Цена свободы

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      За окнами уныло плачет зима. Ветер поёт фальшиво, вьюга льёт ледяные слёзы, искажая очертания тёмного и ещё спящего города. Но в спальне, где свет не горит, — уже барабанит капель. В этот раз она не мнимая, не просто тени подобная — настоящая, после которой неизменно последует лето, прогоняя снега.       Любовь Бориса и Лэйн пробуждалась — и продолжает вырываться из лап сна — неспешно: капля за каплей, входя в жизнь привычкой, связавшей на крепкий узел, действиями небольшими, но важными.       Их зима отступает, как отступает ночь, освобождая место рассвету. Как жизнь прошлая освобождает сцену для новой, как тучи расходятся в сторону, и лучи пробиваются, обещая тепло.       Тают обиды, слова — сказанные или умолчанные — теряют смысл. Двое больше не боятся прошлого, решают для себя не цепляться за страхи и сомнения — выбирать настоящее и любовь, и друг друга.       Любовь — не всегда бурный поток, иногда река тихая, что медленно, но верно движет воды вперёд. В любви не всегда нужны слова громкие, поступки героические, иногда достаточно просто быть. Молчаливо обнять, дать заботу, поддержку и нежность, и даже не обещать, что всё наладится, — рядом невзгоды не такие страшные.       И тогда, как цветок, в душе расцветает надежда.       — Я тебя люблю, — шепчет Лэйн, откинувшись на подушку и едва дыша от их близости, — люблю, Боренька, люблю.       Он осыпает её лицо поцелуями и, нависая сверху, остаётся внутри — не в силах разорвать их связь. Она кажется единственным, что имеет значение сейчас и всегда.       Утро ещё ранее, в квартире одни, окутанные тишиной, в которой прячется только сбившееся дыхание и тиканье настенных часов. Вчера рано уснули, прижавшись друг другу, сегодня — проснулись ни свет ни заря. И как магнитом — потянулись, прижались, сплетаясь в объятиях, целуясь одновременно нежно и страстно, восполняя то время, которое находились врозь.       — Невыносимо быть с тобой в ссоре. — Большим пальцем Борис очерчивает острую скулу Лэйн и снова осыпает поцелуями любимое лицо.       — Почему ты не приехал домой? — Лэйн это гложет, она не может вот так взять и забыть.       — Уснул, — отвечает Борис и перекатывается наконец на соседнюю сторону их постели. — В начале четвёртого ещё курил и думал, что нужно собираться, а потом прямо за столом отключился. Устал.       — Я же переживала, Борис, — повернувшись на бок, произносит Лэйн, внимательно на него смотрит. — Глаз не сомкнула. Думала, где ты и что с тобой.       — Прости. — Он тычется носом в тонкую шею, там же целует, смело и крепко, не боясь, что оставит отметину. — Я не буду так больше. — Немного молчит, отстранившись, и с лёгкой тревогой спрашивает: — Ты мне веришь, Лэйн?       «Я ему верю?» — Лэйн повторяет про себя вопрос, на секунду задумавшись, смотрит в глаза, ища ответ.       — Верю, Боренька, — наконец произносит, подаётся ближе и целует в кончик носа.       — Любимая моя девочка. — Борис парирует таким же поцелуем и неспешно встаёт, щёлкнув на ходу выключателем лампы, чтобы зажечь тусклый свет.       Лэйн неловко отводит взгляд, дабы не смотреть на его наготу — хотя очень хочется, такой он статный, высокий, с плечами широкими, руками крепкими, такой сильный и только её — и не наблюдать, как избавляется от изделия номер два. Говорит, чтобы заполнить возникшее вдруг молчание:       — А министр что сказал?       — Что по поводу Вашингтона поговорим в марте. — Борис, не одеваясь выходит в коридор, оставляя после себя только звук затихающих шагов.       Лэйн садится, притянув колени к обнажённой груди, кутается в одеяло и с минуту ждёт. Борис появляется в халате, который носит крайне редко, но выглядит в нём очень домашним — Лэйн невольно улыбается.       — Что? — спрашивает он, заметив перемену, устраивается рядом.       — Просто люблю тебя, — уже в который раз произносит Лэйн, желая повторять это теперь бесконечно.       Улыбка касается и губ Бориса, он осторожно сжимает запястье Лэйн и нежно целует. Потом продолжает ранее начатое:       — Послезавтра Кеннеди официально вступает в должность, никто точно не знает, как будут развиваться отношения с американцами. Да и вообще… время сейчас очень неспокойное, каждый день что-то меняется. Знаю, что я тебе обещал…       Лэйн прижимает ладонь к его губам и качает головой.       — Это не важно. Главное, что я люблю тебя. А где мы будем жить — не имеет значения.       Борис снова её целует — крепко, почти отчаянно. Вложив в касание благодарность за то, что понимает и принимает всё. Он и мечтать не мог, что его кто-то полюбит, а тем более такая, как Лэйн. Ведь помимо красоты и юности в ней сокрыта такая глубина, что не видно дна. В ней столько слоёв и граней, столько ума, несмотря на возраст, столько внутренней силы.       В коридоре раздаётся возня — Любаша пришла, а значит, время вставать и собираться, впереди очередной будний день; необходимо оторваться друг от друга с трудом, скоро выйти на улицу, где свирепствует холодный январь.       