Цена свободы

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      — Мне не нужна дуэль, Романов. Я собираюсь тебя казнить.       Борис смотрит смело и прямо, в дуло трофейного «Вальтера», что сам лично вынул из рук немецкого офицера пятнадцать лет назад. «Вальтера», что отдал человеку, которого считал если не другом, то близким товарищем, с кем последнюю горбушку хлеба делил, кого грудью своей закрыл, получив на всю жизнь напоминание в виде глубокого шрама.       Да, судьба развела их давно: почти сразу разошлись в разные стороны, каждый выбрав свой путь. Писем не писали, звонков не делали, встреч не искали, чтобы выпить по рюмке да вспомнить ребят, которых забрала война. Если и виделись, то волей случая, и после встреч таких Борис всегда долго думал о прошлом, желая от него сбежать, — но куда бы ни шёл, себя ты берёшь с собой и ничего не меняется.       Борис никогда не подозревал, что сделал Дмитрию Соколову какое-то зло. Героем себя не считал и не считает, но и плохим человеком не был. Став командиром, уже мог и прикрикнуть за дело, и приказ отдать тот, что не желали слышать, однако всегда старался оставаться на равных.       — Тогда хотя бы приговор зачитай. — Борис пытается говорить спокойно и ровно; он смерти давно не боится, сколько раз в глаза ей, костлявой, смотрел.       Однако сейчас всё иначе — у него есть Лэйн. Нет, моменты их преступно короткого, но счастливого брака не проносятся у Бориса за веками — он с ужасом думает, какая ноша ляжет на хрупкие плечи. Единственную родственницу, Лэйн позовут на опознание — как она такое вынесет? Следом придётся заниматься похоронами — как сможет, такая нежная? Как ей гроб выбирать и костюм, место на кладбище, как будет сидеть одна в кабинете и набирать номер за номером из телефонной книжки, чтобы вести недобрые сообщить?       Радость в текущей ситуации, конечно, вообще не может быть применима, но Борис хотя бы спокоен, что Лэйн знает, где деньги хранятся, что на книжке тоже средства есть; она в курсе, где ключи от дачи и от машины, где все документы лежат, — одним словом, жена настоящая, которой не будет с такими формальностями лишних хлопот.       Ещё Борис успевает подумать, что Лэйн, наверное, через время выйдет замуж — молодая, красивая, видная. Может, за Мальцева даже — чёрт бы с ним, лишь бы счастливой стала. Только счастья ей Борис хочет, а ещё — попрощаться, как любит сказать, в глаза посмотреть, по щеке провести пальцами, запах волос вдохнуть и запах кожи, поцеловать крепко-крепко, чтобы на вечность запомнить.       «И билеты на выставку пропадут», — думает он невпопад, а сердце сжимается от мысли, что Лэйн будет стоять и ждать на крыльце. А он не придёт.       — При-го-вор, — тянет слово нараспев Дмитрий и ухмыляется. — А не заслужил ты, сукин сын, приговора, надо было тебя ещё тогда пристрелить, как собаку.       Борис молчит, продолжая держать руки поднятыми, — знает, что в подобной ситуации ни к чему провокации, нажать на курок — дело секундное. Но и впрямь не может взять в толк, чем провинился и за что должен сейчас расплачиваться.       — Я-то думал, что ты любил её, почти смирился за столько лет. А ты, ты, Романов, паскуда, на другой женился! На другой!       Шестерёнки в мозгу работают, картинка складывается, однако Борис не в силах её, увиденную, осознать. Неужели Соколов сейчас о Нине твердит? Это походит на бред сумасшедшего, но и других предположений нет.       — Ей было двадцать два! Двадцать два! — цедит он сквозь зубы. — И жене твоей двадцать два!       Борис не поправляет, что Лэйн на год старше, продолжает молча слушать, всё ещё не в силах поверить; предпочёл бы сейчас ошибиться.       — Ты специально?! Специально, да, такую выбрал? — Руки Дмитрия подрагивают от злости. — Только ей будет и двадцать пять, и тридцать, а Нине…. Ей уже никогда! Из-за тебя!       — Дима, я просил её уйти вместе с тобой. Просил и приказывал, — Борис всё же говорит, тихо, осторожно, вкрадчиво, — как товарищ и как командир, но она не послушала.       — Как товарищ и командир! — Дмитрий с секунду хохочет, а затем его лицо снова становится непроницаемой маской. — Потому что ты что человек, что командир — дерьмо! Генеральский сынок! Что ты сам в жизни сделал, Романов? Что? Погоны твои, награды, теперь квартиры, машины, должности. Кто ты? Ты никто. Раньше тебе давали всё за отцовское звание, теперь — за Беляева.       — При чём тут Иван Сергеевич? — качает головой Борис, а с остальным не спорит — он и сам всегда считал, что всё у него имеющееся заслужил отец.       — А ты думаешь я не знаю, как он за тебя во все дыры лезет, такого незаменимого? Неприкасаемый ты в МИДе, Романов. — Новый смешок, полный презрения. — Управы на тебя никакой нет.       — Так это ты писал доносы. — Борис криво усмехается. — «Бдительный и неравнодушный гражданин», кажется. Лену-то за что приплетал? Она в чём перед тобой виновата?       — Жадная девка, которая на лёгкую жизнь позарилась. — Дмитрий под ноги сплевывает, а у Бориса руки чешутся, чтобы за такие слова приложить ублюдка лицом о бетон, но тогда точно шансов выжить не останется. — Или, может, ты наивно думаешь, что любит она тебя? А? Правда, думаешь? Кому ты сдался? Что, пару слов сказала, ноги раздвинула и всё?       Борис не выдерживает, инстинктивно подаётся вперед, готовый стереть в порошок, но тут же раздаётся предупредительное:       — Дёрнешься — я тебе мозги вышибу.       Приходится замереть.       — Руки выше!       Борис поднимает.       Дмитрий сейчас походит на дикого зверя: стальные глаза горят лютой ненавистью, тёмные волосы прилипли ко лбу, на висках пульсируют вены, губы почти обескровлены. Он не смотрит — зыркает и уничтожил бы взглядом, если бы мог, но не может и продолжает держать на мушке.       — А она знает, сколько баб через твою койку прошло? Разборчивостью ты не отличаешься. Но вот удивительно, тебе ж и по гостиницам можно тягаться, разве что пальцем пригрозят.       — Откуда… — поражёно начинает Борис, вспоминая тот случай, который и стал поворотным в жизни, приведя в неё Лэйн; сейчас от этого почти что смешно.       — А ты думал, что понравился Жанночке за красивые глазки? — с издёвкой интересуется Дмитрий. — Как бы не так!       Теперь Борису всё становится ещё немного яснее. Дмитрий никогда не называл точного места работы, лишь отмахивался, говоря: «Одно ведомство». Но что если это то самое ведомство, которое заняло место на Лубянской площади? Как ещё Дмитрий мог узнать столько о Лэйн подробностей, слежку себе позволить — теперь сомнений нет, что в доме отдыха был именно он. И Жанна — имя это Борис даже забыл давно за абсолютной ненадобностью — уверившая, что начальник гостиницы её близкий родственник и проблем никаких не возникнет, вполне могла оказаться завербованной чекистами или провинившейся, которая выполняет указания.       Борис вдруг вспоминает про Новый год и Марию — она тоже действует по указке или просто дура?       Спросить он не успевает — да и не сильно хочет по правде — со стороны слышится скрип автомобильных шин, и Дмитрий на одно мгновение оглядывается. Дальше всё происходит за долю секунды, которая кажется целой вечностью: Борис в сторону дёргается, рука Дмитрия невольно дрожит, палец жмёт на курок. Пуля свистит, разрезая воздух, наполняет его острым запахом пороха — удушающим и так сильно напоминающим о войне.       Тело Бориса не слушается, он словно видит себя со стороны: как неестественно выгибается, когда горячий металл, разрывая ткани одежды, входит в живую плоть; как невольно вскрикивает он от острой боли и как алое пятно быстро расползается по белой рубашке — рисунок страха и смерти. Он прижимает к груди ладонь, оседает на землю, коленями ударяясь о холодный асфальт. Краем глаза видит подошвы чужих ботинок, что равнодушно проносятся мимо, а в сознании, ещё не помутнившемся, лишь одно имя — Лэйн.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      День у Лэйн не задаётся с самого утра. На душе скребут кошки, отрывая тревогу, голова раскалывается, перевод очередной книги будто бы выполнен от себя, а не в строгом соответствии с оригинальной задумкой. За полдня Лэйн успевает сто раз пожалеть, что взяла билеты на выставку, — идти куда-то совершенно не хочется, лишь прижаться к Борису и так сидеть.       