Цена свободы

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      В комнате тихо — только часы тикают, отмеряя стрелками за минутой минуту. За окном снег медленно кружится, а градусы в столбике стремится вниз — перед рассветом всегда холоднее всего.       Бориса вновь терзают кошмары: нахально пробравшись в голову, воют там, обезумившие, грызут, хотят, наверное, уничтожить то хорошее, что удалось за последние полгода создать. Не спать, кажется, лучше, чем вот так беспрестанно мучиться — с пяти утра Борис бодрствует, глаза разомкнув, но остаётся в постели.       Рядом с Лэйн хорошо. Она тихо сопит; волосы по подушке рассыпались, молочная кожа выделяется в темноте. Борис не сдерживается: подаётся к ней ближе, заводит пряди назад, костяшками пальцев гладит плечо — обнажённое; одеваться в сорочку прошлым вечером Лэйн не стала и всю ночь к нему прижималась в поисках тепла. Она уже совсем осмелела: дрожит не от страха или неуверенности — от восторга и предвкушения. Оказывается, самые яркие цветы раскрываются и по зиме.       Борис думает, что неделя вышла у них неплохой. Пусть он был занят работой и обязанностями — Лэйн посмотрела Прагу, а последний вечер удалось провести только вдвоём. Прилетев обратно в Москву, всю субботу дома провели: отдыхали, разбирали чемоданы и гостинцы, смотрели кино, чай пили с вареньем, разговаривали. Борис узнал, как мечтала Лэйн уехать ещё недавно — но так, чтобы навсегда. «А сейчас мне не важно, где именно, — сказала она в конце, — лишь бы с тобой», — и после этого они долго целовались, так и застыв за кухонным столом.       Подарок Лэйн, разумеется, тоже вручила: с лёгким волнением и гордостью — ведь сумела заработать на него сама.       Воскресенье провели у Орловых — поехали туда утром, купив по дороге торт; пили кофе из новых чашек, о поездке рассказывали. Без подарка Бориса тоже не оставили, вручив подарочное издание романа «Что делать?» Чернышевского — в добротной кожаной обложке с золотым тиснением, подписав «Дорогому зятю».       Однако всё это осталось в дне вчерашнем — сегодня снова будни привычные, снова необходимость отпускать Лэйн в издательство. Борис продолжает пытаться договориться с собой: он прекрасно видит, как нравится ей работа, сколько радости испытывает от осознания, что не бездельничает круглосуточно, но легче от этого ему самому не становится, потому что продолжает бояться стать ей в какой-то момент ненужным.       Из коридора слышится, как щёлкают замки, — значит, Любаша пришла, и скоро придётся вставать, собираться, нырять в новую неделю с головой — Борису она предстоит трудная. И чтобы чуть скрасить себе самое ближайшее будущее, он заключает Лэйн в объятия — крепкие-крепкие, утыкается носом в волосы, тянет запах в лёгкие, шепчет:       — Просыпайся, любимая, утро уже.       — Боренька. — Лэйн к нему сильнее льнёт, но глаза не открывает. — Ещё пару минуточек.       — Для тебя все минуточки, — смеётся Борис, целует в висок.       Затем они собираются, вместе завтракают — Люба наблюдает украдкой, думая, какие же рядом красивые. Незаметно улыбается, замечая: Елена Алексеевна сама Борису Владимировичу сахар в чай добавляет, одну ложку, как он любит, он же очередной сырник ей на тарелку кладёт, сдобрив сметаной.       — Хватит, Боря! — Лэйн допивает из маленькой чашки кофе и смотрит на него с теплотой. — Думаешь, я не заметила, что ты мне всю тарелку скормить пытаешься?       — Это Борис Владимирович правильно делает, Елена Алексеевна, — говорит Люба, — вы у нас как тростиночка!       — И не прочь такой оставаться, — посмеиваясь, Лэйн встаёт из-за стола. — Спасибо, Люба, как всегда очень вкусно!       — Спасибо, Любаша. — Борис тоже поднимается, а через пару минут двое уже выходят на холодную улицу, чтобы пройти к машине в гараж.       Январь в Москве снежный, морозный. Дни короткие, ночи длинные — кажется, что зиме ни конца, ни края не будет.       Борис и Лэйн прощаются у издательства до вечера, и она спешит ко входу, зябко втянув голову в плечи; на крыльце привычно останавливается, машет — и только после этого Борис трогается с места.       — Доброе утро! — звучит позади; это Ноахим, также направляющийся на работу.       Лэйн ему отвечает, первая входит, ставит в журнале свою подпись и время. Вместе с Ноа они поднимаются в кабинет, где уже есть несколько человек — снимают новогодние украшения, завершая праздники окончательно.       