За одну ночь жизнь начала ощущаться иначе — разворошённые тайны окрасили всё в другой цвет. Лэйн привыкла видеть Бориса почти всегда собранным, уверенным в каждом шаге, человеком, который имеет ответы на любой вопрос; иногда — с ней рядом — улыбчивым, пылким, но неизменно закрытым для всей правды. Теперь же знает наверняка, что ко всему прочему он человек, сильно опалённый войной. Она и раньше догадывалась, что те страшные годы оставили шрамы не только на теле, однако отметины эти оказались гораздо глубже — до самой кости; но что хуже всего — загноились чувством вины.       Лэйн думает об этом всё утро: вчера на подобное сил не было, после разговора и долгих молчаливых объятий, сразу отправились спать. Сейчас же анализирует, разбирает по мелким частицам, видя в Борисе только героя, и хочет разделить его боль пополам, чтобы ему одному не нести.       — Ты готова, родная? — Борис возвращается в спальню, становится за спиной Лэйн, сидящей у трюмо, целует в щёку.       — М-м-м? — Лэйн смотрит теперь на их общее отражение, продолжая держать расчёску на кончиках волос.       — О чём-то задумалась? — Наклонившись ниже, Борис обнимает её за плечи и прижимается к виску щекой.       — Я… не знаю, — вмиг осипшим голосом отвечает Лэйн. — Просто… не знаю.       Борис аккуратно поворачивает её к себе, присаживается, сжимает пальцы. Смотрит внимательно, как будто бы мысли прочесть хочет, и Лэйн слабо улыбается. Она немного несмело проводит по его волосам, трогая среди пшеничных колосьев серебристые ниточки опыта и горестей, затем гладит морщинки у глаз, словно расправить хочет, — Борис тычется носом в её ладонь, принимая ласку.       — Люблю, — в который раз повторяет Лэйн шёпотом, — как же я тебя люблю. Так сильно, что самой не верится.       Порывисто обнимает, прижимается, закрывает глаза, уткнувшись носом в плечо.       — И я тебя люблю, Леночка. — Борис аккуратно гладит её распущенные волосы. — Больше всего на свете люблю.       Он чуть отстраняется, сжимает её лицо ладонями, смотрит в глаза — теряется в еловой чаще и выходить назад совсем не желает.       — Не знаю, чем тебя заслужил, но ты моя самая большая награда. — И осторожно целует вздёрнутый кончик носа.       Лэйн слабо улыбается, а в глазах застывают слёзы — но не горькие, это слёзы признаний, которые давно были такими нужными, слёзы осознаний важности человека, с которым могла бы никогда не встретиться.       — Не плачь, — тихо просит Борис; целует лоб, подбородок, щёки. — Не плачь, родная. Я обещаю больше никогда тебя не обижать.       — Мне невыносимо от мысли, что ты винишь себя в том, в чём не виноват, Борис. Невыносимо знать, что в душе твоя война не закончилась.       — Она закончилась, любимая. — Борис нежно утирает первую слезинку, которая бежит по щеке. — Вчера ночью закончилась. Когда тебе всё рассказал.       Лэйн громко шмыгает носом — смешная и милая. Потом спрашивает:       — И награды достанешь?       — Однажды достану.       — Хорошо. — Лэйн кивает, поднимается, и Борис вместе с ней.       — Сколько тебе было, когда война закончилась? — говорит он, наблюдая, как Лэйн прикладывает к лацкану жакета подаренную им в самом начале брошь; в последнее время часто стала носить. — Семь?       Лэйн утвердительно угукает.       — Если бы я тогда только знал, что совсем рядом есть маленькая девочка, которая вырастет такой красавицей и станет моей женой, жить пятнадцать лет было бы легче.       — Вот умеешь ты говорить красиво, Романов! — смеётся теперь искренне Лэйн, берёт заколку, чтобы волосы на затылке собрать. — Одним словом — дипломат.       И Борис тоже смеётся — так легко у него сейчас на сердце, будто снял да выбросил огромный валун. Всё в жизни вдруг такое простое, понятное, проблемы — далёкие и мало значащие; главное, что рядом она.       Это новое ощущение всеобъемлющего покоя тлеет в душе Бориса угольком — тот медленно и решительно обращается в робкий огонь, говорящий, что с прошлым нужно заканчивать. Отпустить его вместе с зимним ветром, позволить весне окончательно взять главенство над жизнью. А весна — это Лэйн; и он ни капли не лгал, что жил бы иначе, зная, что его ждёт самый красивый цветок. Цветочек аленький.       В обед Борис решительно направляется домой. Там ещё хлопочет Любаша, предлагает горячий суп налить, на что Борис только рассеянно кивает, занятый совершенно иными мыслями. Он проходит в свой кабинет, плотно закрыв двери, выдвигает нижний ящик стола, тут же выгребая оттуда все вещи. Поднимает двойное дно: папка с благодарностями, фотоальбом — из того выпадает старая фотография, Борис её подхватывает и бросает обратно, — шкатулки, обёрнутый тканью пистолет.       