При мыслях о муже сердце отчего-то болезненно сжимается — и Лэйн невдомёк, почему. Она объясняется перед собой тем, что Борис за последнее время сильно устал — даже вымотался бесконечными командировками и работой, количество которой не уменьшается, а только множится. Она за него волнуется.       На обед Лэйн не идёт, остаётся редактировать перевод — нет аппетита совсем. Она стучит по круглым клавишам печатной машинки, отбивая на удивление ровный ритм, глаза туда-сюда бегают: от оригинала романа к рукописи и обратно.       Когда выглядывает яркое солнце — становится чуть веселей. Оно топит снежные гурьбы, заставляет звенеть капель, обещает, что впереди будет тепло, а завтра наступит весна. Лэйн щурится — лучи через окна пробираются в кабинет, — отвлекается ненадолго, подпирает ладонями щёки и смотрит, как за стёклами спешат по делам прохожие. В кабинет медленно возвращаются коллеги из столовой — рабочий день продолжается.       — Лена! — звучит позади голос Михаила Наумовича, и оборачиваются по инерции все.       — Да? — Лэйн оборачивается тоже и сжимает пальцами спинку стула с такой силой, что белеют костяшки, а внутри разверзает пасть совершенно скверное и леденящее в жилах кровь предчувствие.       — К телефону тебя. — Михаил Наумович говорит непривычно тихо и осторожно, избегает смотреть в глаза. — Из больницы.       Лэйн ахает, резко поднимается — даже голова кружится; озвучивает первое пришедшее в голову:       — Папа?       Михаил Наумович отрицательно качает головой, и Лэйн срывается с места. Бежит в кабинет начальника, уронив по дороге шаль, в которую кутала плечи, хватает там холодную трубку, прижимает её к щеке.       — Алло! Я вас слушаю! Алло!       — Елена Алексеевна Романова? — звучит негромкое.       — Да, да, что случилось? — Руки Лэйн дрожат, и она даже не замечает, что Михаил Наумович тоже вошёл и теперь стоит у порога.       — ЦКБ при МИД беспокоит. Ваш супруг поступил к нам в тяжёлом состоянии и находится в отделении реанимации. В настоящее вре…       Дальше Лэйн ничего не слышит, все звуки сливаются в однообразный гул, а перед глазами очертания предметов плывут и темнеют. Пальцы разжимаются, отчего трубка падает, безвольно повиснув на проводе, сознание стремительно ускользает, и Лэйн медленно заваливается в сторону — не будь рядом Михаила Наумовича, успевающего подхватить, повалилась бы на паркет.       — Воды! — кричит он в открытую дверь. — Воды принесите!       Через пару минут Лэйн, как полотно белая, сидит на стуле, а Тата машет перед ней какой-то рукописью.       — Всё нормально? — спрашивает Михаил Наумович и суетливо ходит рядом. — Нормально?       — Мне нужно… — севшим голосом шепчет Лэйн. — Нужно в больницу… Такси нужно…       — Адрес какой? — Михаил Наумович подходит к столу и достаёт из ящика увесистый справочник.       — Я… не знаю. — Взгляд Лэйн ни на чём не фокусируется, она бессмысленно смотрит вперёд. — Больница МИДа… наверное. Не знаю, не знаю, не знаю! — Она закрывает лицо ладонями и громко всхлипывает, а Тата заботливо гладит по голове.       Михаил Наумович, нашедший адрес довольно быстро, уже крутит телефонный диск, набирая нужный номер, и вызывает машину для поездки на Ленинский проспект.       — С отделом кадров я сам всё решу, поезжай. Ты сама-то доберёшься? — спрашивает затем. — Может, кого-то с тобой отправить?       — Я могу, — вызывается мнущийся всё это время на пороге Ноа.       — Не надо, — произносит Лэйн с неожиданной твёрдостью и неясным для себя ужасом перед возможностью находиться рядом с Ноахимом. — Я сама справлюсь.       Ещё пять минут — и она уже смотрит, как проплывают за автомобильными окнами виды почти весенней Москвы. С силой сжимает ручки сумочки, перекладывая в голове слова, что как удар обухом: «тяжёлое состояние», «реанимация». Представить себе не может, что случилось с Борисом, и жутко за него боится, ведь если больно ему — то и ей тоже, вся душа наизнанку вывернута.       Встречает Лэйн проходная за высокими воротами и тщательная проверка паспорта. Серые стены больницы нависают неприступными стражами, бросают на расчищенные от снега дорожки тень. В длинных коридорах царит полумрак и резкие запахи антисептика, свет гудящих ламп отражается от кафельной плитки. Каждый шаг отдаётся гулким эхом и застревает где-то в области сердца.       