Пальцы Лэйн несмело трогают край печатной машинки — будто и не было той недели, на которую разлучались. Хочется уже снова нажимать на клавиши, погружаясь в иную жизнь, скорее взяться за дело, несмотря на все трудности, которые есть.       Но Прага тоже доставила Лэйн радость — исполнилась заветная мечта вырваться из-под тяжёлого занавеса. Когда-то она строила такие планы с Яном, сидя на лавочке у дома на Арбате или на ограждении у фонтана, или на траве в парке под тёплым солнцем. Они говорили, как однажды обязательно уедут, посмотрят мир, познают другую жизнь. О свободе, о равенстве, об идеальности.       Но мечты эти и планы замёрзли — как цветы после первых холодных дней; и парадоксально, что случилось подобное в летний зной. Но как без зимы не бывает весны, так и на оставшемся пустыре взошли ростки — новые, ещё более крепкие. Лэйн вновь начала мечтать — но не праздно, а облекая эти мысли в реальность, ведь человек рядом готов всё сделать, чтобы желания осуществить.       Столица Чехословакии, пусть увиденная через призму социалистического протокола, осталась в сердце сказочными домиками с черепичными крышами и осознанием, что она, Лэйн, с Борисом ежедневно становится ближе. Это греет и радует.       Вскоре собираются и остальные редакторы, доброго утра желает заглянувший Михаил Наумович — кабинет наполняется привычными звуками.       Краем уха Лэйн слышит, как шепчутся коллеги — Зина и Тата. Говорят, что после празднования Нового года денег совсем не осталось, а до получки ещё ждать и ждать.       — Конечно, — комментирует Зина уже не шёпотом, а во всеуслышание, — не всем же жить, как наша Елена Алексеевна.       Закусив губу, Лэйн оборачивается, смеряет женщин тяжёлым взглядом; Зина же продолжает:       — Замечательно, наверное, по заграницам ездить вместо работы.       Лэйн почти сразу стало ясно, что Зина — женщина глубоко несчастная. И дело вовсе не в том, что приходится жить от зарплаты до зарплаты или что кругом дефицит и недостаток — нет, она несчастна как женщина. Лэйн приходилось слышать тихие жалобы, что муж частенько напивается, а затем невольно замечать синяки, если Зина за словарём потянется и блузка из-за пояса выберется или когда случайно рукав свитера закатает, забывшись, но тут же одёрнет. Про себя Лэйн её жалеет, но в душу не лезет, однако и вечные нападки в свой адрес терпеть надоело, к тому же в этот раз — Зина слишком уж прямолинейна.       — Всем бы замуж за дипломата, да, Тат?       Тата что-то бубнит, в открытую конфронтацию никогда не вступая. Остальные замирают, оставляя свои дела; кабинет наполняется тишиной — гнетущей и звонкой, её лишь завывания ветра за окном нарушают.       — Зина, — Лэйн даже поднимается на ноги, — скажи: я тебе мужа выбирала? Замуж за него выйти заставила? Почему мой тебе всё покоя не даёт? Кто мешал тоже за дипломата выйти?       — Не летаю так высоко, — бросает Зина в ответ, словно выплюнув.       Лэйн хочет ответить, но вскакивает Ноа, призывая к порядку.       — Товарищи девушки! — Он смотрит сначала на Лэйн, переводит тут же взгляд на Зину. — Прекратите немедленно!       Остальные подхватывают, журят за то, что склоку устроили, но Лэйн себя виноватой не чувствует — в крови закипает злость от несправедливости. В очередной раз ей внушают вину из-за брака, муж упрёком ставится — слишком хорош. Только в этот раз Лэйн проглотить не намерена.       — Ещё раз, — произносит она громко и чётко, заставляя всех вновь замолчать, — скажешь что-то о моей семье — сильно пожалеешь, Зина, я тебе обещаю.       — И что ты сделаешь? — Та тоже встаёт, чтобы быть на равных, скрещивает руки на груди. — Ненаглядному своему пожалуешься? Тьфу! Я по заграницам не шляюсь, мне МИД не указ!       — Такую базарную бабу и не выпустили бы! Только страну позорить!       Лэйн под возглас негодования поворачивается, хочет сесть, но не успевает — входит Михаил Наумович, зовёт:       — Романова, к телефону! — После, понимая, что происходит что-то не то в отделе, спрашивает: — Творится здесь что?       Ответом ему становится стук каблуков. Идёт Лэйн быстро, впившись ногтями в ладони, и вскоре скрывается из виду, не слыша, как объясняется Зина. Предполагает, что наверняка нажалуется, а на защиту не встанет никто: потому что все они на одном берегу, а они с Борисом — на противоположном, зовётся тот советской элитой; не понять друг друга никак.       — Слушаю. — Лэйн прижимает прохладную трубку к уху, только сейчас осознавая, как сильно дрожат её руки и голос.       — Леночка? — Борис словно даже не узнает её сразу. — Всё в порядке?       — Да, — отвечает она сдавленным шёпотом, чувствуя, что на его нежность в голосе готова расплакаться, но держится.       — Точно?       — Да, Борис, — повторяет и оглядывается на дверь, — всё хорошо. Правда.       — Звоню сказать, что сегодня не смогу забрать тебя вечером, придётся задержаться на службе. Я отправлю Гришу.       — Не нужно. — Лэйн даже качает головой для верности. — Я и сама могу добраться.       — Ты погоду видела? Там мороз градусов двадцать, наверное. Не спорь.       Лэйн вздыхает, уже представляя, как будут чесать языками — приехал не муж, а какой-то незнакомый мужчина. Спрашивать и разбираться не станут, а скажи, что это шофёр — того гляди, закидают камнями.       — Я ещё в гастроном зайду, — добавляет Лэйн быстро, — здесь, рядышком. Возле него пусть ждёт.       На этом и договариваются. Борис ещё раз уточняет, всё ли в порядке, и Лэйн лжёт в ответ — к этому времени Михаил Наумович уже в кабинете. Смотрит с лёгким неодобрительным прищуром — то ли из-за того, что звонят на рабочий, напрасно занимая линию, то ли потому что выслушал одну сторону конфликта.       Причины Лэйн решает не уточнять, благодарит коротко и выходит, но направляется не в кабинет, а в уборную. Бледно-зелёные стены там обшарпанные и унылые, сильно пахнет хлоркой, а из-под рамы сквозит.       Лэйн опирается на одну из фаянсовых раковин — та покрыта паутиной метких трещинок, — смотрит в мутное зеркало, едва различая в полумраке свой силуэт. Громко всхлипывает, и звук этот смешивается с гулом воды в трубах и шумом капель, что одна за другой вырываются из подтекающих кранов.       «Не плачь, не плачь, не плачь», — командует Лэйн себе. К ядовитым словам теперь прибавилось и осознание, что вечер вновь выдастся одиноким. Одно дело, когда Борис в соседней комнате, другое — ждать его возвращения в абсолютно пустой квартире.       Не позволяя себе расклеиться окончательно, Лэйн крутит скрипящий вентиль, пуская воду — сегодня снова дают только холодную, — умывает лицо, поправляет кофту и волосы и вскоре возвращается, делая вид, что ничего не произошло. На обед не идёт вместе со всеми — продолжает работать, внимательно изучая текст — перед отпуском ей дали на редактуру роман «Джейн Эйр». Работать с ним куда проще, чем с предыдущим — сюжет и герои, на взгляд Лэйн, соответствуют общепринятым нормам о зле и добре, где-то даже предсказуемы и совершенно понятны ей. Не нужно бояться каждого слова, которое могут неверно понять, а это в свою очередь поставит крест на её работе и даже чревато последствиями для Бориса. Однако Лэйн всё равно нравится, она читает с удовольствием, наслаждаясь каждой буквой.       Ближе к пяти в кабинете редакторов снова появляется Михаил Наумович — он даже насвистывает себе что-то, попадая в такт стуку по клавишам. Каблуки его ботинок ударяются о половицы, а пальцы щёлкают — старожилы знают, что он очень доволен чьей-то работой, и каждый надеется, что стал причиной.       — Романова! — Михаил Наумович достигает первого ряда и опускает рукопись на край стола; Лэйн поднимает взгляд, не ожидания от этого дня никого хорошего. — Что я тебе скажу, Романова? Молодец тебе скажу! Отличная работа.       — П-п-равда? — поражённо переспрашивает Лэйн, неловко поднимается на ноги, слышит, как кто-то негромко фыркает.       — Есть пара моментов, я закладками отметил, посмотришь завтра утром. Но в целом — очень достойно и хорошо, острые углы сгладила, смысл оставила. Одним словом — молодчина, Лена!       — Спасибо, Михаил Наумович! — осмелев, Лэйн улыбается, а щёки розовеют от смущения.       Эта похвала — огромный повод для гордости, ведь произведение ей дали действительно сложное. Несколько раз места самые трудные Лэйн даже переписывала себе карандашом и обсуждала дома с Борисом. Словари, которые предлагал Ноа, она не взяла, но спросила Бориса, имеются ли такие в МИДе, и он принёс. Несколько вечеров они сидели в кабинете вместе, выбирая лучший вариант перевода слов, нивелируя дух бунтарства и протеста против общества.       А ещё Михаил Наумович впервые назвал её по имени — изредка он говорил Елена Алексеевна, дабы подчеркнуть формализм, но чаще всего — просто Романова. Сейчас же словно признал наконец частью коллектива, принял в него, увидев, что это не только девочка, которую настоятельно посоветовал взять кто-то высокопоставленный из министерских кабинетов, а действительно способный работник.       