На последнем Борис задерживается. Аккуратно разворачивает, протирает металл. Трофейный «Вальтер» хранится как память — и о победе, и о том страшном дне. Уходя, Борис тогда забрал два таких пистолета: один Диме отдал, второй себе оставил — так оружие и лежит. Лишь однажды хотел использовать по назначению, когда сидел за столом в комнате ленинградского общежития, в очередной раз осознавая, что лишился почти всего. Холодное дуло касалось виска, палец удобно лежал на курке — Борис надавил. Щелчок — и звенящая тишина, только кровь застучала в ушах. Случилась осечка или судьба нечто иное решила — не важно, но второй раз Борис не пробовал и клеймил себя трусом за то, что не может даже достойно из жизни уйти. Теперь же думает, что, наверное, так было нужно — ведь вознаграждён теперь лучшей женщиной и шансом на счастливую жизнь.       Борис задаётся вопросом, любил бы Лэйн кто-то сильнее, чем он? Что дал бы ей Мальцев или любой другой? Как бы жила сейчас, была бы одета лучше куклы в витрине, где стала работать? Отвозил бы кто-то её по утрам, чтобы не мёрзла в мороз, или ждала бы под снегом автобус? Посмотрела бы Прагу?       «Пережила бы ту боль, что переживала из-за тебя?» — добавляет тоскливо и крутит на столешнице пистолет; в бочке мёда всегда лежит ложка дёгтя.       Набрав в грудь побольше воздуха, Борис открывает наконец ключом небольшую шкатулку. Внутри него что-то ёкает и замирает, сердце пропускает удар, даже пальцы немного подрагивают, и Борис их сжимает-разжимает в кулак.       Нет, он не любит Нину — он любит жену. Лэйн. Лену. Леночку. Как ни назови — любит. А Нина — это вина, это укор, это напоминание, что за всё в жизни нужно платить, в том числе за победу. То, что Борис к ней когда-то испытывал, угасло, растаяло, рассыпалось под гнётом неумолимого времени. Осталась тоска на пепелище.       Борис достаёт письма и фотографии. Общую кладёт в альбом, ту, где изображена одна Нина, оставляет в руке. Смотрит, однако лицо погладить не хочет — только что-то замирает за рёбрами, как перетянутое крепким жгутом.       Всё проходит и когда-то кончается: их история не исключение. Длилась она мало — преступно, — а последствия затянулись на три пятилетки. Но сегодня Борис точно готов отпустить. Достав из внутреннего кармана пиджака зажигалку, он касается большим пальцем колёсика, крутит, отчего вспыхивает огонёк. Подносит к краю снимка, однако не поджигает — это неправильно.       Память — светлая, чистая — цепляется будто когтями, не желая его отпускать. Борис снова смотрит на фото: Нина юная, полная надежд и мечтаний, которые разрубила война.       Палец обжигает огнём, и Борис машинально гасит тот, захлопнув крышку, а с ней и свою решимость. Он откладывает фотографию, отворачивается, смотрит в окно — там снова занялся снег, и до календарной весны ещё полтора месяца.       «Отпустить нельзя хранить» — где запятую поставить?       Борис убирает снимок обратно в шкатулку, туда же кладёт и письма. Захлопывает, поворачивает в скважине ключ, затем снимает его со связки. Наводит порядок, убрав всё по местам, и с каждой секундой уверяется в верности плана: в этой квартире нет места прошлому, он поставит шкатулку в рабочий сейф, затолкав в дальний угол, а ключ выбросит, чтобы никогда не возвращаться. Предать нельзя, но и оставить неверно.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Сосредоточиться на работе снова для Лэйн сложно, ровно как и вчера. Разница только в том, что вчера она размышляла, с кем Борис провёл ночь, сегодня же думает, как прожил пятнадцать лет. Они не пролетели бесследно: остались на его теле шрамами, на лице отметинами, отпечатались серебром в волосах; наверняка закалили характер, сделали тем, кто он есть.       Его прошлое Лэйн принимает — без обид и упрёков, по-взрослому. Нина — она часть истории, которую невозможно вычеркнуть или стереть. Ревновать к мёртвым глупо, только душу себе выворачивать, да и сравнивать ни к чему. Борис открылся, доверил самые сокровенные тайны — разве этого недостаточно? А любовь свою ей он давно доказал.       Лэйн переворачивает лист перевода и смотрит на строчки невидящим взглядом. Буквы перед глазами пляшут, прыгают, сливаются в одно сплошное пятно. Потирая глаза осторожно — чтобы тушь не размазалась, — Лэйн незаметно вздыхает. Толку с неё никакого, но и домой не уйдёшь — бросает взгляд на часы на запястье, понимая, что время едва-едва тянется.       На обед Лэйн идёт чуть позади остальных, впрочем, как и всегда. Не хочет очередных ядовитых реплик, обвинений в том, что живёт лучше других. Кричала бы, что то, что имеют они, её муж заслужил потом и собственной кровью, да только если разбираться, может и у других мужья есть и были не хуже? Просто не оказались в нужное время и в нужном месте.       В столовой с ней рядом ожидаемо садится Ноа. Он часто составляет компанию, хотя Лэйн всегда держится отстранённо и подчёркнуто холодно. Она не ищет друзей в издательстве — завистливых недругов хватает с лихвой — да и в целом нигде: ей достаточно общения с Аней. К тому же Борис заменил всех тех, с кем когда-то приятельствовала.       — Что-то вы уже второй день совсем грустная, — замечает Ноа, размешивая сметану в рассольнике. — Случилось что-то?       — Ничего. — Лэйн пожимает плечами и смотрит на рыбную котлету, которую совершенно не хочется.       — Мне кажется, вы очень несчастная, Лена, — продолжает тот. — Если…       — Простите, что? — Лэйн поражённо замирает, широко распахнув глаза.       — Брак ваш несчастливый — даже не семья.       — Но… — От подобного заявления Лэйн настолько теряется, что попросту забывает все на свете слова.       — Вы всегда под присмотром, шагу лишнего не можете ступить. — В голосе Ноа звучит сочувствие. — Мы здесь все вместе то в кино ходим, то в театр. Вчера вот «Две жизни» смотрели. А вы постоянно особняком — из машины утром и в машину вечером.       — А вам не кажется, что это только меня касается? — Лэйн наконец берёт себя в руки и смотрит прямо, с вызовом.       Ноа пожимает плечами, поправляет очки на переносице, набирает в ложку суп. Потом говорит:       — Я же как лучше хочу. Вижу, что ты девка хорошая. Просто не того, наверное, выбрала.       Лэйн ахает, будто выброшенная на сушу рыба, беспомощно открывает и закрывает рот. Потом решительно поднимается, к еде так и не притронувшись.       — Мы не переходили на «ты», — отрезает жёстко, пусть в данной ситуации подобные формальности не имеют абсолютно никакого значения.       — Вы подумайте, что с вами дальше будет. — Ноа же остаётся совершенно спокоен, но на замечание реагирует, исправившись. — Вы же от жизни отрезаны, Лена, изолированы. Что вас связывать-то может? Вы же молодая, видная. Вы карьеру построить можете, успешной стать, а не жить в тени. Я видел вас вместе, он же относится к вам не как к равной, а вы?.. Вы же смотрите не с любовью — смирением…       — Хватит! — говорит Лэйн так громко, что за соседними столами даже замолкают и оглядываются; потому понижает голос до шипящего шёпота: — Хватит! Не смейте!       — Разве вы не заслуживаете большего? Не картинкой быть, не дополнением к образу, как галстук простой…       Дальше она уже не слушает, быстро идёт через столовую, неся перед собой поднос, через минуту ставит его на стол для грязной посуды и почти выбегает в коридор. Щёки пылают, сердце пробует вырваться из-за рёбер, а руки мелко дрожат.       Лэйн не понятно, что это было и с чего, но слова разъедают, подобно кислоте. Галстук. Ноа назвал её галстуком, каких в гардеробе Бориса с десяток. Опять в душе поднимаются бури сомнений и страхов, мыслей о том, правду ли говорил Борис, — вдруг он уснул не в рабочем кабинете, а в чужих объятиях? Вдруг она и правда лишь кусок ткани из шкафа, чтобы украсить рубашку вечером?       «Я верю, — убеждает себя Лэйн, спеша в уборную, — я верю, я верю, я верю, верю ему».       Но верит ли? Ревность чёрной гадюкой всё ближе подбирается к сердцу по венам.       Лэйн долго стоит возле потрескавшегося умывальника, открыв вентиль, и смотрит на своё отражение. Вода бежит ледяная, но не отрезвляет, не возвращает в то чувство покоя, которое наступило утром, — снова всё перевёрнуто, переломано, острыми краями режет незажившие раны.       — Я верю, — шёпотом повторяет Лэйн самой себе в мутном зеркале.       Остаток дня проходит как туманом затянутый — куда хуже, чем до обеда. Покоя нет даже близко, настолько слова Ноа в ней что-то задели — хрупкую струну, что едва успокоилась, а теперь снова дрожит.       А стоит стрелкам часов отметить пять вечера, как Лэйн поднимается, царапая ножками стула по деревянному полу, и спешит прочь — из здания на уже тёмную улицу вырывается первой.       Знакомая «Волга» ждёт у дороги, и Лэйн практически бежит к ней, даже споткнувшись о кучу снега, насыпанную дворником. Тянет ручку дверцы, чертыхается, когда не удаётся открыть с первого раза, но всё же забирается в тёплый салон.       — Ты что такая взъерошенная? — спрашивает Борис и убавляет звук радио. — Хорошо всё, лисичка?       — Пошли в кино! — выпаливает вместо ответа Лэйн, видя как брови Бориса ползут вверх от удивления. — На работе обсуждают фильм новый, «Две жизни». Я тоже посмотреть хочу.       — Сегодня? — уточняет Борис. — Может, лучше в субботу?       — У тебя какие-то планы? — с вызовом спрашивает Лэйн, пусть и понимает, что неправильно свои тревоги вымещать на нём.       — Нет. Просто… неожиданно. Но кино так кино, поехали. — И Борис выруливает на дорогу.       Лэйн выдыхает, проводит ладонью по меху шубы. Ей становится стыдно. Борис за своими делами мог ни минуты сегодня не отдохнуть, не пообедать, как часто бывает, жутко устать, в конце-то концов. А она изводит его лишний раз, требуя того, что самой не сильно-то нужно.       — Боря, — произносит она мягко, по сиденью придвигается ближе, — может и правда, ну его, это кино. Поедем домой. В выходные сходим или потом когда-нибудь.       — Ты чего? — на секунду оставив контроль движения без внимания, Борис смотрит на Лэйн. — Решили же уже. Да и когда потом это наступит? И кстати об этом, — добавляет он, — завтра будет приём в МИДе, в честь приезда кубинцев. Уйдёшь с работы в обед, твоему начальнику по этому поводу утром позвонят.       Лэйн кивает, молча со всем соглашаясь.       — Но сразу имей в виду, что это будет надолго, быстро мы не сбежим и вернёмся поздно. Так что побездельничать в субботу будет даже неплохо.       — Всё равно работать будешь, — бурчит Лэйн, — знаю я тебя.       И в этом небольшом упрёке неожиданное успокоение: ведь Борис с момента, как они стали настоящей семьёй, старается заниматься своими делами дома, в соседней комнате, совсем близко. Не оставляет её в одиночестве, время от времени выглядывает, чтобы поцеловать и пообещать своё привычное «скоро». Вот и в этот раз тоже говорит:       — Обещаю, что если и буду, то недолго. А в воскресенье хочу на кладбище к родителям съездить. Давно не был. Поедешь со мной?       В вопросе звучит неожиданная надежда.       — Конечно, Боренька. — Лэйн аккуратно трогает его пальцы, обтянутые чёрной перчаткой, которые крепко держат руль.       Для Лэйн в этих словах нечто гораздо более важное, чем обыкновенная просьба. Борис, как и о прошлом в целом, так и о родителях в части, говорит редко — для неё они нечто совершенно неясное. Факты собраны по крупицам, а поход к могиле видится почти что знакомством с ними, каким-то благословением их союза — каким бы жутким подобное не казалось.       — Смотри, — переводя тему, продолжает Борис и сбавляет скорость, подъезжая к кинотеатру «Центральный» на углу улицы Горького, — начало сеанса в семь.       — А сейчас только начало шестого, — констатирует Лэйн, глядя сначала на часы на запястье, а затем — на большие афиши, что украшают фасад.       — Предлагаю заехать в ресторан.       — Я какая-то совсем не нарядная сегодня.       — Ты у меня всегда самая красивая, — уверяет Борис и вновь возвращается в быстрый автомобильный поток.       Ужин, к слову, совершенно не лишний: что Лэйн, что Борис, только завтракали, обед каждый по своей причине пропустив, — и очень вкусный. В просторном зале тепло и светло, играет живая музыка, большая компания что-то весело празднует, поднимая за тостом тост.       Атмосфера постепенно расслабляет и успокаивает, и скоро Лэйн уже с жаром рассказывает Борису про «Джейн Эйр» — роман, над который сейчас работает. Борис на это улыбается, смотрит с любовью — ему хорошо, когда Лэйн счастлива, и это ещё один пункт в копилку со смирением: пусть работает, если это даёт ей столько запала.       Времени хватает даже на чай с десертом, но по приезде в кинотеатр приходится встать в очередь за билетами.       — Нужно было сразу купить, конечно, — качает головой Борис. — Что-то я не подумал.       — Если не хватит, то поедем домой. — Лэйн жмёт плечами. — Не велика потеря, в другой раз можно посмотреть. И…       Но договорить Лэйн не успевает, слышит где-то впереди знакомые голоса, из-за плеча незнакомого мужчины выглядывает, замечая Аню с Мишей и других ребят, с которыми когда-то дружила. Они пока не смотрят, делят ленту квитков — все весёлые, почти не изменившиеся.       — Это твоя Аня? — спрашивает Борис, тоже отвлечённый весельем, и машет, когда та вдруг смотрит в их сторону.       Лэйн втягивает голову в плечи, словно это может помочь стать ей невидимой. Уже представляет, как будут их с Борисом разглядывать, а потом обсуждать — и осуждать наверняка, куда же без этого.       Аня тут же машет в ответ, сжимает запястье Миши и через небольшую толпу пробирается к Лэйн; остальные, к счастью, остаются на месте, только украдкой поглядывают и перешёптываются.       — Привет! — Едва оказавшись рядом, Аня приветливо распахивает объятия, и Лэйн немного неловко обнимает в ответ.       — Добрый вечер! — приветливо отзывается и Борис, протягивает руку, представляется; Миша отвечает таким же рукопожатием.       — А это Миша, — весело говорит Аня, — мой жених.       — В таком случае в следующий раз будем вас двоих в гости ждать. — Борис аккуратно приобнимает Лэйн за плечи, и они делают шаг вместе с очередью.       — А мы вас на свадьбе весной, — кивает Миша. — Правда, дату ещё точную так и не выбрали.       — Если бы знали, — сокрушается тут же Аня, — то и вам бы билеты взяли. На минутку бы раньше заметить.       — Ничего, — наконец вступает в разговор немного расслабившаяся Лэйн, бессознательно гладит пальцы Бориса на своём предплечье, — мы постоим.       — У нас восьмой ряд, — сообщает Аня, — если есть ещё, на него покупайте, а мы в зал пойдём.       Лэйн кивает, про себя думая, что ряд нужен любой, кроме восьмого, и желательно, не седьмой и не девятый, потом сама же на себя раздражённо цокает — стыдно. Борис и Миша нестройным хором говорят, что было приятно познакомиться, и через секунду Лэйн провожает взглядом друзей.       — Что ты у меня сегодня такая, родная? — нежно спрашивает Борис.       — Какая такая?       — Как воробушек под дождём. — Улыбается.       — День какой-то тяжёлый. — Лэйн отмахивается, делает ещё шаг, приближающий к кассе. — Зря я это кино затеяла.       — Ничего не зря, на свадьбу вот приглашение получили.       — Мы пойдём? — удивляется Лэйн, смотрит на Бориса.       — Конечно пойдём. Подарок же даже купили.       