Цена свободы

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Прислонившись лопатками к кирпичной проходной стене, Борис курит. Сначала одну, следом — достаёт из портсигара вторую, чтобы опять дразнить лёгкие неприятными ощущениями. Не сказать, что нервничает, однако табак сейчас сродни необходимости, по привычке — время занять.       Уже поздно, белые ночи закончились, и сумерки, что ещё недавно сбившись в клубы кружили над городом, обратились тьмой — только пара фонарей привлекает мошек на яркий свет. Улица пуста, и время, кажется, замерло.       Борис всё продумал и рассчитал: ещё утром из таксофона позвонил на Кировский завод, представившись сотрудником компетентных органов; поставил задачу задержать Мальцева до определённого времени, нагрузив заданиями, — тот с момента переезда работает переводчиком технической документации. Теперь остаётся лишь ждать — Борис крутит колёсико зажигалки, и огонь, подрагивая, на секунду освещает его лицо с бровями, сведёнными к переносице.       Он стоит под аркой недалеко от проходной — знает, что это кратчайший путь до остановки, откуда можно доехать до дома, где обосновались Мальцевы. Борис вообще много об их жизни — унылой, возможно даже лучше сказать убогой — узнал. Да, та далеко не сладкая и без того, но и просто забыть о попытке влезть в их с Лэйн семью Борис не в силах. К тому же не привык, что его не понимают с первого раза — а тут уж не поняли даже с двух.       Наконец от заводских ворот отделяется человек. Он идёт быстро, размашистым шагом и сунув руки в карманы мешковатых брюк. Спина сгорблена, губы сжаты в тонкую линию — усталостью сквозит издалека. Усталостью не дневной, после тяжёлых часов работы — глубокой, отпечатавшейся на самых костях.       Борис тушит сигарету о стену и терпеливо ждёт, продолжая оставаться незамеченным — мало ли чего он здесь стоит. Он проводит мыском дорогой туфли по земле, считает про себя, а затем, стоит человеку приблизиться, окликает его:       — Мальцев!       Ян поднимает голову, устремляя взгляд на звук, а Борис выходит из тени, непроизвольно сжав кулаки. Его выводит из себя один только вид, осознание, что когда-то он, этот мерзкий слизень, имел возможность прикасаться к Лэйн — его Лэйн! — он её обнимал и целовал и обладал всеми шансами стать кем-то большим.       — Я тебя предупреждал? — Борис подходит ещё ближе. — Я тебя предупреждал, сукин ты сын?       В ответ Ян глядит исподлобья, но молчит. И тогда Борис бьёт — одним резким ударом, прямиком в челюсть, наблюдая, как голова Яна на секунду запрокидывается, а сам он пошатывается, но остаётся на ногах.       Ян сплёвывает вязкую, солоноватую слюну на асфальт и медленно вытирает рот тыльной стороной ладони, на которой отпечатались чернила и пыль от бумаг. Его глаза наполняются не испугом, а той самой тупой злобой зверя, которому терять больше нечего — он уже давно всё потерял. Из-за глупости или трусости, из-за того, что не смог противостоять тому, кто сильнее. Но сильнее ли в действительности?..       — Сказать, куда затолкать предупреждения? — хрипит Ян и внезапно, без замаха, бросается вперёд, чуть наклонившись, чтобы попытаться сбить противника с ног.       Борис успевает уклониться, но инерция чужого тела сносит его, толкает к стене. Они сцепляются, как два злобных пса, не знающих ничего о пощаде. Ян бьёт наотмашь, наугад, но Борис действует иначе — расчётливо, жёстко. Он перехватывает руку Яна, выкручивает до хруста, и наносит короткий удар под дых, толкает в грудь.       Воздух со свистом выходит из лёгких Яна — он оседает, бесполезно пытаясь найти точку опоры, за секунду до падения успевает зацепить рубашку Бориса и тянет его за собой. Они двое с грохотом валятся на землю в дорожную пыль, и Ян ударяет куда-то в лицо, чем раздувает костёр злобы и ненависти сильней.       Борис быстрее и ловче — его тело помнит военную подготовку, словно та была только вчера, и ледяная ярость кипит в нём уже давно. Он перекатывается, подминая Яна под себя, придавливает его грудь своим весом и коленями вжимает руки соперника в грязный асфальт.       — Ты думал, я не узнаю? — Борис рычит это, наклонившись. — Ты, ублюдок, думал, что я ничего не узнаю?!       Костяшки его пальцев снова встречаются со скулой Яна, и этот хруст кажется неестественно громким в тишине подворотни. Ободок обручального кольца врезается в кожу.       — Она не твоя собственность! — хрипит Ян, а его голова мотается по земле, он пытается вырваться, извивается всем телом, чтобы скинуть гранитную глыбу.       Ещё один удар — в этот раз в зубы. Борис чувствует, как кожа на его собственных пальцах лопается, но боли нет, есть только бешеная, пульсирующая в висках потребность уничтожить напоминание о любом прошлом Лэйн.       — Она. Моя. Жена, — чеканит Борис, и каждый слог вбивает новым ударом в распухающее лицо Яна. — Забудь её! Не смей о ней даже думать! Я тебя уничтожу!       Борис умеет убивать — без сожалений и раздумий убивать тех, кто посягнул на святое, пусть сам в бога никогда не верил. Лэйн для него теперь — высшее божество.       Ян продолжает судорожно дёргаться, заполняя пространство под аркой тяжёлым, клокочущим дыханием. Его лицо кровит, глаза заплыли, но в них всё ещё тлеет жгучая ненависть — она не даёт ему сдаться и опустить веки.       Борис заносит кулак для последнего, возможно даже решающего удара, но внезапно останавливается. Он видит, как в свете фонаря блестит кровь — его и чужая, смешавшаяся на рукаве белой сорочки. Дикое, первобытное торжество сменяется внезапной брезгливостью.       — Тебе сегодня повезло, ублюдок, — рычит Борис, наклонившись, надавливает на щёки Яна пальцами с двух сторон, — твоя семья не заслужила труп. Но кто знает, какое у меня будет настроение, если ты попробуешь ещё раз подойти к моей жене.       Он резко поднимается, тяжело дыша. Не заботится о серой грязи на коленях брюк и багрянце на некогда кипенно-белой рубашке. Смахивает со лба влажные растрёпанные волосы, пинает ногу Яна, который завалился на бок и стонет, кашляя и сплёвывая кровь.       — А сейчас я поеду домой. — Борис достаёт из кармана платок, вытирает руки, словно это имеет хоть какой-то смысл. — К ней домой. И буду надеяться, что твоё имя больше никогда не услышу.       — Я напишу на тебя заявление… — сипит Ян. — Думаешь, тебе всё можно? — Из-за рёбер вырывается новый приступ кашля. — Как бы не так…       — Попробуй, — усмехается Борис и теперь чувствует, что у него разбита губа. — Моё уже написано. Как думаешь, кому поверят охотнее?