Так что в честь этого Лэйн заходит в гастроном не просто, чтобы не давать лишних поводов для пересудов коллегам, а покупает к чаю коробку зефира в шоколаде — он так манит с полки, что не устоять. Гриша к тому времени уже ждёт, не глуша мотор, — в салоне приятно тепло, особенно после мороза на улице; но в квартире — ещё лучше.       Переодевшись в домашнее, Лэйн сразу накрывает на стол, чтобы по приходу Бориса лишь ужин разогреть; раскладывает зефир на фарфоровом блюде, кипятит воду для чая. Да только стрелки часов делают круг за кругом, а в прихожей — всё стоит тишина. В шесть часов Лэйн просто ждёт, сидя на кухне, в семь — переходит в зал, взявшись за книгу, но внутри неспокойно. В восемь часов Лэйн начинает волноваться, в девять — жутко тревожиться, придумывая себе всякое.       Плохие мысли Лэйн отгоняет, ведь случись что-то недоброе — ей бы позвонили; а вот другие, ревностные, прочно заседают у неё в голове. Имя «Нина» опять всплывает в памяти — вдруг Борис сейчас с ней? От такого предположения по коже бежит холодок, и Лэйн поднимается, проходит от стены к стене.       «Нет, Борис так никогда не поступит», — говорит себе, да только чёрная жгучая ревность отравляет всё естество.       Часы отмеряют десять вечера, и Лэйн направляется в кабинет. Там когда-то был записан номер, по которому можно позвонить в МИД дежурному, однако даже пересмотрев всё на столе, Лэйн его не находит — как назло, куда-то пропал. Набрав цифры из телефонного справочника — в ответ получает гудки, но оно и ожидаемо, кто снимет трубку в такое время?       Мысль о неизвестной Нине сменяется другой женщине, вполне знакомой — Марии. Лэйн становится ещё хуже, бросает в жар; она даже подскакивает на ноги, открывает окно, наполняя помещение холодным воздухом, — и кутает плечи сильнее в шаль. Сердце стучит быстро-быстро, хочет выпрыгнуть, благо, клетка из рёбер его не пускает прочь.       Невыносимо.       И Лэйн не выдерживает — через полчаса уже набирает номер службы такси, нервно стуча пальцами по столешнице. Вскоре вырывается под порывы холодного ветра, на всякий случай оставив записку у зеркала, садится в машину, просит отвезти на Смоленскую-Сенную. Всю дорогу смотрит за стёкла: там автомобили редкие, дома с людьми наверняка уже крепко спящими, крупный снег.       Громадина МИДа нависает над городом серой скалой — здание величественное и неприступное, абсолютно безразличное к глупым тревогам. В нём горят несколько окон на разных этажах — Лэйн на секунду становится совестно, приходит осознание всей абсурдности ситуации; Борис никогда не давал ей поводов для ревности, если не считать его сновидений. Однако Лэйн всё равно уже здесь, потому направляется к высоким дверям, которые поддаются не без усилия, встречается взглядом с дежурным на проходной.       — Здравствуйте. — Лэйн храбрится, пытается придать голосу уверенности, подбородок поднимает выше, хотя ощущает себя котёнком, которого на улицу выбросили. — Мне нужен Борис Владимирович Романов.       — По какому вопросу? — звучит в ответ абсолютно бесстрастное.       Логичного обоснования у Лэйн нет, потому она просто кладёт перед ним свой паспорт, который подготовила ещё в такси.       — Сообщите, что приехала его жена.       На секунду Лэйн думает, сколько будет позора, если Бориса на месте не окажется. Ей-то не важно, она здесь больше, возможно, никогда не появится, а вот ему придётся нести ответственность за чужую глупость.       Мгновение колебания — и дежурный набирает на телефоне короткий номер, недолго ждёт, затем, взяв в руки документ для изучения, говорит:       — Проходная, Борис Владимирович. К вам здесь женщина, утверждает, что супруга, Романова Елена Алексеевна. Пропустить?       Слушает — а Лэйн дышать перестаёт и не шевелится, замерев каменным изваянием.       — Понял, — говорит он и опускает трубку на рычаг, следом обращается к Лэйн, переписывая её данные в журнал: — Нужна ваша подпись, дата и время.       Дрожащими пальцами Лэйн сжимает ручку, по листу царапает, видя в графе основание «Доставка документации», а дежурный объясняет, как попасть в нужный кабинет. К лифтам Лэйн направляет на негнущихся ногах, пытаясь придумать, как объясниться с Борисом. Она нажимает кнопку «18» и прислоняется затылком к деревянным панелям, прикрывая глаза. Дура. Совсем обезумела — от волнения или от ревности — творит чёрти что, ставя обоих в абсолютно неловкую позу. Однако выходя на этаж понимает, что дома извелась бы, строя самые жуткие — и откровенные — предположения.       