У регистрационного окошка сидит женщина в белом халате — строгая, но с лицом сострадательным. Она объясняет, как подняться на третий этаж, в реанимационное отделение, добавляет, что в операционную заходить нельзя, как и разговаривать — только ждать.       — Леночка! — Родной голос слышится за спиной. — Леночка!       Она медленно оборачивается и видит спешащих родителей, но сил задавать вопросы нет, потому стоит, опустив руки и ждёт, когда они подойдут.       — Мне Ваня позвонил, — говорит отец, а мама крепко обнимает и гладит по растрёпанным волосам. — Иван Сергеевич. Как ты, как ты, моя хорошая?       Лэйн лишь хлопает глазами, совершенно не зная, как отвечать, да и собственное состояние не волнует совсем — ей сейчас важен только Борис.       — Соблюдайте тишину, пожалуйста, — напоминает медсестра и постукивает наконечником ручки по столу. — Верхнюю одежду сдайте в гардероб и халаты наденьте.       — Идём, идём. — Алексей Петрович, обхватив за плечи жену и дочь, подталкивает их в нужную сторону.       В отделении реанимации время словно застыло, его разрывает только размеренное пиканье и ровное жужжание аппаратов из закрытых палат. Там холодно и стерильно, изредка проходят врачи, чьи лица спрятаны масками.       — Романова? — наконец один из докторов обращает своё внимание, и Лэйн подскакивает на ноги с твёрдой лавки; родители встают за ней.       — Что случилось? — шепчет она, убиваемая неизвестностью. — Что с Борисом?       — Его доставили с пулевым ранением в область грудной клетки. — Высокий мужчина с выбившимися из-под шапочки седыми прядями, говорит почти буднично. — Повреждено левое лёгкое с развитием гемоторакса.       — Что… что это значит?       — Какие шансы? — спрашивает Алексей Петрович одновременно.       — Гемоторакс, — поясняет доктор терпеливо, — это скопление крови в плевральной полости лёгкого, которое затрудняет дыхание и может привести к удушью. Ситуация серьёзная, но мы уже начали операцию. Шансы на успех высокие, помощь была оказана быстро, оперируют лучшие хирурги страны.       — Состояние? — продолжает Алексей Петрович.       — Пока стабильно тяжёлое.       Сердце Лэйн куда-то падает, перестаёт стучать. Она вся дрожит, как листочек, готовый оторваться от ветки, — отец осторожно обнимает за плечи и привлекает к себе, обменивается с женой тревожными взглядами. В воздухе теперь пахнет не только больницей, но и страхом, безысходностью, едва ощутимо — надеждой.       — Поверьте, мы делаем всё возможное.       — Вещи, — бормочет Лэйн, — нужно привезти для Бориса вещи. Одежду, зубную щётку, бритву… Он каждый день бреется.       — Пока ничего не нужно, — произносит врач.       — Сколько будет длиться операция? — наконец говорит и Галина Николаевна.       — Прогнозировать сложно, но, думаю, не менее трёх часов. Необходимо извлечь пулю и удалить скопившуюся кровь. Прошу извинить, сейчас я должен идти к другим пациентам.       — Вещи, — упрямо повторяет Лэйн. — Как… Как он очнётся, а ничего нет?       Сердца родителей разрываются от вида Лэйн. Она бледная, измученная, с глазами опухшими. Не в силах осознать, что высокие шансы — не гарант успеха, а значит, и никакие вещи могут Борису не понадобиться.       Но за эту просьбу Галина Никоновна цепляется, подхватывает:       — Давайте съездим. Возьмём что нужно. Поедем, Лёша?       — Поедем, конечно. — Алексей Петрович живо кивает, ведёт Лэйн к выходу, продолжая жене поддакивать.       Ноги Лэйн почти что не держат, она идёт, повиснув на отцовских руках. Безвольно поддаётся, когда ей мама на плечи одевает пальто, стянув халат перед этим, когда на заднее сиденье машины усаживают.       Лишь через время Лэйн понимает, что едут они не на Котельническую набережную, а к Арбату, — тогда с неожиданно пробудившейся силой протестует, вперёд высунувшись:       — Мне нужно домой!       — Тебе нужно отдохнуть, Леночка. — Галина Николаевна оборачивается и нежно гладит её по щеке. — А потом мы всё сделаем и привезём.       — Мне нужно домой! — громче повторяет Лэйн. — Взять вещи и вернуться в больницу!       — Не спорь, Лена, не спорь. — Алексей Петрович говорить строго сейчас не может, пусть и пытается. — Мама правильно всё сказала, на тебе лица нет.       — Нет, не правильно! Я вас всегда слушала! А сейчас не буду! Ты хотел, чтобы я замуж за него вышла, ты хотел! Я вышла и теперь хочу к мужу, а не отдыхать!       — Леночка… — делает осторожную попытку Галина Николаевна, но Лэйн от её руки отшатывается, как от огня.       — Если вы не можете отвезти меня домой, то здесь высадите, я сама доберусь.       Чертыхнувшись, Алексей Петрович притормаживает и разворачивается, устремляя серый «Москвич» в противоположную сторону, и очень скоро все вместе поднимаются на двенадцатый этаж высотки у Москвы-реки.       В прихожую сразу же выглядывает Люба, которая ещё не успела уйти, вежливо здоровается, но понимает, что что-то не так — с лиц всех троих краска сошла.       — Чаю… чаю сделайте, Люба, — просит Лэйн, бросая пальто на банкетку. — Я пока… пока соберу.       — Случилось что? — шепчет Люба, догадываясь, что перед ней родители хозяйки.       — Борис в больнице, — отвечает Алексей Петрович. — Вы нам лучше валерьяночки накапайте. Побольше.       — Леночка, подожди, я тебе помогу. — Галина Николаевна спешит по длинному коридору.       — Что брать, мама? — Лэйн уже стоит на стуле, вытягивая с антресоли сумку, которую зацепила за ручки.       — Мыло, щётку, пасту, полотенце… — начинает перечислять та.       Лэйн спрыгивает на пол, открывает створку, послушно достаёт пару махровых полотенец. Там же берёт пижаму, новый халат — ей невыносимо от мысли, что Борис будет носить казённое. Вытягивает ящик комода, собирает бельё, носовые платки, аккуратно всё погружает в недра сумки.       — Тапочки, — бормочет себе под нос, по сторонам оглядываясь, — тапочки ещё нужны.       — Нужны, моя хорошая, нужны. — Галина Николаевна заправляет ей за ухо прядку. — Скажи мне, где взять, я найду.       — Я сама. Лучше попроси у Любы кружку. А еда нужна? Я когда в больнице лежала, вы мне приносили что-то…       — С этим я разберусь. Иди, собирай остальное.       — Чай пусть в термос нальёт! — кричит Лэйн вдогонку и устало садится на кровать. — Или компот!       Ей нужна минутка на передышку. Она не замечает слёз, что бегут по щекам, закрывая обзор, не различает шёпоты с кухни: там отец рассказывает Любе, что стряслось, и та причитает, жалея и Бориса Владимировича и его бедняжку жену.       Но вместе с тем Лэйн знает, что должна держаться — иначе кто о Борисе позаботится? Если сидеть и горевать, то толку не будет, потому она решительно поднимается, капли солёные растирает и направляется в ванную: мыло, бритва, помазок, крем и лосьон, расчёска — в прихожей захватывает тапочки.       — Выпей-ка, — протягивает стакан Галина Николаевна, которая уже вернулась из кухни.       Дрожащими пальцами Лэйн сжимает стекло и, не чувствуя резкого вкуса капель, в пару глотков содержимое проглатывает.       — Умница. Всё взяла? Может, приляжешь ненадолго?       Лэйн отрицательно качает головой, проверяет сумку и застёгивает.       — Поехали. — Она хватается за ручки, но Галина Николаевна перехватывает их сама и несёт к выходу.       — Лёша! Мы готовы!       И они покидают квартиру, которая для Лэйн теперь единственный дом.       Когда возвращаются обратно в больницу, операция ещё продолжается — это сообщает всё тот же доктор, остановившийся на секунду. Никого, кроме них, в коридоре нет, и Лэйн опускается на одну из лавочек, прижимается затылком к стене. Отец садится рядом, увлекает в объятия, бережно гладит плечо, мама — занимает место напротив.       Галина Николаевна сама рыдать готова от того, как тревожится за свою девочку, которая ещё вчера была такой маленькой. Смотрит на неё, снова беззвучно плачущую, и винит себя, что тогда настояли на замужестве — не знала бы она сейчас этого страха и этой боли.       Леночка родилась совсем слабой и крошечной, и акушерка с ледяным безразличием сказала, что шансов у ребёнка особых нет. Как тогда от ужаса не обезумела, Галина не знает, но она ни на секунду не сомневалась, что её дочка обязательно будет жить. Боли душевной нагоняли ещё и мысли о том, что муж уже однажды потерял родных и любимых — ещё раз такое ему пережить нельзя.       