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Лэйн невидящим взглядом сверлит желтоватую страницу книги, не находя в ней ни одной буквы вот уже который час. Время позднее, Бориса всё нет — и это не в первый раз, конечно, однако сейчас нечто недоброе будто червь точит её изнутри. Она потирает глаза, налитые усталостью, потом тянется к чашке, чтобы сделать глоток, но, поднеся ту к губам, понимает, что чай закончился. Вздыхает и ставит обратно на блюдце с золотистой каймой.       В этот момент раздаётся характерный — и спасающий от гула волнений — щелчок дверного замка, и Лэйн подскакивает с места так резко и быстро, что с грохотом роняет стул; она чертыхается, поднимает.       — Лэйн? — звучит из прихожей обеспокоенное. — С тобой всё хорошо?       — Да! — выдыхает Лэйн, вырвавшись из спальни. — Я за тебя трево… Борис! — Она громко ахает и непроизвольно отступает назад, когда Борис, заперев дверь, оборачивается.       Возвращаясь домой, Борис сильно надеялся, что Лэйн будет спать и не увидит его, однако знал, что такого не случится. Лэйн редко когда его не дожидается — почти всегда сидит до последнего, накинув поверх сорочки пеньюар или шаль, как сейчас. Светлые короткие пряди обрамляют её лицо, огромные глаза распахнуты из-за ужаса — и она, такая светлая, чистая, полная противоположность ему самому: перепачканному в грязь и кровь.       — Боренька!       Оцепенение спадает, Лэйн бегом минует расстояние коридора, дрожащими пальцами тянется к разбитой губе, но не трогает, чтобы не навредить.       — Что… что произошло?       — Ничего серьёзного. — Борис старается говорить беззаботно, бросая пиджак на вешалку, однако адреналин из крови улетучился, и раны начинают неприятно ныть. — Сейчас умоюсь и приду к тебе, родная.       Он направляется к ванной, и Лэйн не отстаёт, успевая заметить и сбитые в кровь костяшки. Внутри всё холодеет и замирает, подсознание рисует самое мрачное, самое жуткое, но во рту всё пересыхает, и Лэйн не в силах спросить. Впрочем, она знает ответ — разве нет? Она рассказала про встречу с Яном, и Борис решил отомстить и защитить её, проучить за злые слова.       Небольшую комнату, выложенную светлым кафелем, наполняет шум воды. Борис подставляет под струю ладони, и та мгновенно становится алой, утекая в слив. Лэйн, словно завороженная, наблюдает за этим, прислонившись к дверному косяку. Ей страшно — не быть рядом с Борисом, а из-за того, что он сделал нечто такое, что может разрушить его жизнь. По её вине.       — Нужно это снять. — Лэйн несмело касается грязного рукава рубашки. — Она вся в крови. Застирать. И обработать раны.       — Я могу сам, — натянуто улыбается Борис, расстёгивая пуговицы. — Иди в постель, милая.       Ему хочется коснуться своего ангела — ощутить её свет и тепло, но тогда запятнает; позже, у них ещё много времени.       — Борис… — шепчет Лэйн. — Боренька…       Её руки мягко подталкивают его к краю глубокой ванны, заставляя присесть на бортик. Тонкие, продолжающие подрагивать пальцы освобождают петли, затем сдвигают испорченную вещь вниз с плеч, обнажая шрамы.       — Сиди. — Лэйн становится чуть смелее и расторопнее, бросает мешающую шаль на стиральную машину в стороне, достаёт аптечку, а из неё — вату и перекись.       Коснувшись подбородка Бориса, она запрокидывает его голову, отсматривает губу, негромко цокнув, — место сильно опухло, кровь запеклась.       — Будет больно, — предупреждает на всякий случай, — терпи.       И Борис морщится, когда перекись на ране шипит и щиплет. Но этот дискомфорт явно стоит её нежной заботы и принятия, её осторожных касаний тонкими прохладными пальцами.       Лэйн действует сосредоточенно и в тишине. Закончив с лицом, приступает к сбитым костяшкам. На языке вертится вопрос, который страшно задать, но и промолчать Лэйн не может; спрашивает, когда уже убирает гору ставшей красноватой ваты в сторону. В голове к этому моменту набатом стучит то, что Борис сказал пару дней назад:       «Убью за тебя, если потребуется».       — Боря…       — М? — Он в это время принимается расстёгивать ремень брюк, чтобы смыть с себя сегодняшний день.       — Ты же… — С каждым произносимым звуком голос Лэйн всё тише. — Ты же… ты никого не убил?       Борис замирает и смотрит ей в глаза — в них снова страх. Она жаждет ответа и боится его одновременно.       — Нет, конечно, нет, любимая. — Борис проводит подушечками пальцев по её щеке, и не слышит, а чувствует облегчённый выдох. — Все живы. Тебе нечего бояться.       Слабо кивнув, Лэйн делает маленький шаг вперёд, отказавшись между бёдер Бориса, обвивает его за шею, прислонившись лбом ко лбу.       — Я тебя люблю, Борис. — Снова шёпотом. — Я очень тебя люблю.       — Я никому не позволю тебя обидеть, Лэйн. Никому.       — Знаю, — тихо отвечает она, а через мгновение берётся за йод. — Сейчас снова будет неприятно.       Запах обоим напоминает о больницах, и Лэйн старается справиться побыстрее, но касается всё равно аккуратно, чтобы не причинить Борису дополнительную боль. Он сжимает зубы крепче, терпит, не отстраняется, и в любом случае знает, что нанёс Мальцеву куда больший вред. Теперь остаётся надеяться, что в этот раз тот внемлет наконец-то предупреждениям и прекратит нелепые попытки влезать в чужую жизнь.       — Потерпи, родной. Ещё совсем немного. — Лэйн говорит ласково, двигаясь уже по тыльной стороне ладони. — Любимый мой, потерпи.       Лэйн уже почти заканчивает, когда Борис вдруг перехватывает её запястье. От неожиданности даже разжимает пальцы, отчего вата падает на пол, но двое на это не реагируют. Борис сжимает её руку не только лишь властно — надёжно. Он медленно поднимается с края ванны, встаёт в полный рост, возвышаясь теперь над Лэйн, заполняя собой всё пространство.       — Скажи это ещё раз, — просит Борис, наклонившись немного, и его дыхание, горячее и прерывистое, обжигает край уха.       — Лю… Любимый? — неуверенно переспрашивает Лэйн, задрав подбородок, чтобы смотреть в потемневшие глаза. — Повторить, что люблю тебя? Люблю. Больше жизни.       Борис подаётся вперед, накрывая её губы поцелуем собственническим, жадным, в котором ещё чувствуется привкус крови и ярости. Лэйн от его напора сразу всхлипывает, отвечая с той же отчаянной силой, запускает пальцы в спутанные волосы.       Пол под ногами кажется слишком зыбким — как пустынный песок. Лэйн чувствует лишь сильные руки Бориса, что подхватывают её под бёдра, легко отрывая от кафеля, и она инстинктивно обхватывает его, скрещивая лодыжки за спиной.       — Моя, — констатирует Борис коротко, в следующее мгновение усаживая Лэйн на широкий край умывальника, успев перед этим задрать подол сорочки.       Контраст холодного фаянса и тепла собственной обнажённой кожи заставляет Лэйн вздрогнуть и выгнуться навстречу. Борис вжимается в неё, заполняя собой пространство между коленями, снова целует, а его руки, недавно сжимавшиеся в кулаки, теперь с удивительной осторожностью оглаживают любимое лицо.       Сердца стучат громко о рёбра — две птицы в клетках, они стремятся друг к другу.       Фантомная тяжесть ударов растворяется и исчезает, под пальцами Бориса теперь только нежная кожа — и он скользит ниже, переходя на шёлк, поддевает бретели, обнажает Лэйн.       Сейчас она не смущается своей наготы — напротив, склоняет в сторону голову, открывая шею, приглашая её целовать. Лэйн знает, как на Бориса действует, любит его голодный взгляд. Она с наслаждением и удовольствием принимает и носит бельё, что он привозит из командировок — тонкое и изящное, куда откровеннее того, к какому привыкла за жизнь. Теперь на ней именно такое — невесомое белоснежное кружево, которое, впрочем, задерживается на бёдрах недолго.       — Люблю, — настойчивее повторяет Лэйн, притягивает Бориса к себе близко настолько, что ощущает через ткань его возбуждение, целует, кончиком языка пробираясь в его рот.       Сегодня ей хочется быть такой, какой ещё не была — раздетой настолько, насколько возможно, до самых тёмных и откровенных глубин души. Выходя замуж с холодным расчётом, Лэйн не могла и подумать, что возжелает однажды мужа всем естеством.       Кто-то, возможно, испугался бы той части натуры, что готова нанести обидчику явно весомый удар, но Лэйн сейчас ощущает лишь защищённость и желает отдаться Борису целиком. Она не решается расстегнуть его брюки, но бесстыдно трётся о пах, взмолилась бы, чтобы её наконец-то взял, — но не может прервать поцелуй.       Борис чувствует, как с каждым разом её тело напрягается всё сильнее, как кожа теперь пылает огнём, как низкие, рваные стоны смешиваются с его собственными. Он тоже жаждет, мечтает её ощущать, но, успевший изучить, знает, что Лэйн уже на пределе — жестоко будет хоть на мгновение отсрочить её финал. И тогда он, сжав одной рукой её шею сзади, другую опускает между их разгорячённых тел.       Лэйн открывает глаза, чуть отстраняется, пересохшими губами хочет что-то сказать, но Борис её опережает:       — Помогаю тебе. — И тут же увлекает в следующий поцелуй, кусает губу, ловит новый сладкий стон и пальцами толкается в лоно.       Правильным кажется замереть, но Лэйн не в силах — движения её теперь быстрее, хаотичнее. Борис продолжает открывать ей новые грани удовольствия — те кажутся стыдными, но такие, что нельзя устоять. Ещё недавно она не знала, насколько приятной бывает близость с мужчиной: и в самом начале, когда он только целует, и дальше, в процессе, и когда настигает яркий конец.       Лэйн не представляет себя с кем-то другим — даже не пытается, только один в её жизни. Он всегда знает, как нужно, чего она сама хочет, и всегда это даёт. Как и сейчас — лаская так, что за веками блестят звёзды, властно-нежно, в темпе, который она бы и сама не смогла подобрать.       Каков диссонанс — руки, сбитые в кровь о чужие кости, могут очень сладко любить. Это могло бы пугать, определённо пугать, но не Лэйн и не сейчас. За два года брака они с Борисом перешли не один рубикон — сегодня достигли нового, и она не намерена разворачиваться, только перешагнуть эту черту, оставаясь рядом.       Дыхание срывается в хрипы, тело горит и дрожит, Лэйн сильнее прижимает колени к бокам Бориса и выгибается, запрокинув голову. Глаза её закатываются от восторга, губы приоткрываются, кровь стучит в районе висков.       — Как я люблю на это смотреть, — шепчет Борис, останавливаясь, ощущая её пульсации, а потом влажными пальцами гладит бедро. — Смотреть и знать, что это только для меня.       — Только для тебя, — едва разборчиво вторит Лэйн, — вся я только для тебя, любимый.       Борис осторожно снимает её, но ставит не на пол, а в ванну. Лэйн, ещё расслабленная и немного осоловелая, нуждающаяся в точке опоры, вопросительно изгибает бровь и оглядывается в поисках чего-нибудь, чем можно прикрыться. Со здравым смыслом вернулось и лёгкое смущение, но в досягаемом расстоянии только шторка, а прятаться за ней как-то глупо.       — Я собираюсь продолжить, — отвечает Борис на немой вопрос, расстегнув-таки до конца ремень, а следом и брюки, которые падают под ноги вместе с бельём; металлическая пряжка позвякивает. — Если ты не против, конечно. — Он забирается к Лэйн.       