Борис ждёт, открыв дверь в кабинет и прислонившись к ней. Руки скрещены на груди, рукава рубашки закатаны, на лице усталость пролегла тенями под глазницами и щетиной на щеках и подбородке. Он ничего не говорит, не спрашивает, только смотрит с немым вопросом, ожидая хотя бы каких-то объяснений, Лэйн же хочется провалиться под паркет из тёмного дерева, оказаться погребённой под вдруг рухнувшим выбеленным потолком, да что угодно по правде — лишь бы не отвечать. Даже на обычное «здравствуй» у Лэйн не хватает сил. Достигнув Бориса, она смотрит себе под ноги, неловко кусая губу, а он сторонится, без слов предлагая войти.       В кабинете горит только настольная лампа, да свет тусклых огней пробирается через окна; пахнет табачным дымом, тянет из приоткрытой створки морозным холодом. Наверное, если бы Лэйн фантазировала, то именно так себе всё и представила: добротный дубовый стол, печатная машинка, стопки бумаг, стеклянная пепельница; пиджак на спинке кресла, множество папок на полках, высокий сейф. Здесь всё строгое и формальное, без излишеств и чего бы то ни было личного — и она сама сейчас элемент совсем чужеродный.       — Что случилось, Лэйн? — наконец нарушает Борис тишину и плотно прикрывает дверь. — Зачем ты приехала?       — Ты время видел? — Она начинает с нападения. — Двенадцатый час почти.       — Я же сказал, что задержусь. — Борис реагирует холодным спокойствием, подходит к окну, чтобы тоже закрыть, сохраняя тепло. — К тому же ты могла просто позвонить.       — Не нашла номер. — Лэйн разворачивается, прислоняется к краю стола.       Двое стоят теперь напротив друг друга, в паре шагов, которые отчего-то ощущаются пропастью. Борис кажется Лэйн кем-то чужим и незнакомым, тем самым мужчиной, которого она видит на деловых встречах и не знает совсем. Будто в стенах этого здания маска — атрибут первой необходимости, без неё не пускают даже на порог.       Минута тишины кажется целой вечностью. В Лэйн смешивается и облегчение, и отсутствие понимания происходящего. Проблема же не только в сегодняшнем вечере, а в имени «Нина», которое временами звучит во сне, в незнании прошлого — Борис никогда о нём не говорит. Лэйн прекрасно понимает, что её он изучил ещё до знакомства — будь что-то не так, узнавать лично не стал бы, — сам же не говорит, как жил ещё год назад, а уж тем более пять или десять. Кого он любил? И любил ли? С кем коротал свои дни? Где эти люди? Все личные разговоры он, как истинный дипломат, переводит на темы нейтральные, очень общие, зеркалит вопросы, не давая чётких ответов.       — Что случилось, Лэйн? — повторяет Борис и делает по направлению к ней один шаг; сжимает и разжимает кулак — неспокойно ему.       — Мне лучше уйти, извини. — Лэйн бросается в сторону выхода, роняя перчатку.       Сбежать — вот единственный выход. Не может признаться ему в своей ревности, не в силах объяснить страхи, которые живут по соседству, — Лэйн жутко боится снова быть брошенной. Боится, что есть кто-то, кто окажется лучше её — даже думает, что, возможно, проще находиться в неведении. Да и что бы она сделала, встреться с соперницей лицом к лицу?       Однако план терпит крах — Борис ловит её в кольцо рук, не позволяя оставить ситуацию как есть, без труда на месте удерживает, прижав к боку, потом разворачивает, внимательно смотрит в глаза, ища в изумрудных радужках хоть какой-то намёк.       — Лэйн. — Он произносит её имя чётко и медленно, почти что по буквам. — Объясни мне, что случилось.       — Я… я… — шепчет она.       — Ты. Что вынудило тебя приехать?       — Я боялась, что ты не один… — Щёки Лэйн заливаются алым.       — Не один? — Борис настолько теряется от подобного заявления, что разжимает хватку.       — Или вообще не здесь. — Лэйн отворачивается, словно это может уменьшить стыд от такого признания, опирается ладонями о стол.       — Но где?! — восклицает Борис, став вплотную за её спиной.       — С… — Выговорить имя не выходит, как и развернуться, чтобы посмотреть. — С… С кем-нибудь.       — С кем, Лэйн?! Неужели… Неужели ты думаешь, что я тебе не верен?!       Лэйн молчит.       — Посмотри на меня! — говорит громче Борис, снова её разворачивает, абсолютно не сопротивляющуюся, обхватывает ещё холодные скулы пальцами. — Неужели я давал тебе поводы?! Почему ты так думаешь, Лэйн?!       — Ночь на дворе… — одними губами произносит она. — Тебя нет дома. Что мне думать?       — У меня завтра утром доклад у министра, не успеваю всё подготовить. Только и всего.       Лэйн становится ещё более стыдно, она опять смотрит вниз: на мыски своих сапог и его ботинок. Кусает изнутри щёку — и саму себя грызёт из-за глупости и детского поведения. Потом едва выдавливает:       — Я вернусь домой. Прости, что отвлекла.       Хочет освободиться, наконец-то уйти, но Борис крепко держит, наклоняется ближе — в его зрачках тревога, непонимание, полнейший раздрай; спрашивает:       — Ты мне веришь? Веришь, Лэйн?       — Верю, — отвечает быстро, не до конца понимая, правду или просто говорит машинально, неосознанно.       — Откуда у тебя эти мысли? Почему? Я не понимаю…       — Мне страшно, — шепчет Лэйн, неловко сжимает пальцами рубашку Бориса в районе груди, — страшно, что окажусь не той, кто тебе нужна.       — Но ты уже та, кто мне нужна. Только ты.       Лэйн вновь делает провальную попытку уйти. Потому что слишком обнажена сейчас, даже не сняв шубу, — до костей. Потому что слишком слаба в своей силе и смелости взглянуть на соперницу, которой не оказалось вовсе. Потому что слишком любит его — ещё недавно такого чужого и непонятного, но ставшего для неё неизбежностью и буквально всем. Она почти хватается за дверную ручку, но Борис сжимает острый локоть, держа на месте, обхватывает талию, прижимает к стене и целует её — целует так, что мир прекращает своё вращение вокруг солнца.       Всё растворяется, в том числе точки опоры — Лэйн цепляет тонкими пальцами светлые волосы, опускает веки, растворяясь на губах смелых и требовательных. Она всем телом дрожит и льнёт ближе — и больше не сомневается в правде и в том, что одна единственная: двоих вот так целовать нельзя.       — Моя маленькая глупенькая девочка, — жарко шепчет Борис, разорвав поцелуй на мгновение, чтобы сбросить в сторону шубу и шляпку. — Как же ты можешь в нас сомневаться? — И целует опять.       В своих чувствах они такие потерянные, что отчёта не отдают: одежда падает куда-то под ноги, а губы касаниями признаются в любви и верности. Как шторм по мостовой гонит холодные капли дождя, так и желания заставляют тянуться, не позволяют отпрянуть, подумать, быть правильными. Да и понятий о правильности больше не существует совсем.       Касаниями жадными и отчаянными рассказывают, как друг другу нужны — сильнее воздуха; они жарче лучей солнечных, глубже Марианской впадины, громче всех звуков на свете, выше, чем крайний пик горы Эверест. Они двое сейчас единственное в мирской суете существующее, одно важное, одно нужное, одно наделённое смыслом.       В страсти растворяются настолько, что действия идут впереди мыслей: Борис подхватывает Лэйн под бёдра — на ней уже остались одни чулки, — она ногами обвивает его талию, впивается в губы, которые пришлось на секунду оставить — преступно долгий срок. Лэйн оказывается на столе, совершенно открытая и порочная, но думать об этом нет ни времени, ни моральных сил. Она тянется к пуговицам на рубашке Бориса, с верхними расправляется и тут же снимает её через голову — лишь бы быстрей его всего чувствовать. Сразу и майку стягивает, а он торопливо звенит пряжкой ремня — жадные до минут рядом, будто кто-то посмеет отнять.       — Никогда так не думай. — Борис говорит Лэйн в губы, прижав пальцы к её затылку, прислоняется лбом ко лбу. — Никогда не сомневайся. Ты у меня одна.       Это честнее всех признаний, которые он когда-либо озвучивал. Да и не знал раньше любви такой — всепоглощающей, обратившейся настоящей зависимостью, без шанса на спасение. Любви, которой дышит, любви которой живёт, любви, без которой перестанет существовать.       — Боренька…       Лэйн отвечает прерывисто, прижимается к нему ближе, чувствует возбуждение у живота, горячее, твёрдое, до сладостных спазмов ей необходимое; и имя его — её личное признание.       Как мотыльки на пламя летят, снова губами соединяются — и нет важности в том, что дальше будет; зачем тихо и медленно тлеть, если можно вот так — ярко пылать?       Когда наконец чувствуют друг друга целиком и полностью, желают громко кричать, но крики эти и стоны долгие, томные тонут в приоткрытых губах. Борис впивается пальцами в бёдра Лэйн, она оппонирует — ногтями захватив его плечи. Движения медленные, плавные, осторожные быстро становятся почти судорожными — мало, хроническая недостаточность.       