.       — Ревнивый наверное. — Ноа не спешит уходить, переступает с ноги на ногу, трёт ладони одна о другую. — На работу привозит, с работы забирает.       Лэйн закусывает губу, тщательно думая, что на это сказать. Ноа кажется вполне безобидным, будто хочет стать ей если не другом, то приятелем. Он единственный не ведёт себя по отношению к Лэйн настороженно, хотя с остальными членами коллектива тоже вполне поладил.       — Просто не хочет, чтобы я мёрзла в ожидании общественного транспорта, — наконец произносит Лэйн, выпуская на мороз новое облачко пара.       — А мне кажется, что ревнивый, — улыбается Ноа и щурит тёмные глаза за стёклами очков. — Я бы тоже ревновал, будь настолько старше жены. Да и вообще.       Лэйн мрачнеет ещё сильнее, не понимая, откуда такая осведомленность, Ноа спешит пояснить:       — Видел вас как-то вместе в универмаге.       — С наступающим, Ноа! — Лэйн решает закончить беседу, к тому же видит, что чёрная «Волга» стремительно приближается. — До встречи в новом году!       И выслушав короткое пожелание счастья, спешит к дороге, а вскоре уже садится в салон и крепко целует Бориса, прижавшись всем телом и положив холодные пальцы на скулы. Не то благодарит так, не то хочет показать не ушедшему Ноа, что он говорит какие-то глупости.       — Давай ёлку купим, Боренька. — Неожиданно даже для самой себя просит Лэйн. — У нас дома есть игрушки, чтобы украсить?       — Игрушки тоже купим. — Борис улыбается. — Я в последний раз ёлку наряжал ещё до войны.       И в это мгновение даже кажется, что его личная война, что затянулась на долгие годы, наконец окончилась.