Она отрицательно машет головой, не до конца понимая план, но уже предвкушая. Оказалось, что для занятий любовью подходит не только кровать — сгодятся и машина, и стол, и край раковины, как выяснилось сегодня две минуты назад, и даже пол у камина, на который они когда-то бросили дорогущую шубу. Кощунство, но какое же сладкое!       Лэйн алеет от собственных мыслей и смотрит вниз, но натыкается не на кончики пальцев, а на косые мышцы Бориса и его возбужденную плоть. Она невольно кусает губу, воспроизводит в памяти ощущения от прикосновений, задаётся вопросом, насколько прилично разглядывать с таким пристрастием мужа. Эти выступающие вены, светлые волосы, которые полоской поднимаются к животу, его узкие бедра, переходящие в крепкие ноги… Лэйн кажется, что ещё немного, и она захлебнётся слюной.       Ей бы чуть больше смелости — и встать перед ним на колени, ласкать губами и языком, как уже несколько раз делала. Но есть внутри некий барьер, чувство стыда, страх, что Борис усомнится в её порядочности. Лэйн жутко от мысли не быть идеальной в его глазах.       Её очень шаткое положение спасает Борис — он отворачивается, чтобы воду включить, тем самым даёт шанс на вдох и рассеивание назойливых мыслей. Однако очень быстро возвращается в исходное положение, притягивает Лэйн к себе, увлекая под тёплые упругие струи и в поцелуй. Тот полон нежности и признаний в любви, которые словами иногда не выразить. Двое растворяются в этой сладости, в ласке, во взаимном желании, гладят ставшую влажной кожу.       — Как ты хочешь, лапушка? — Оторвавшись от Лэйн на мгновение, шепчет Борис.       — Я… я не… — Слова не желают собираться в предложения. — Не… Я…       — Хочу тебя видеть, — решает Борис самостоятельно.       Одно движение — он подхватывает Лэйн на руки, прижимает спиной к стене, и она с готовностью цепляется за его шею и талию, чтобы не упасть.       — Не холодно? — заботливо спрашивает он; даже в страсти остаётся предельно заботливым. — Удобно?       Лэйн отвечает, целуя, — и это лучший на свете ответ.       Вновь о Бориса трётся, заставляя обоих жаждать сильнее, готова раствориться в нём вся, как кубик сахара растворяется в крепком кофе.       — Помоги мне, — едва различимо просит Борис, немного отстранившись, а Лэйн нужна секунда, чтобы до конца понять смысл.       Её щёки снова алеют, однако ладонь послушно спускается к твёрдому возбуждению. Несмелое касание вырывает из груди Бориса низкий хриплый стон и тихое и молитвенное «продолжай»; пальцы сильнее впиваются в бёдра. Румянец на лице Лэйн лишь усиливается, но она двигает рукой вверх-вниз, безошибочно видя, что Борису это нравится. Затем направляет его, ощущает осторожный толчок и сама стонет от такой нужной сейчас тесноты.       Губы Бориса в такт неспешным движениям скользят теперь по подбородку Лэйн, её щекам, тонкой шее, острым плечам. Они обжигают, а щетина несильно колется, но прекращение поцелуев смерти подобно.       — Только моя. — Слова Бориса смешиваются с шумом воды; Лэйн отвечает ему новыми сладкими стонами.       Лэйн кажется, что она плавится, между ними почти не остаётся воздуха, но давно выяснилось, что можно друг другом дышать. Они — всё: что было, что есть, что дальше случится. Они — целый мир один для одного. Правда жизни иногда горькая, что-то теряется в суете дней, однако иное непременно находится — вот так и они нашлись. Разные, очень разные, в чём-то запредельно далёкие, но ставшие такими родными и необходимыми.       Лэйн для Бориса — давно одна лишь слабость и главная в жизни победа. И он от неё ни за что не откажется, не отступится, не даст никому забрать. У него было слишком много потерь, чтобы лишиться ещё и её, потому — словно дикий зверь — будет идти на пролом и всегда побеждать.       Их тени на запотевшей глади зеркала сливаются в одну, неразрывную. Борис вжимается в Лэйн всем телом, быстрей и сильней, и она только крепче скрещивает лодыжки у него на пояснице. Ей мало даже так, хочется его полной власти.       Время замирает в одной точке — между прошлым, которое Борис недавно втоптал в асфальт, и будущим, которое иногда пугает своей неизвестностью. Ногти Лэйн впиваются в плечи Бориса, а он замирает, плотно прижавшись к ней. Общий стон выходит громким, почти крик, а потом затихает, оставшись сбившимся начисто дыханием.       Нужны минуты, чтобы наладить поступление кислорода в лёгкие, ощутить под ногами твёрдость — для Лэйн буквально, коснувшись ступнями дна ванны.       Безумная страсть рассеивается, и к Лэйн возвращается привычное смущение — она прячет взгляд, делает неловкую попытку прикрыться ладонями.       — Лэйн, — Борис цепляет указательным пальцем её подбородок, заставляя взглянуть в глаза, — ты не должна стыдиться. Я твой муж. И мне всё это очень нравится, и мне безумно хочется заниматься с тобой любовью… по-разному.       — Разговаривая об этом, ты не делаешь лучше. — Лэйн не придумывает ничего лучше, кроме как крепко зажмуриться, отчего Борис смеётся.       — Ты прекрасна. Я бы бесконечно на тебя смотрел. А ещё я очень тебя люблю.       — И я тебя, — шепчет Лэйн, прислоняясь к его груди, сплетает пальцы в замок за спиной. — Но мне иногда страшно, что ты посчитаешь меня слишком… какой-нибудь… — Верное слово всё никак не находится.       — Я знаю, что ты самая светлая и искренняя девочка в целом мире. Но совсем не против, если иногда ты со мной очень страстная и решительная. — Его ладонь спускается с её талии на ягодицу, чтобы сжать.       Лэйн на секунду поднимает на него несмелый взгляд, но тут же краснеет и отворачивается.       — Нужно вылезать, — хочет выбраться из ванны, но надёжная хватка держит на месте.       — Не убегай от меня, родная. Ты мне сейчас очень нужна рядом. — Он с запредельной нежностью, от которой щемит в груди у обоих, убирает Лэйн влажные волосы за ухо.       — Не убегу, — одними губами обещает она. — А ты… подай мне мочалку и мыло, я хочу… помочь тебе, если можно.       — Тебе можно всё.       Лэйн вновь глядит на Бориса из-под длинных ресниц и невольно облизывает свои губы — может, сегодня ей хватит смелости, чтобы ещё раз сделать ему хорошо?