Лена, конечно, справилась и совсем скоро радовала родителей первой улыбкой. Она всегда была тихой, покорной, одним словом — хорошей девочкой, которую даже журить было не за что; как котёнок, ласковый и открытый миру.       Потом случилась война. Галину с дочерью в самом начале эвакуировали в Куйбышев, Алексей остался в ополчении. Он много писал для фронтовиков и о простом народе, переживающем тяготы, трудился на благо военной мощи страны, но на передовой не был — Союз сохранял научный потенциал.       Письма тогда были редкие, скомканные, разлука затянулась на годы. Голод, холод и страх — вот, кто соседствовал в Куйбышеве. Галина молилась, как была ещё в детстве научена, и отчаянно свою малышку берегла, отдавая ей последний кусок чёрствого хлеба, лишь бы выжила. Но одновременно с этим Леночка стала как символ надежды — пока есть она, рисует угольками рядышком, не тает смысл жить и во что-то верить.       Росла Леночка в ожидании встречи с отцом — это было её главным вечерним занятием, слушать, как мама о нём рассказывает, будто сказку. По его письмам училась читать, даже сама одно написала — то было в апреле сорок пятого, как предвестник скорой Победы.       Наверное, именно война и разлука показали Галине всю глубину чувств к супругу. Как ждала она встречи, как в мутное окошко его на перроне выглядывала, как снимал он их с Леной со ступеней поезда и со слезами на глазах кружил. Постаревший, немного осунувшийся, но счастливый от того, что война проклятая закончилась и теперь он снова рядом со своими девочками. Несмотря на трудное время, встретил с цветами, а дома ждал скромный ужин, чистота, кровать для дочери в её комнате — когда уезжали, она ещё спала в детской кроватке.       Говоря недавно, что всегда жил ради Лены, Алексей Петрович не преувеличивал: он действительно души в ней не чаял, праздники сам выдумывал, чтобы лишний раз порадовать. Книжки ей читал перед сном, исполнял все желания — Галина до того не знала, насколько сильной бывает любовь отца к своей дочери.       Она вдруг вспоминает, как однажды одна глупая девочка во дворе подговорила таких же дурочек дразнить Леночку: мол, не папа у тебя, а дедушка. Лена не растерялась, сказала, что у неё хотя бы мама, а не баба Яга, как у некоторых, и толкнула главную обидчицу в песочницу, отчего та рассекла локоть. Ей тогда было лет десять всего, и виноватой, кажется, она себя ни разу не чувствовала и извиняться не стала, хотя мать той девочки хай подняла на весь этаж, примчавшись к Орловым домой. Но и они, не лыком шитые, тоже посоветовали дамочке детей манерам учить и выставили за порог.       «Ох и кричал на неё тогда Лёша, — думает Галина, глядя, как сейчас Леночка, сморенная страхом и неизвестностью, задремала на отцовском плече под его пиджаком. — Единственный в жизни раз грозился выпороть и язык на сковородке прижечь. А она ни в какую — так и не сказала, что поступила неправильно».       Однако потом, уже поздно вечером, когда страсти улеглись, Алексей Петрович сказал, что это даже хорошо, что их тихоня такая на самом деле, ни себя, ни родных в обиду не даст. И сейчас он обнимает свою Еленушку сильнее, получше в свою одежду кутает — всё равно она для него ребёнок, пусть давно уже выросла и сама стала женой.       Разве могли они свою принцессу выдать за кого-то, кто и половины того, что всегда имела не даст? Того, кто рассуждает о высоком, каких-то идеалах, нереальных ценностях, а у самого за душой ни гроша. Не говорит: «Я хочу жениться на ней, как университет окончим, семью создать», — а твердит про заграницу и как там хорошо, хотя сам ни разу не бывал.       Борис же сразу показался человеком надёжным, серьёзным, с прозрачными намерениями. Никаких вокруг да около — всё честно и прямо. Без гуляний, длиною в годы, — ох, сколько переживала Галина, что Лена с Яном этим глупостей натворит. И до сих пор им с Алексеем до конца не ясно, почему она так быстро приняла предложение о замужестве — а она ни разу на их вопросы по этому поводу не ответила; но спустя время всё улеглось, и счастливой она рядом с Борисом выглядит по-настоящему.       Отчего-то сейчас Галине вспоминается, как это было: Лена зашла к ним на кухню, остановилась, теребя юбку платья, закусила губу.       «Я согласна», — это прозвучало так тихо, что едва удалось разобрать.       Лена попросила номер Бориса, сама позвонила ему следующим вечером — Галина, притаившись в коридоре, пыталась услышать, о чём говорят. Беседа вышла короткой, негромкой, в тот же разговор они определились с датой, когда свадьбу сыграют, — Лена сразу же обозначила, что не будет праздника.       Недели до свадьбы дались Галине сложно — но Леночке, конечно, ещё хуже. Она ходила по квартире серой тенью, утратив яркость и радость. Не стало прогулок с Аней и долгих телефонных бесед, имя Мальцева стёрлось совсем — но последнее только радовало. Глядя на увядание собственной дочери, Галина столько раз думала, насколько это всё правильно. Она знала, что настой Лена на своём, Алексей бы согласился и на брак с Мальцевым, куда бы делся — но она как всегда безропотно послушала их мнения.       Вспоминается и последний день рождения Лены — какой счастливой она была. Как по квартире порхала, нарядная и весёлая, с каким обожанием Борис за каждым шагом её следил и как она на него смотрела. Материнское сердце радовалось, что так быстро к ним любовь пришла.       Однако чем сильнее чувства, тем больнее в таких ситуациях, как сейчас. За чужого и нелюбимого не станешь тревожиться, Лена же, кажется, вместо него бы под пулю бросилась.       Как бы цинично это ни было, но Галина размышляет сейчас и о том, что, наверное, хорошо, что у них пока не сложилось с детьми. Будь иначе — всё стало бы гораздо сложнее и рискованнее, да и если уж совершенно честно, не выживи Борис — одной Лене будет легче жизнь дальше строить. Нет, Галина зятя не хоронит и желает только здоровья и счастья, но дочке его хочет сильней.       В коридоре снова появляется доктор — но другой, постарше, с лицом усталым. Лэйн сразу же дремоту сбрасывает, подрывается с места, надеясь на новости — однако тех пока нет.       — Часы для посещений заканчиваются, — говорит он, — может остаться кто-то один, остальных попрошу покинуть больницу и вернуться завтра утром.       — Я останусь, — решает Алексей Петрович. — Вы езжайте домой, отдохните, если станет что-то известно, то я позвоню.       Лэйн отрицательно качает головой, глаза горят решимостью.       — Я. Никуда. Не. Уйду. — Она отрезает по слову. — Нет.       И спорить не имеет смысла — Лэйн остаётся одна в звенящей коридорной тишине.       Медленно бредёт к окну, смотрит на тёмное небо — там сегодня ни звёздочки, только тучи, что скрыли собою всё. Она бы за Бориса жизнь свою отдала, душу на него выменяла, без него ничего уже не нужно на свете.       — Бог, — одними губами, беззвучно произносит Лэйн, продолжая смотреть в поздний вечер, — я не знаю, есть ты или нет, ты или не ты отнял у меня ребёнка… но его… его не забирай. Не забирай, пожалуйста… или забирай и меня, потому что без него я не вынесу…       Горячие слёзы бегут по щекам.       — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — так молится Лэйн.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Борис открывает глаза — резко и быстро, с острой болью под веками, которая расползается в разные стороны. И болью этой в какой-то момент всё пронзает: она кипит, бурлит, звенит и пульсирует, она подобна огромному камню, что давит сразу везде.       Однако Борис не кричит, он онемел, не двигается, лишь чувствует, что под ногами мокро, — там река, ледяная и мелководная. Она быстро бежит сразу во все стороны, плескается, и он делает нерешительный шаг, поднимая босую ногу — но парадокс, штатнина внизу абсолютно суха.       — Пап! — звучит звонкое. — Папа! Папа! Пап!       Голос Борису незнаком, однако кажется каким-то родным — но не его собственным.       — Пап! — повторяется. — Пап, ты лук обещал! Сделаешь?!       — Нет, Борис! — Ещё один голос, женский, знакомый. — Я не пойду!       «Нина?!» — Глаза Бориса расширяются, он наконец отмирает, озирается, ища её.       — Я здесь останусь! — Снова она.       — Боренька, ты скоро себя этой работой измучаешь… — Это раздаётся с другой стороны; мама. — Посмотри хоть в зеркало, кроме глаз да носа ничего не осталось… Прекращай! И вообще, жениться тебе пора — сколько можно-то?       — Мама! — Он находит в себе силы сказать. — Мама! Где ты?!       — Свидимся ещё, сынок! — Отец; в последний раз прощаясь, он говорил ровно так же, правда, больше они так и не встретились. — Ты помни, главное, что горжусь тобой; и только трусости тебе не прощу.       — Папа! — Борис резко оборачивается, но видит перед собой лишь сизый туман, такой по утру над водой обычно стелится; густой, непроглядный, холодный и липкий.       — Папа! Ну где же ты, папа?! — вновь звучит детский голос. — Я всё для лука нашёл, ты обещал!       И в этот раз среди дымки показывается силуэт: мальчишка, ему четыре, а может пять, держит палку изогнутую и тетиву. Волосы пшеничные растрёпаны, глаза огромные, ясно-синие, носик вздёрнутый, как раз как у Лэйн.             — Лэйн! — кричит Борис, начиная крутиться в разные стороны. — Лэйн, любимая! Лэйн, где же ты?!       — Вот же я, Борис, — только говорит это Нина, — вот она я, твоя любимая.       — Лэйн! — продолжает кричать. — Где ты, Лэйн?!       Внутри сразу становится пусто — потерял её, нет нигде. А из тумана тем временем остальные выходят: родители, Нина; всё тот же мальчишка вперёд других выбегает. Они зовут его, что-то говорят, просят, но среди них — нет её.       — Лэйн! Лэйн! Лэйн!       А в ответ ему вторят:       — Пап!       — Борис!       — Сынок!       — Лэйн! — Голос хрипит. — Лэйн!       Борис её не видит, не слышит — но чувствует. Пальцы, тонкие и холодные, смыкаются на его запястьях и тянут куда-то назад. С силой, с отчаянием, ногтями в кожу впиваясь, будто вены вспороть готовые. Лэйн продолжает молчать — только тянет, хватается теперь за талию, а руки соскальзывают, цепляется за пояс брюк и рубашку, сколько сил есть — тянет.       — Лэйн, посмотри, — говорит ей Борис. — Там мама и папа. Пойдём, я тебя познакомлю. Пойдём, любимая. Мама! Это моя Леночка! Ты всё твердила, что мне жениться надо, вот она — моя девочка, вот моя родная. Посмотри, посмотри, какая она у меня хорошая и красивая!       Лэйн продолжает пытаться его увести.       — Там сынок наш, Лэйн. Ты видела? Мы не потеряли его, вот же он, наш мальчишка. Почему мы комнату ему не переклеили, Леночка? У него же обои выцвели, и кроватку ему не купили — как так?       — Ты лук обещал… — разносится сразу отовсюду. — Ты обещал!..       — Пойдём, на него посмотришь. И имя не выбрали… Мишка. Мишутка. Мишуткой давай назовём. Тебе нравится? Нравится, радость моя?       Борис не может понять, почему Лэйн не отвечает. Поворачивается к ней, видит слёзы: крупные, горькие, по щекам быстро катятся. Она что-то шепчет одними губами, и продолжает делать попытки утянуть его за собой. Но почему, если здесь родители и их малыш? Даже Нина — Борис хочет попросить у неё прощения, ведь не сберёг когда-то, а после смог отпустить и полюбить другую. Виноват.       — Лэйн, милая, ты не хочешь остаться? Не хочешь остаться со мной?.. Мишутка лук просит, надо сделать, я обещал.       Она опять хватает его за руки и прочь кидается, и Борис, не сопротивляясь, вторит быстрым шагам. Он оглядывается, слышит, как звать его продолжают, и с каждым мгновением всё больней и больней, но Лэйн уводит его, молчаливая и какая-то невероятно сильная. Впереди яркий свет, чужие голоса непонятные и звуки — Борис хочет вернуться назад, ведь его ждут, и он лук обещал.       Становится темно — Борис на секунду зажмуривается, а затем открывает веки, и глаза жжёт яркий свет, а тело пронзает острая боль — от неё в ушах звенит, а вокруг пляшут белые пятна.       — Очнулся. — Раздается очень близко и слишком громко. — Тихо, не двигайся. Вот она, пуля твоя, достал.       — Лен… Лен… Леночка… — в полубреду бормочет Борис. — Жена моя… моя… где…       — В коридоре твоя жена, не двигайся. Анестезиолога! Вколоть ещё! Сейчас будем шить.       — Пусть сына… сына проверит.       — Она уже проверила, не шевелись.       — Он лук просит… я сделаю.       — Сделаешь, сделаешь.       — Эх, — вздыхает стоящая рядом девушка, подавая инструмент, — даже на пороге смерти о жене и сыне думает.       — Будет и на твоей улице праздник, Клавка. Лучше вот тут держи…       Борис опять отключается, проваливаясь в холод и темноту, но там есть одна крошечная звёздочка, которая подсвечивает ему едва различимый во мраке путь.