Лэйн улыбается и прижимается щекой к его плечу, чувствует поцелуй куда-то в макушку. Все её переживания тут же теряют смысл — именно так по весне тает снег.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      В воскресенье планы не меняют: с самого утра едут на Новодевичье кладбище. Там тихо, только редкие вороны каркают да снег под ногами хрустит.       Борис покупает две охапки красных гвоздик в киоске недалеко у входа, и они вместе с Лэйн неспешно идут к нужному месту по расчищенной аллее. Говорить не хочется — и ни к чему, в молчании сейчас гораздо больше смысла.       Памятник генералу Романову представляет собой бюст с погонами и наградами, установленный на высокий постамент. Рядом могила супруги, там — высокий прямоугольный памятник с фотографией улыбающейся женщины. Обе могилы скрыты невысокий оградой из кованого металла, плиты на земле припорошил снег.       — Подержи, пожалуйста, — просит Борис, отдавая цветы, затем снимает перчатки и аккуратно счищает белые хлопья.       Он был здесь в последний раз перед свадьбой — будто бы просил родительского согласия и одобрения. Постоял тогда молча, гвоздики положив, о своём думал; почему-то решил, что отец бы назвал дураком, за то что выбрал такую молодую девчонку. Сейчас же кажется, что порадовался, ведь хорошо у них с Лэйн всё сложилось.       Борис оборачивается, смотрит на неё, немного растерянную, прижавшую цветы к груди; улыбается уголком губ. Лэйн делает несмелый маленький шаг, отдаёт гвоздики, которые Борис бережно опускает на тёмные плиты, потом кладёт ладонь на его спину, будто доказывая, что тоже здесь.       Так они и стоят какое-то время, ничего не говоря, думая ни о чём и обо всём одновременно. А потом, когда в очередной раз начинает сыпать снег, также медленно, как и пришли, бредут обратно.       — Расскажи мне о них, — просит Лэйн.       — Что тебе рассказать? — мягко спрашивает Борис и подаёт локоть, чтобы Лэйн не поскользнулась.       — Не знаю… что-нибудь. Я же ничего не знаю.       Борис начинает негромко говорить. О том, как его родители познакомились на рождественском вечере ещё при царской России: курсант и гимназистка — как по гарнизонам ездили, не имели ни капли стабильности, только любовь. Как в двадцать четвёртом наконец-то в Москву вернулись, а через год на свет появился он.       — Мама в МГУ преподавала, — говорит Борис, пропуская Лэйн вперёд и придерживая скрипящие ворота. — Отец всю жизнь служил, генерал-лейтенанта получил. Но война… — Он замолкает, открывает дверцу авто и подаёт руку, чтобы помочь сесть.       Лэйн думает, что рассказ на этом окончен, и решает не настаивать и не спрашивать, не бередя чужие раны, однако Борис, устроившись рядом и заведя мотор, продолжает:       — Отец прошёл три войны. — Он опускает стекло, прикуривает, крепко затягивается, после чего выпускает на улицу дым. — Первую, гражданскую, отечественную. В апреле сорок пятого получил ранение и его отправили обратно в Москву. Но он без дела и службы не мог… — Борис замолкает, смотрит, как на лобовое стекло налипает снег. — В начале мая… В начале мая во время осмотра территорий его машина на мине подорвалась, недалеко от города. За пару дней до победы. И я с ним не попрощался и даже не простился; узнал, когда вернулся.       Придвинувшись ближе, Лэйн осторожно переплетает их пальцы. Особенно трагичным чувствуется то, что случайность стала причиной для человека, который наверняка несчётное количество раз смотрел в глаза смерти, но уходил прочь.       — Мне так жаль, Боренька… — шепчет она.       — И мне, родная. — Борис зажимает сигарету губами, гладит Лэйн по щеке, потом снова стискивает пальцами фильтр. — Это несправедливо. И неправильно. Так не должно было быть. Но ничего не исправишь.       Какое-то время он просто молчит и докуривает. Лэйн не трогает, вопросов не задаёт. Она просто рядом, готовая быть для Бориса опорой во всём. Не заменит, конечно, осиротевшему, родных, но однажды обязательно — она верит — его самого отцом сделает.       — Мне кажется, — Борис вновь начинает говорить, когда тянется за второй сигаретой, — мама так и не оправилась. Ещё десять лет с ним прожила. С наград пылинки сдувала, портрет со стола не убирала, форму чистила.       Лэйн ощущает, как слёзы наполняют глаза. Крупные, горькие, они мгновенно через край переходят и бегут по щекам — Лэйн их торопится вытереть, чтобы Борис, смотрящий в окно, не заметил, терпит, носом не шмыгает; не хочет его своим плачем расстраивать и перебивать.       — В новую квартиру не переехала, на даче жила — вместе же строили, чтобы старость там провести. А в последние годы болела.       Он вздыхает и снова молчит, делая за затяжкой затяжку. Потом тушит фильтр, опустив окно сильнее и высунувшись, точно в урну окурком попадает и наконец оборачивается, замечая красные глаза и поджатые губы.       — Ну чего ты, курага? — Борис притягивает Лэйн к себе, обнимает, целует складочку между бровей. — Не плачь. — Осторожно гладит её волосы, уронив шляпку.       — Мне… — шепчет Лэйн дрожащими губами. — Мне… мне так плохо от того, что ты всех потерял. От того, что жизнь… она такая…. Такая несправедливая.       — Теперь у меня есть ты. Моя любимая.       — А у меня ты, Боренька. — Лэйн гладит его по щеке, преданно смотрит в глаза. — Страшно представить, что мы могли бы не встретиться.       — Мы на самом деле всегда рядышком были, — с едва заметной улыбкой произносит Борис, а взгляд Лэйн наполняется непониманием. — Ты с родителями жила на Арбате, а я на Вахтангова до переезда.       — Это же совсем близко! — восклицает Лэйн, даже выпрямляясь от неожиданности. — Пять минут пешком, если не меньше!       — Мне кажется, что мы много раз с тобой виделись, иначе быть не могло. Просто ты тогда малышкой совсем была, вот друг друга и не запомнили.       — А ты — взрослым дяденькой, — поддразнивает Лэйн, обхватывает его лицо ладонями, большими пальцами гладит морщинки; как она любит каждую! — Но другой мне и не нужен.       Борис опять улыбается, глядя на неё — такую светлую девочку, ставшую ему женой. Правду сказал: знал бы в далёком и разрушенном сорок пятом, что такое счастье обретёт, иначе бы жил и смотрел на чужие лица в толпе внимательней.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Дни бегут своим чередом, а весна в доме Романовых расцветает всё сильней. Сбросив оковы тайн и прошлого, они и сами меняются, будто свободу чувствуют, как крылья за спиной растут.       Конец января в МИДе выдаётся напряжённым и сложным, Борис часто задерживается, выматывается, но Лэйн ждёт его каждый вечер, встречает, обнимает крепко, встав на мыски. Она гонит от себя все сомнения, верит ему — одному ему верит.       Четвёртого февраля Лэйн исполняется двадцать три. Проснувшись, первым делом замечает на тумбочке белые розы на длинных стеблях — они как воплощение нежности и красоты. Там же небольшая коробочка с розовой лентой, завязанной в бант.       — С днём рождения, любимая. — Сидящий рядом Борис гладит её по плечу; будто сидел здесь и преданно ждал, когда она наконец-то откроет глаза.       — Боренька! — Первым делом Лэйн спешит за поцелуем, обнимает сильно, тут же оказываясь усаженной на колени, обвивает шею. — Спасибо! Такие цветы красивые!       — Подарок-то посмотри. — Он тепло улыбается, подаёт коробку. — Вдруг не понравится.       — Конечно понравится! — протестует Лэйн, ещё раз целует, продолжая без стеснения седлать его бёдра, а затем тянет за край ленты, распуская бант.       Внутри упаковка с подписями на французском — это духи «Шанель». Лэйн в принципе о подобном мечтать не могла ещё полгода назад, а это уже второй флакон. Она бережно достаёт подарок, открывает, снимает изящный колпачок, наносит немного на запястье, отведя руку в сторону, а затем подносит к лицу Бориса.       — Нравится? — спрашивает она и сама тоже вдыхает приятный аромат.       — Мне всё в тебе нравится, родная.       Борис большими ладонями скользит по её бёдрам и ягодицам, сжимает, ближе толкая, не в силах от такой откровенной близости не возбуждаться, отчего Лэйн ёрзает, ощущая как быстро твердеет у него в районе паха. Через минуту подарок уже убран в сторону, одежда сброшена, и Лэйн медленно двигается, упираясь ладонями в крепкую грудь. Борис в ответ ласкает, целует, повторяет, как она восхитительна, — это всё даже больше, чем просто любовь.       Празднуют вечером скромно, по-домашнему. Приходят родители Лэйн и Аня — одна, Миша болеет ангиной. Ещё в пятницу Люба салаты нарезала, торт испекла, и к вечеру остаётся только приготовить горячее и накрыть в зале стол, поставив в центр вазу с подаренными розами.       Одетая в очередное новое платье, Лэйн порхает бабочкой — совсем не той, какой себя ощущала в самом начале, будто булавкой приколотой к стенке, а свободной и очень счастливой. День для неё, в честь неё, и даже мороз за окнами не такой сильный, а снег красиво кружится в вальсе под музыку из проигрывателя.       Но уже в понедельник всё окрашивается в привычные будни: Борису звонят в пять утра, сообщая, что в восемь нужно быть в Шереметьево, — срочная командировка в ГДР. Сонная Лэйн провожает его у порога, целует, подаёт дипломат, запирает замки, затем печально смотрит в окно, наблюдая, как он садится в служебный автомобиль.       Так проходит неделя — бесконечно длинная и холодная, полная ожидания и привычного отсутствия звонков. Всё, чего Лэйн хочется, скорее увидеть лицо любимое, прижаться к груди, родным запахом до отказа наполнить лёгкие, но может только накинуть вечером на плечи борисов пиджак — за подкладку зацепились запахи табака и одеколона — и читать его заметки на полях книг.       Однако не успевает Борис вернуться, как его отправляют в Свердловск — эта поездка для обоих сложней предыдущей, они помнят, слишком отчётливо помнят, какое горе заглянуло в гости в прошлый раз.       