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      На утро Лэйн не слышит, как на службу уезжает Борис, — крепко спит. Не видит, как до этого он сидит пару минут с ней рядом, просто смотря, как целует затем в висок, с наслаждением втянув в лёгкие запах её волос.       Глаза она открывает много позже и пару минут изучает потолок, улыбаясь на удивление глупо и счастливо. Объяснить это сложно, но стена уверенности внутри стала сильнее и ещё прочнее, чем была до этого.       Возвращая назад на плечо бретель от сорочки, Лэйн спускает ноги на паркет, сладко потягивается, поднимается, но тут же хватается за изголовье кровати, ощутив лёгкое головокружение и секундное потемнение в глазах.       — Не спишь — плохо, много спишь — ещё хуже, — бормочет сама себе Лэйн.       Но после чашки крепкого кофе становится явно лучше, и она выходит в гастроном за пару остановок от дома, чтобы прогуляться и насладиться быстро ускользающим летом. Только вот что-то неприятное копошится в районе грудной клетки, чувство абсолютно неспокойное, не дающее сосредоточится на природной красоте.       Лэйн прекрасно понимает, отчего ей так тревожно, — это страх. Дикий, животный, на уровне инстинктов страх, что вчера могла сломаться их с Борисом жизнь. Он непростой человек, это стало давно ясно, но вечно вьющихся верёвочек нет. Вдруг Борис солгал, и дракой дело не кончилось? От такого его едва ли защитит уважение и благосклонность высокопоставленных знакомых.       У парадной голова снова кружится, но внутри — в прохладном, а не раскалённом июльским солнцем воздухе, — становится лучше. Аккуратно держась за деревянные перила, Лэйн поднимается, раскладывает продукты по полкам буфета и холодильника, а потом направляется в прихожую, где находит карту и телефонный справочник.       Она располагается прямо на полу в зале, поставив перед собой телефон. Раскрывает первым делом карту, на которой находит адрес Мальцевых, затем — ближайшие к дому больницы.       Прежде, чем позвонить в первую, Лэйн делает глубокий вдох, пытаясь усмирить быстро стучащее сердце; не помогает. Она крутит телефонный диск, внимательно сверяя номер со справочником, слушает далёкие гудки, а когда раздаётся резкое и грубоватое «Алло!», невольно вздрагивает.       — Зд-здравствуйте! — Лэйн старается не выдавать своего волнения. — Подскажите, пожалуйста, Мальцев Ян Ярославович, тысяча девятьсот тридцать восьмого года рождения к вам не поступал?       — Ждите!       На фоне гудит больничная жизнь: просят медицинские карты, о чём-то спорят, звонят телефоны справочной, шелестят листы.       — Ещё раз фамилия! — наконец-то к ней возвращаются, и Лэйн повторяет имя и год рождения. — Не поступал!       Короткое «дзынь» оповещает, что на том конце повесили трубку. Лэйн набирает следующий номер, чтобы получить аналогичный результат, разве что чуть более вежливый. И в третий раз ей не везёт, а вот в четвертый подозрительно спрашивают:       — А кто интересуется?       — Сестра, — не моргнув глазом лжёт Лэйн.       Опять шелестит бумага, затем скрипучий голос оповещает:       — Есть такой, ночью привезли в травматологию.       — А вы… Вы можете сказать, что с ним?       — Приезжайте и смотрите, я вам что, нанималась?       — Я в Архангельске! — выпаливает Лэйн быстро, на одном дыхании, боясь, что женщина сейчас просто завершит разговор. — Может, вы подскажите, как в травматологию позвонить?       — Ладно уж, — дежурная чуть смягчается, диктует номер, который Лэйн записывает на чистый лист, а потом почти вежливо прощается.       Опустив трубку на рычаг, Лэйн прижимает ладони к пылающим скулам. Зачем она это делает?       Не верит Борису? Верит.       Боится страшных последствий? Да, но ведь ничего не исправит уже.       Проведывать Яна она точно не поедет, даже говорить с ним больше никогда не станет, но цифры начинает набирать незаметно для самой себя.       Наверное, Лэйн ощущает вину — ведь не расскажи Борису всё как на духу, ничего этого не случилось бы. Думать дальше не дают, снимают трубку, Лэйн снова представляется сестрой, и узнаёт, что Яна привезли на скорой с черепно-мозговой травмой и переломом челюсти.       — Глаз у него заплыл, бровь рассечена, но ничего, швы уже наложили, операцию сделали, шинирование провели — теперь только покой минимум на две недели, а там как пойдёт.       По спине Лэйн бежит холодок. Она никогда не видела гнева Бориса. Да, он мог злится, прикрикнуть, даже кулаком по столу постучать, но чтобы вот так — никогда. Насколько же он был зол, что сотворил подобное?       — Передать может что-то? — участливо предлагают Лэйн.       — Нет, нет, не нужно спасибо. А вы случайно не знаете, кто это сделал?       — Откуда ж? Да и не скажет он сейчас — не может. Но из милиции уже приезжали, только по их кислым лицам не сказала бы, что толк был.       — Спасибо вам большое! До свидания! — спешно произносит Лэйн и ладонью нажимает на рычаг.       Стук сердца, кажется, слышно даже на проспекте. Лэйн пытается сама себя успокоить: Борис человек совершенно неглупый, он умеет думать наперёд, просчитывать ходы — он бы не стал вести себя опрометчиво, подставляясь. Но и бить исподтишка не в его правилах — это низко и подло, он не такой.       «Значит, Ян знает, кто это сделал, — рассуждает Лэйн, поднимаясь и поправляя платье, затем рвёт листок с номером, чтобы выбросить, — он не может не знать, но будет молчать. Наверное, хуже станет, если расскажет. Может, Вере позвонить?»       