Мало касаний, мало в унисон дыхания, мало того, что буквально одно целое. Больше не существует времени и пространства: мир крошечный, начинается там, где она, и где он — заканчивается. Лишь тела и чувства, только их желания и тихий шелест — бумаги на пол падают, но какой сейчас может быть дипломатический протокол?       Больше не пахнет табачным дымом, архивной пылью, чернилами — лишь любовью; любовью, принадлежащей им. Вершится не политика, не переговоры с другими странами, нечто гораздо более важное — страсть, доверие, будущее. Не в Вашингтоне — рядом, близко совсем.       Они не говорят, но происходящее сильнее слов и гораздо понятнее — Борис подхватывает Лэйн под коленом, чтобы чувствовать глубже, отводит её ногу немного в сторону, на локоть себе кладёт; она на это назад откидывается, отдаваясь не только его телу сильному, но и взгляду ненасытному, жадному, такому ей необходимому.       Каждый толчок — до исступления, каждое движение — до безумия, каждый стон — как в последний раз.       Они забываются, ничего уже не контролируют, растворяются и теряются, не видят, не слышат — исключительно чувствуют. Пусть бы рухнуло всё — наплевать. Края пропасти достигают впервые одновременно, но в этот раз без оглядки, почти осознанно отпускают страх и вместо того, чтобы отпрянуть — прижимаются ближе. Их общий и долгий финал.       Кабинет таким никогда не был: пепельница опрокинута, печатная машинка сдвинута в сторону, папки устилают пол, с ними соседствуют рубашка и платье. Белоснежное кружево лифа зацепило дверную ручку, нательная майка прикрыла зелёный плафон — будто глаза закрыв любопытному и приглушив свет.       — Я так тебя люблю, — произносит Борис, не отстраняясь, оставаясь внутри, и гладит лицо Лэйн костяшками пальцев. — Если бы создал мир, то, клянусь, назвал бы твоим именем.       Лэйн приоткрывает губы — ярко-алые, поцелуями и укусами истерзанные — хочет ответить, но Борис не позволяет:       — Не нужно, родная, не нужно. Я тебе говорил, что не нужно. Нам хватит моей любви.       Он хочет как лучше — до сих пор готов любить за двоих, но Лэйн от этого больно: неужели не замечает чувств? В уголках глаз блестит по слезинке, слова застревают в горле, и отвечает она иначе — наклонившись, целует место, где начинается шрам. Трогает его войну, его борьбу и его потери. Касается пороха, шинели, штык-ножа и наград. Любит его прошлое, настоящее и будущее, которого не может никак знать, но мечтает остаться в нём единственной близкой и той самой «одной».       — Поедем домой? — шёпотом просит Лэйн; Борис осторожно снимает её со стола.       — Мне нужно закончить дела, — отвечает он с тоской, затем предлагает: — Если хочешь, можешь подождать, я постараюсь быстро.       — Хочу.       Лэйн вдруг осознаёт свой вид и всё произошедшее, неловко прикрывается ладошками, и Борис спешит подать ей платье. Они одеваются в тишине, быстро, хотя Борис с удовольствием бы любовался, но знает, что будет смущать. Лэйн избегает смотреть, стыдливо отводит взгляд в сторону — пусть приходит в необъяснимый восторг от его обнажённого тела и мыслей, что мужчина этот, идеальный во всех смыслах слова, всецело принадлежит только ей.       Когда уже стыдиться можно только воспоминаний, Борис ставит возле стола ещё один стул, предлагает Лэйн сесть, а она собирает с пола бумаги, стараясь не спутать ещё сильнее, чем есть. Кладёт на край стола, всё же смотрит на Бориса, чувствуя, как щёки заливаются краской, а он улыбается краешком губ. И тут же Лэйн понимает, что больше не вынесет неизвестности, спросить обязана, иначе точно сойдёт с ума.       — Боря, — начинает осторожно, сжимает ребро стола.       — Да?       Делает вдох, набирает побольше воздуха, ищет смелость и наконец произносит:       — Кто такая Нина?       Борис бы хотел снова солгать. Сказать, что не понимает, о чём говорит Лэйн, не знает никого с таким именем, тему перевести — но прекрасно понимает, что крайняя степень удивления и растерянности отразилась на его лице. Он смотрит молча, ждёт продолжения, сжав губы в тонкую линию, на скулах двигаются желваки.       — Борис, — повторяет Лэйн увереннее, — кто такая Нина? И почему она тебе постоянно снится?       — Давай не сейчас? — Борис берёт себя в руки, отвечает безразлично и обходит стол.       — Что?! — Лэйн едва не задыхается от возмущения. — Не сейчас?! Да как…       — Помолчи. — Голос его в одно мгновение обретает сталь. — Тебе и вправду пора домой, нечего здесь сидеть.       — Борис!       — Я вызову такси. — И он с абсолютно холодной решительностью снимает телефонную трубку.       — Нет, ты мне ответишь! — выкрикивает Лэйн, нажимая на рычаг. — Ответишь немедленно!       — Лэйн, я сказал тебе не кричать. — Борис, обхватив её запястье, убирает руку в сторону. — Дома поговорим.       Борис не готов обсуждать сейчас прошлое — ему нужно собраться с мыслями, себе ответить на вопросы, которые спрятал когда-то в шкатулку и убрал до лучших времён. Он боялся, что день, когда Лэйн спросит, однажды наступит, что правда наружу выберется, но чтобы так быстро — нет.       — Машину на Смоленскую-Сенную площадь, тридцать два, пожалуйста.       Лэйн опять хочет закончить звонок, но Борис соединяет пальцы на её запястье сильнее и предостирежительно качает головой.       — Спасибо, будем ждать. — Обращается уже к Лэйн: — Одевайся, такси приедет через десять минут.       — Отвечай! — В этот раз она беспомощно шепчет, а глаза наполняют слёзы. — Кто она?       Борис, продолжая молчать, берёт шубу, раскрывает, чтобы помочь надеть, и Лэйн поддаётся безвольно и обречёно. Обнять бы её сейчас, но Борису кажется, что не имеет на это права, потому делает шаг назад. Лэйн оборачивается, собирает остатки сил и смелости.       — Я тебя не знаю, Борис. Я пытаюсь, но ты… — качает головой, сглатывает комок горечи. — Ты ничего не рассказываешь, ты всё скрываешь… Как?.. Как мне тебя узнать и понять?..       Кажется, что она говорит со стеной из холодного камня.       — Я видела твои награды. Почему ты их прячешь, Борис? Её… эту женщину ты тоже запер в какой-то тайный…       — Хватит! — Борис не говорит, а выкрикивает, ситуация накаляется до предела, достигает точки кипения. — Довольно, Лэйн! Езжай домой и постарайся больше не рыться в моих вещах!       Слова его — как пощёчина, Лэйн даже отшатывается, широко распахнув глаза. Столько злости она никогда не видела, и почти пугается, едва дышит, а губы дрожат. Ещё секунда — и Лэйн выбегает прочь, не закрывая дверей. Она забывает перчатки и шляпу, схватив только сумочку, мчится по коридору, не оглядываясь, многократно нажимает на кнопку вызова лифта, а сердце как обезумело — стучит громко и быстро, напуганное.       Борис остаётся один — впрочем, как и всегда. Он слышит шаги — затихающие — и короткий «Дзынь» — это последний гвоздь в крышку гроба. В венах закипает злость: он толкает стул, что на пути мешается, сметает папки со столешницы, рассыпая листы, стучит кулаком — пресс-папье и ручки дрожат.       Что он наделал? Зачем прогнал прочь ту единственную, что стала светом в бесконечной темени, накрывшей его пятнадцать лет назад? Зачем слабость свою открыл и сторону, которую показывать было нельзя? Глупец! Он держался, да не смог, когда нажала на рану, которой не суждено зажить. Нет, война для него не закончилась — и никогда, наверное, не будет иметь конца.       Открыв сейф, Борис достаёт коньяк и стеклянный стакан. Подходит к окну, открывает, словно желает выветрить из кабинета запах любимой женщины — ведь не достоин её. Алкоголь касается стенок, а Борис следит, как Лэйн выбегает на улицу, — сердце сжимается, там ведь холодно, а колкий ветер подхватывает её растрепавшиеся волосы. Сейчас она такая далёкая — во всех смыслах. Среди белого снега виден лишь силуэт, да и тот через мгновение прячется в прибывшем немного раньше такси. Но это к лучшему — не будет ждать на морозе.       Борис залпом выпивает коньяк и зажмуривается — ему страшно терять. Океанской волной набегает ощущение одиночества и безысходности, а они ведь почти стёрлись из жизни, стали казаться чем-то далёким и выдуманным.       Раньше Бориса лечила работа — надеется, что поможет и сейчас. Он наливает ещё, поднимает бумаги, ругаясь сквозь зубы, закуривает. Смотрит вперёд: портреты, красный флаг — это всё долг перед родиной, долг, который когда-то он отдал с лихвой и продолжает платить невозможностью стереть из памяти. Но что до долга другого: перед женой, перед любимой, перед той, которую хочет видеть матерью своих детей? Не задолжал ли он ей правду?       Борис выдыхает дым, жмёт на тяжёлые веки, опять затягивается, прикрывает глаза.       Увы, не всегда за оттепелью наступает весна — иногда грядут затяжные заморозки.