Отказаться нельзя — Борис летит, и Лэйн снова одна, не скучает даже, тоскует, ей без него свет белый не мил. Она не хочет ни в театр с Аней, ни на ужин к родителям, ни прогуляться с Ритой, которая ни с того ни с сего вдруг звонит. Ссылается на дела, работу, занятость — а на деле всё также сидит в одиночестве с надеждой, что получит хоть какую-то весточку.       И Борис действительно звонит — два раза за долгие десять дней. Поздно вечером, измотанный обилием дел, отчётов и встреч. Слышит «люблю» нежным шёпотом и улыбается — зная, что она есть и ждёт, переносить трудности становится легче.       Борис возвращается пятничным утром — рано, часы едва-едва четырёх достигают. Крадётся, стараясь Лэйн не разбудить, быстро душ принимает, смывая с себя перелёт и усталость, забирается под одеяло, прижимаясь к тёплой спине.       — Боренька? — шепчет Лэйн, поворачиваясь, осоловело смотрит в полумрак. — Ты же говорил, что вечером прилетишь.       — Билеты поменял, нет сил быть без тебя. Спи. — Целует макушку и обнимает сильней.       Проснувшись через пару часов, Лэйн понимает, что разлучиться ещё на день, она не сумеет. Потому, осторожно выбравшись из постели, идёт в кабинет и звонит Михаилу Наумовичу, врёт, что температурит, но, вроде, неплохо себя чувствует, просит отгул, чтобы на бюллетень не идти, — начальник разрешает; нечего заразу по издательству разносить.       Любу Лэйн тоже отпускает пораньше, говорит, что прибираться не нужно, чтобы сон Бориса не тревожить. Потом пьёт кофе на кухне тихонько и улыбается: знает, что рядом любимый, и всё сразу возвращается на свои места.       Остаток февраля выдаётся не легче, но хотя бы без долгих разлук. Три раза Бориса отправляют в Ленинград — правда, возвращается он быстро, всегда через сутки. Да и в целом веселее становится: дни увеличиваются, снег тает, солнце чаще выглядывает; зима подходит к концу.       Вместе с природой сильнее расцветает и Лэйн — хотя Борису всегда кажется, куда уж краше. Работа в издательстве ладится — правда, общения с коллегами почти нет, но любые едкие замечания она игнорирует, от Ноа старается держаться подальше, пусть он делает вид, будто ничего не произошло. Как-то даже сама звонит Рите и зовёт на балет — билеты взяла, а Борис улетел, Аня тоже занята оказалась — и выдаётся на удивление замечательный вечер, столько общего у них находится и несчётное количество тем. Но с Борисом ей бы всё равно лучше было.       Лэйн всё чаще заглядывает в свой календарь, почти считает дни до момента, когда истечёт шесть месяцев и они смогут в этот раз осознанно и с желанием попытаться родить малыша. Всё прошедшее время — если не считать одного раза — они с Борисом сохраняли осторожность, и хочется уже, чтобы поскорее отмеренный срок окончился.       Наверстать упущенный поход на «Лебединое озеро» решают на выставке в последний день февраля. Борис старается с делами быстрее расквитаться, чтоб не опаздывать, а тех, как назло, только прибавляется. После обеда звонит Иван Сергеевич, просит на один из заводов съездить и проверить готовность к встрече иностранной делегации — для себя Борис решает, что возвращаться в МИД, наверное, уже не станет, сразу направится домой.       Он выходит из серой министерской громадины и, остановившись на крыльце, закуривает. Смотрит на небо, прищурившись, — оно ещё низкое, но солнце сегодня яркое, и в воздухе отчётливо ощущается, что завтра весна. За затяжкой затяжка — дым наполняет лёгкие, оседая на стенках, а Борис размышляет, чем бы им с Лэйн заняться на выходных. После долгих морозов так сильно хочется выбраться из заточения, побыть ближе к природе.       — Дяденька! — Мальчишка лет десяти подбегает к Борису, бросающему как раз в урну окурок. — Вас там зовут! — И тычет пальцем в сторону.       — Меня? — Борис хмурится, по позвонкам скользит холодок. — Где? Кто?       — Там! — Мальчик снова указывает за угол здания. — Просили передать.       Борис неспешно направляется куда сказано, но внутри всё вопит, волосы дыбом становятся — шестое чувство обостряется до предела. Однако темп он не сбавляет, проходит под арку, осматривается, делает ещё пару шагов, кожей ощущая чьё-то присутствие; не к добру.       «Беги! — подсказывает интуиция. — Это ловушка!»       Борис ощущает, что затылка касается холодный металл.       — Медленно подними руки вверх, — раздаётся сзади приказ, и Борис исполняет, стараясь не делать резких движений; он в положении совершенно не выигрышном. — Сделай пять шагов вперёд.       Беспрекословно слушаясь, Борис идёт. Он узнает этот голос, однако верить не хочет, и предпочёл бы получить выстрел в голову со спины. Чтобы не разочароваться, чтобы осознание величайшего в жизни предательства не омрачило последний день — а он кажется неизбежностью.       — Хочешь устроить дуэль? — спрашивает он, когда останавливается.       — Развернись. — Вместо ответа звучит новый приказ.       Борис, продолжая держать руки поднятыми, исполняет и это, взирая на человека перед собой спокойно, почти со смирением, будто бы всегда подобного ожидал.       — Мне не нужна дуэль, Романов. — Тот продолжает держать под прицелом, крепко сжав рукоять. — Я собираюсь тебя казнить.