Она останавливается на кухне возле окна, прижимается к ребру подоконника и смотрит вниз, тут же себя одёргивая.       «Вздор! Только внимание привлекать. Как уж будет. А помогать им… я уже помогла. Вместо благодарности едва развод не получила».       Эта мысль отрезвляет — Борис совершенно прав, не каждый умеет ценить. Следовательно, и помощь таким не нужна. Чувство вины ноет, но Лэйн приказывает тому замолчать. Она возвращается в зал, убирает на место карту и справочник, телефон ставит где был, надевает домашнее платье. Нужно отвлечься: ужин состряпать, пирог испечь, пыль вытереть. И заняться работой — в романе ждёт совершенно новый мир.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Произошедшее Борис и Лэйн никак не обсуждают — будто ничего и не было, живут просто дальше. Разбитую губу на службе он объясняет обычной, даже смешной неудачей: жена открывала дверь, когда он возле той стоял, вот и вышел конфуз. А сбитые костяшки никто словно бы и и не заметил. Всё звучит складно — такого человека лишними вопросами изводить обычно не следует. Да и заживает всё быстро: как на собаке, шутит сам Борис.       Проходит неделя, две, почти месяц — из милиции не звонят и не приходят, и Лэйн почти полностью усмиряет тревогу. Она больше не связывается с больницей, не пытается что-то узнать, убеждает себя — каждый раз, стоит лишь краю мысли коснуться случившегося, — что Ян сам виноват. Не подойди он тогда к ней на рынке, ничего бы не было. Она просто ушла бы, не знала ничего о их с Верой жизни, сама Вера не пошла бы к Борису в попытке разрушить чужой брак, а Борис бы не вышел из себя, решив наказать виновного по его мнению.       Где-то в глубине души Лэйн понимает, что эта логическая цепочка не совсем верная, в ней очень много двойных стандартов и желания обелить Бориса, всеми силами оправдать. Но она, Лэйн, уже слишком давно перешла на эту сторону — сторону, где кому-то можно куда больше, чем всем остальным. И она гонит свои думы прочь — проще не думать совсем.       Дело уже близится к осени: холодает заметно, трава желтеет, листва готова сорваться с ветвей. Однако бывают и знойные дни — голова Лэйн тогда кружится от духоты.       Такой выдается и предпоследняя среда августа. На вечер пятницы Борис взял два билета на самолет до Москвы — он видит, как тоскливо и одиноко Лэйн в Ленинграде, потому решил хотя бы на выходные дать возможность встречи с родными и Аней. Лэйн, конечно, не жалуется, но иногда слова не нужны, достаточно внимательно смотреть.       Именно из-за этой поездки Лэйн отправляется в универмаг «Пассаж», расположенный на Невском проспекте, истинное место паломничества женщин, ищущих элегантность, моду и дефицит.       На взгляд Лэйн это место сохранило в себе некий дух дореволюционной элитарности, но переплавленной при этом в советский шик для тех, кого негласно принято называть высшим обществом.       «То, что когда-то ты презирала, — напоминает себе Лэйн, открывая дверь. — Или пыталась заставить презирать».       Сейчас же она в очередной раз задаётся простым вопросом: разве плохо, когда можешь взять деньги без ущерба привычной жизни, приехать в место, где продавцы не кричат: «Вас много, а я одна!» — и купить то, что желаешь? Нет, хорошо. Так стоит ли вселять в себя стыд, которого нет?       Через грандиозный стеклянный свод пробирает яркое солнце, оно льётся мягким, рассеянным светом. Здесь нет удушливой жары Невского; здание проветривается, и высокие потолки создают безграничный простор. Гул приглушённый, стук каблучков по мраморным плитам легко отзывается эхом, а запахи дорогого мыла, пудры и натуральный кожи смешиваются в ненавязчивый и притягательный аромат.       Вдоль витрин Лэйн проходится медленно, иногда останавливаясь и разглядывая товары внимательней. И главное — у неё всё это уже есть. И духи, и помады, и ворох платьев, которые заняли шкаф. Что-то Борис привёз ей из-за заграницы, что-то купили в «Берёзке» или по блату, из-под прилавка — только для своих.       Для мамы она выбирает платок — узбекский шёлк, сложный орнамент, нежно-голубой цвет. Прикладывает к лицу у зеркала — они внешне очень похожи, обеим идёт одно и тоже. В секции тканей берёт и отрез дымчато-серого цвета, представляя с улыбкой, как мама пойдёт к портнихе, и та будет восхищённо ахать, аккуратно гладя ткань.       Отцу покупает перчатки из тонкой чёрной кожи — скоро осень. Такие же и для Ивана Сергеевича — Борис попросил. Вертит в том же отделе в руках небольшую сумочку, но решает пока повременить — очередная ей без надобности, если честно, но если обновка из мыслей не уйдёт, то почему бы и нет.       Последняя остановка — это косметика. Там для Ани довольно быстро находится флакон помады, и Лэйн, захватив пару коробок конфет, возвращается на душный Невский проспект. Солнце какое-то слишком пекучее, яркое, воздух — сухой, раскалённый, он окутывает с головы до ног.       Лэйн собирается спрятать глаза за очками, но мгновенно становится дурно, она покачивается, сильнее сжимая покупки одной рукой, хочет за что-то ухватиться, чтобы не упасть, но успевает только прижаться к стене и съехать по той на землю. Мир исчезает как по щелчку.       Глаза Лэйн открывает, когда в ноздри бьёт резкий запах нашатырного спирта. Взгляд медленно фокусируется, различая склонившихся над ней прохожих и продавца в накрахмаленном чепчике, которая держит пузырёк.       — Очнулась! — констатирует женщина, и Лэйн помогают встать, протягивают стакан холодной воды, поднимают коробки. — Может, скорую вызвать? Вы как себя чувствуете?       Лэйн качает головой, делает небольшой глоток, потом благодарит. Люди постепенно расходятся, сама она пытается отряхнуть подол платья, перепачканный пылью, — хотела было пройтись, но о таком теперь не может идти и речи, потому направляется к таксофону и вызывает до дома такси.       Всю дорогу Лэйн смотрит в окно и думает: «А вдруг наконец-то это оно?» — вдруг наступила беременность, которую они с Борисом ждут, и такие мысли радуют. Она прислоняется к стеклу, надеясь ощутить прохладу, но тут же отшатывается, — то нагрето солнцем.       Дома Лэйн едва может дождаться Бориса — несколько раз даже порывается ему позвонить, но останавливается. Он занят очередной подготовкой к визиту в Союз заграничной делегации, мало спит, много думает, несмотря ни на что выкроил время на поездку в Москву — отвлекать его сейчас совершенно не стоит.       Лэйн занимает себя переводом, который нужно сдать до конца августа, затем — приготовлением ужина. А потом ждёт, выйдя на балкон, с того видно место, где Борис по обыкновению оставляет машину.       К вечеру жара уступает место приятному ветру, и Лэйн, закинув ноги на ограждение и положив на колени книгу, на которой так и не смогла сосредоточиться, с чувством приятной ностальгии вспоминает свои московские будни в первые месяцы замужества. Она также читала там, глядя на город, только с Борисом всё было иначе — не любила тогда его.       Поразительно, как жизнь иногда меняется, как поворачивается всё на сто восемьдесят градусов, как диссонирует одно с другим. И как выборы, что изначально пугают, оказываются единственно верными.       Наконец во двор въезжает чёрная «Волга», Лэйн закрывает книгу, оставив между страниц закладку, и выходит в прихожую, чтобы встретить. Она бы и на лестничную клетку выбежала, если честно, но иногда кажется, что любопытная соседка не отходит от дверного глазка.       — Боренька! — Лэйн бросается ему в объятия сразу, не давая возможности даже снять пиджак.       — Ты меня будто месяц не видела! — смеётся Борис, но обнимает с привычной нежностью и целует в кончик носа. — Но мне это очень нравится.       — Я очень хочу тебе кое-что сказать, — шепчет Лэйн, сжав ладонями его скулы. — Я… может быть в этот раз у нас всё получилось. Я надеюсь.       Она рассказывает про свой обморок днём, но вместо ожидаемой радости Борис только хмурится, и Лэйн проводит по складке между его бровей.       — Чернослив. — Она улыбается. — Ну что ты?       — Тревожусь за тебя. Страшно теперь оставлять одну.       Но тут же Борис гонит мрачные мысли, поднимает Лэйн под бёдра, кружит. Если это правда — он станет ещё счастливее.       — Завтра отвезу тебя к врачу, — говорит он, остановившись, однако так и не поставив Лэйн обратно. — Моя любимая Леночка.       — Ну всё, отпускай. Тебе всё ещё нельзя поднимать тяжести, но ты упорно это игнорируешь. — Лэйн болтает ногами в воздухе и приглаживает Борису волосы. — Поужинаем. А ещё я хотела у тебя кое-что по переводу спросить, я там немного не уверена.       Борис послушно опускает Лэйн на пол, но только потому что ему нужно разуться, потом моет руки, проходит к столу. Это их тихий семейный вечер, простой и уютный — ставший привычным. Но в этот раз в нём читается ожидание и нетерпение, а ещё — волнение с лёгкой тревогой, каким будет очередной вердикт.       Вердикт — не радостная весть, ибо Лэйн выходит из кабинета врача снова разочарованная. В этот раз, правда, не плачет, только просит Бориса ехать на службу, ссылаясь на то, что хочет прогуляться по городу.       Оставлять её одну боязно, но Борис понимает и принимает желание побыть в одиночестве. Стоя возле машины, он целует Лэйн в лоб, гладит волосы, ища слова, которые можно сказать, но тех не существует в природе.       — Я тебя люблю, — наконец тихо произносит он. — Очень люблю.       — Я тебя тоже, — совсем тускло отзывается Лэйн, перекладывает сумочку из одной руки в другую. — До вечера, Боренька. — И быстро чмокает в щёку.       — Точно не нужно тебя никуда отвезти? Как ты сама будешь добираться?       — Я просто погуляю. Пройдусь, подышу воздухом — сегодня не так жарко.       — Осторожно только, ладно? Я очень переживаю за тебя.       — Всё хорошо, — уверяет Лэйн. — Езжай на свою службу, она уже наверняка соскучилась.       Авто вскоре скрывается из виду, и Лэйн понимает, каким плоским и бесцветным вдруг сделался мир — словно старая кинопленка. Она кое-как приняла прошлый приговор, сумела в очередной раз смириться, и опять реальность обнадёжила и ударила больно, выедая сердцевину и оставляя лишь хрупкую оболочку, набитую ватой. Осознание тяжёлое — будто могильная плита.       Идя вдоль Фонтанки, с которой тянет прохладой и влагой, Лэйн кутается в своё отчаяние, на плечах лежит жуткая тяжесть. В голове почти пусто — да и думать совершенно не хочется.       Ленинград в это время — уже не раннего утра — кажется вымершим, у всех есть дела и заботы. Редкие прохожие обгоняют Лэйн, не замечают, не заостряют внимания. Кто-то, идущий навстречу, случайно задевает плечом, извиняется на ходу, но Лэйн даже не оборачивается, продолжая неспешно брести вперёд.       В какой-то момент она, уставшая от долгой ходьбы — времени совсем утратила счет, — останавливается у чугунной решётки моста, вцепившись в неё тонкими пальцами. Глубоко вдыхает, смотрит на водную гладь и на минутах опять не заостряет внимания.       — У вас всё хорошо? — Рядом останавливается милиционер; а Лэйн слишком долго стоит вот так.       Она оборачивается, цепляет улыбку.       — Да, конечно, всё в порядке. Я просто… смотрю.       — Так и голова закружиться может. Ничего хорошо потом не жди.       — Вы правы. — Лэйн решает не продолжать разговор и переходит канал Грибоедова.       Пройдя чуть вперёд, сворачивает, заметив зелень, а оказавшись ближе — видит сквозь кроны лазурь, яркую, такую чистую на фоне пыльного города. Затем смотрит вверх, где на фоне бледного неба блестят купола и выглядывает стройная колокольня.       «Надо же…» — думает Лэйн, ускоряя шаг, переходит дорогу, ныряет под шелестящие липы и, подобравшись ближе к храму, занимает скамейку в тени.       О том, чтобы зайти, не может идти и речи — наверняка поблизости держит милиция, отгоняя молодежь в угоду политике, сразу же донесут куда следует, а отвечать потом будет Борис. Но посидеть здесь всегда можно, что Лэйн и делает, невольно вспоминая, как когда-то они вместе ходили в собор — именно тогда во многом жизнь разделилась на пресловутые «до» и «после».       Как и раньше, Лэйн не умеет молиться. Она не делала этого в первый раз, не делала, и когда мечтала, чтобы небо либо оставило ей мужа, либо забрало и её саму. И сейчас она тоже не молится — молча сидит, глядя на женщину в невзрачном платке, которая пропалывает перед церковью клумбы. Но находит в своей душе какой-то покой — пусть даже тот будет недолгим. А ещё веру в то, что однажды всё будет так, как ей нужно — разве просто так они с Борисом прошли всего за два года столько разных трудностей?       Обретя очередную точку опоры — в этот раз очень шаткую, но хоть какую-то, — Лэйн поднимается и решает ехать домой. Нужно собрать чемодан, ведь завтра лететь, не забыть про подарки. Пересмотреть перевод, который вчера не без помощи Бориса закончила, рубашки погладить — те, постиранные вчера, уже точно должны были высохнуть.       Ей проще в рутине — та помогает на время сосредоточиться на ином. Там и Борис возвращается, обнимает крепко-крепко, и опора куда сильней и уверенней.       А через сутки они уже в Москве. Столица встречает ветром, дождём и совсем не летним холодом, но в квартире на Котельнической — привычно уютно и пахнет тёплым ужином, который оставила заходившая недавно Люба.       Сидя на такой родной кухне, Лэйн понимает, как сильно скучает по дому. Да, она создала подобие того в ленинградской квартире, но так, как здесь — не будет нигде. Здесь они с Борисом начали вместе жить, вместе строить, вместе учиться любить.       — О чём думаешь? — мягко спрашивает Борис, заметив, что Лэйн перестала есть и просто сидит, приложив к нижней губе вилку.       — А? — Она моргает, прогоняя пелену наваждения. — Соскучилась по Москве и по дому. Вроде, мне везде с тобой хорошо, но здесь… как-то по-особенному.       — Мне тоже, — признаётся Борис. — Год, вроде, прошёл, но все молчат про возвращение, поэтому и тебе ничего не могу сказать. Завтра утром увижусь с Иваном Сергеевичем, спрошу, что и как.       — Борь, — отложив наконец вилку, Лэйн опускает ладонь поверх его руки, — я не жалуюсь, ты не подумай. Ленинград значит Ленинград. Главное, что мы вместе, а не как было в прошлом году.       — Всё равно спрошу. Хочется всё-таки немного конкретики.       — Только пообещай, что не в восемь утра, — уже веселее произносит Лэйн. — Хотя бы в выходные хочу с тобой вдоволь рядом належаться, а не отпускать ни свет ни заря.       — Обещаю. — Борис тут же тянется к ней за поцелуем. — Утром я твой настолько, насколько захочешь.       На следующий день так и делают: Борис отправляется к своему начальнику, а Лэйн едет с Аней в кино. Так дорого это время — наговориться всласть, рассказать даже самые незначительные новости не в короткой телефонной беседе по межгороду, а глядя в глаза. Вскользь Аня упоминает и про Мальцевых, мол, Вера звонила, говорила, что на Яна хулиганы напали прямо у заводской проходной, но, благо, ничего не украли.       — А сама она вторым беременна, — добавляет она доверительным шёпотом. — Я уж ей ничего не советовала, но в их положении…       Лэйн, прежде чем перевести тему, качает головой, думая, как забавно выходит: Ян ей клянётся в любви, а его жена в это время вновь беременеет.       «Опять случайно, наверное», — добавляет про себя, и вся жалость, и всё сочувствие, что были в ней, улетучиваются в один момент.       На ужин едут к родителям Лэйн: те уже заждались и рады безмерно. Они иногда прилетают, конечно, раз в несколько месяцев, но каждая встреча теперь подобна настоящему празднику. В гостях время быстро летит, и Лэйн так не хочется уходить, так хочется задержаться ещё на минутку, потому что завтра вернутся назад в Ленинград и непонятно, когда снова увидятся.       — Когда вы вернётесь-то? — спрашивает Галина Николаевна, будто читая мысли. — На год всего собирались, а уже второй пошёл.       — Пока не известно, — коротко отвечает Борис, но Лэйн чувствует, что Иван Сергеевич ему точно сегодня что-то да сообщил. — Мы бы и сами с радостью, но сейчас приказано так.       — Прилетайте к нам хотя бы почаще, — просит Алексей Петрович, вертя на блюдце чашку с чаем.       — У Бориса много работы, — оправдывается Лэйн. — Я сама его едва вижу.       — Ну ты уж не преувеличивай. — Борис смеётся. — Сама от переводов голову не поднимешь.       — Это для души!       Они ещё немного сидят, допивают чай с конфетами «Медный всадник» — тоже ленинградский сувенир. Потом долго и тепло прощаются, и Борис с Лэйн возвращаются к себе домой.       — А на самом деле, что тебе сказали? — без лишних предисловий начинает Лэйн, когда Борис помогает ей снять влажный от мелкого дождя плащ.       — За что люблю тебя, жена, так это за прямоту!       — А я тебя за то, что мастерски переводишь темы, но со мной такое не выйдет, Романов. Отвечай.       — Знаю, — смиренно соглашается Борис и больше не ходит вокруг да около: — Иван Сергеевич сказал готовиться к Берлину. В Вашингтон в ближайшее время меня точно не переведут, а в ГДР нужны люди. Сначала будет несколько командировок, затем — по плану — переезд. Возможно, на несколько лет.       — Снова командировки, — бурчит Лэйн, намереваясь пройти в ванную, — снова ждать тебя неделями.       — Зато успеешь соскучиться. — Борис не отпускает её, обнимает со спины, разворачивает лицом к зеркалу, чтобы смотреть на общее отражение, целует в шею. — А после разлуки, говорят, самые сладкие встречи.       — Ну ты и кот! — хихикает Лэйн и тоже глядит, как хорошо они рядом смотрятся. — С понедельника, значит, начну учить немецкий, куда уж деваться.