Цена свободы

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Ведомственная поликлиника встречает Бориса и Лэйн знакомой стерильностью: тишиной, запахом хлорки и шуршанием накрахмаленных белых халатов. Здесь — в противовес обычным учреждениям здравоохранения — нет очередей и все стараются быть предельно вежливыми. В кабинетах расположились тяжёлые дубовые столы и высокие кожаные ширмы — новые, ещё не потрёпанные быстротечным временем.       Лэйн заходит одна, а Борис остаётся за дверью, чтобы измерять широкими шагами узкий коридор: от одного окна к другому, от одного фикуса в кадке ко второму — их большие зелёные листья пошли желтоватыми точками из-за солнца, что пробиралось всё лето через стекло.       Ощущает себя Лэйн спокойно, не как в прошлый раз. Присаживается напротив женщины — пожилой, с въедливым взглядом круглых карих глаз; её седые волосы выбиваются из-под безукоризненно белого колпака. Она изучает карту Лэйн, в которую вклеена выписка из московской поликлиники, задаёт вопросы, что-то себе помечая в тетрадь, а затем кивает за ширму.       — Раздевайтесь и занимайте кресло.       Лэйн шустро юркает в указанном направлении, скидывает туфли и юбку, ложится на холодное кресло, впиваясь пальцами в металлические ручки. Сердце колотится где-то в висках; она закрывает глаза и просит: пусть бы обморок и её слабость оказались платой за новую жизнь.       Слышится лязг инструментов, и Лэйн даже дыхание задерживает — процедура не из приятных, как бы там ни было. Кажется, что осмотр идёт бесконечно, но и он заканчивается, а врач изрекает:       — Ну что же, — перчатка тем временем с резким хлопком освобождает её ладонь, — можете одеваться.       Рвущийся стон раздражения Лэйн сдерживает, но не понимает, зачем томить, ведь она с порога выразила свою надежду и подозрение на беременность. Однако не торопит, конечно, соскакивает на холодный кафель и дрожащими руками одевается, ожидая вердикт. Пытается поймать взгляд доктора, чтобы прочесть приговор раньше, чем он будет произнесён. Но слушает только, как та усаживается на своё место и что-то пишет, царапая стержнем по листку из карточки.       — Ну, что там, доктор? — Лэйн не выдерживает, а голос её звучит тонко и надтреснуто; она выходит из-за ширмы и нервно заламывает пальцы.       — Ничего, Елена Алексеевна. Вы абсолютно здоровы. Матка совершенно спокойная, обычных размеров. Шейка чистая. Признаков беременности я не вижу.       Слова падают подобно тяжёлым камням в холодную воду, вздымая огромное количество брызг. Лэйн ощущает, как внутри всё сжимается и пустеет, покрывается инеем, оставляя после себя лишь липкую и пугающую пустоту.       — Но… у меня задержка, — всё же слабо возражает Лэйн, будто это может что-то изменить; отчаянно защищает свою робкую надежду. — И меня иногда подташнивает. А ещё обморок. Да и вообще, я в последнее время часто чувствую слабость, и мы с мужем давно в браке…       Врач поднимает глаза, этим самым прерывая поток слов. Лэйн не находит в них ни сочувствия, ни понимания — только сухую профессиональную констатацию.       — Обмороки и тошнота — это не всегда беременность. Какие были в жизни в последнее время изменения? Может, излишнее волнение? Недосып? Потрясения?       — Ничего из этого, — пожимает плечами Лэйн, осторожно присаживаясь на край стула. — Наоборот, только вернулись из отпуска.       — Юг? — уточняет доктор, на что получает утвердительный кивок.       — Крым.       — Тогда всё просто: у вас акклиматизация после перегрева на жаре. Южное солнце коварно для северных людей. И долгий переезд — это вполне закономерный сбой, организм не справляется с нагрузкой; дайте ему время на отдых, и придёте в норму.       — Значит, точно нет? — Лэйн почти не слышит собственного голоса, но спрашивает.       — Совершенно точно. Беременности нет. Но если не верите, могу дать направление на анализы. Сдать можно в любой будний день с семи до десяти утра.       Лэйн кивает, ждёт, пока будет готов листок, и выходит тенью из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь. Её плечи опущены, взгляд направлен в пол — разочарование ощущается даже во рту, оно как надкушенное зёрнышко чёрного перца, такое же горькое.       — Леночка. — Борис оказывается рядом с ней, сделав два шага, и тут же читает ответ на лице.       — Нет, — бросает Лэйн коротко, не даёт ему ни слова добавить и, развернувшись, быстро идёт прочь, чтобы не показывать слёзы, которые не в силах сдержать.       Шаги звучат громко, как выстрелы, пальцы ползут по плечам, обнимая, пытаясь утешить, но утешения и близко нет.       Лэйн слышит, что Борис за ней следует, чувствует, что взгляды других посетителей на них направлены, и сильней опускает голову, надеясь спрятаться ото всех. Лишь достигнув окна, понимает, что не туда свернула, но возле него останавливается, закусывает губу, закрывает глаза.       Борис обнимает сзади. Целует в висок, что-то шепчет, но Лэйн не разбирает слов — только интонацию, которая явно должна успокоить, но делает только горше на душе. Она и сама не понимает, почему вдруг так зациклилась, отчего так переживает и не может обрести покой.       — Пойдём, родная. — Борис мягко разворачивает её, утирает дорожки соли со щёк, прижимает к боку в попытке защитить от всего на свете. — Поедем домой.       Лэйн слабо ему кивает, плетётся рядом, продолжая сжимать в руке направление на анализы, которое, наверное, не имеет никакого смысла.       Чуть успокаивается Лэйн лишь на улице, где воздух наполнен предстоящей грозой. Уже не душно, как было с самого раннего утра — ветер с воды тянет прохладой. Борис не задаёт лишних вопросов, только заводит мотор и, давая ему минуту, осторожно сжимает пальцы Лэйн, которые лежат на её коленях, немного подрагивая. Она начинает говорить сама, как оправдываясь, и избегает смотреть в глаза, ведь наверняка погасила и его надежду:       — Сказали, что это от перегрева и смены климата — обмороки и остальное. Всё придёт… в норму. Если это можно считать нормой вообще… — добавляет горько и шмыгает носом.       — А это что? — Борис несмело берёт примятый листок и разворачивает, читая.       — Направление на анализы. Вдруг… вдруг доктор ошиблась.       — Завтра отвезу тебя. Сдашь.       — Сдам, — бездумно повторяет Лэйн. — Поехали. Я… устала.       Борис на мгновение подаётся ближе, целует её макушку, удерживает рядом с собой — такую хрупкую, похожую сейчас на первую весеннюю бабочку, которая повредила крылья. Не знает, какие подобрать слова, оттого не говорит ничего. Да и что тут скажешь? Обещать? Невозможно. Утешать? Глупо. Да и молчать кажется неправильным, но язык словно приклеился к нёбу, и у самого Бориса в горле ком.       Потому он сжимает руль так крепко, что костяшки белеют, и устремляет «Волгу» по направлению к дому. Он не может сейчас быть рядом, поэтому оставляет Лэйн в одиночестве, помогая перед этим раздеться до комбинации и прилечь. Ставит у постели стакан с водой, целует на прощание и обещает не задерживаться, хоть и не знает, как всё успеть — сегодня первый день после отпуска.       Лэйн лежит так до самого вечера — пока не поворачивается в замочной скважине ключ. Весь день она то дремала, то просто смотрела в угол под потолком, не находя в себе и толики сил — все они остались в прохладной тишине поликлиники. Что таить, в поезде она всё для себя решила и обрадовалась и никак не ожидала падения обратно на землю. Не заметила Лэйн и грозу, что пролетела над городом, оставив после себя свежесть, лужи и капли на оконных стёклах.       Но сейчас приходится встать, накинуть на плечи пеньюар, выйти к Борису, который успел уже снять туфли и чуть ослабить галстук.       — Раньше не вышло, — виновато тянет он. — Но я купил пирожные, вдруг поднимут тебе немного настроение.       Лэйн прикусывает кончик языка, чтобы не нагрубить Борису, не сказать, что кремом и бисквитами ничего не исправишь. Разбитая надежда не склеивается маслом и сахаром, не чинится сердце белыми пудрой и мукой. Но разве Борис виноват? Разве заслужил он такие ответы?       — Чаю попьём, — наконец кивает Лэйн. — Ужинать будешь?       — Не откажусь, не успел сегодня пообедать.       — Как обычно, Романов, — фыркает она и направляется сразу на кухню, поправляя на талии шёлковый пояс.       Пока Лэйн накрывает на стол и разогревает вчерашнее, Борис ставит чайник и перекладывает пирожные на блюдо. Они оба молчат, понимая, что обсуждения будут излишними, проходят рядом друг с другом, не останавливаясь, и ощущается холод, несмотря на то, что все окна в квартире закрыты.       Но Борис не выдерживает, останавливает Лэйн в центре комнаты, кладёт ладони на плечи, смотрит прямо в глаза. Видит в них красноту и тревогу, тоску беспросветную, боль: и старую, зачерствевшую, и новую, ещё кровоточащую.       — Что с тобой происходит в последние месяцы, Лэйн? Что случилось? Тебя как подменили в какой-то момент. Ты иногда… как не моя.       Лэйн пару раз моргает, облизывает пересохшие губы и пожимает плечами. На деле она знает, когда всё пошло не так: в тот день, когда решила съездить на рынок. Встреча с Яном — как с прошлым лицом к лицу; разговор с Верой — как с отражением жизни, которая могла ожидать её саму. Всё это въелось в кожу и в мысли, пропитало Лэйн до самых костей. Но кроме осознания, какой сделала верный выбор, Лэйн принесла домой и ещё кое-что: недоброе, дотла сжигающее чувство зависти. И понимает она сей факт лишь сейчас. Она завидует Вере, потому что у той есть то, что у неё самой отняли, — и никто в этом не виноват.       А ещё страх. Какой-то абсолютно безумный и ничем не обоснованный страх стать Борису ненужной, ведь даже на это она не способна — стать матерью.       — Любимая, — нежно зовёт Борис, долго не получая ответа, костяшками пальцев гладит бледную щёку, — поговори со мной. Поговори, пожалуйста.       — Я просто тревожусь, — коротко и достаточно сухо отвечает Лэйн. — Хочу, чтобы у нас была семья — нормальная и полноценная. А выходит… выходит, что ничего не выходит.       — Всё выйдет, — говорит ей Борис, пытаясь вложить в два коротких слова всю уверенность, на какую только способен. — Разве может быть иначе, Леночка? Всё обязательно выйдет.       Лэйн кивает, шмыгает носом.       — Завтра ещё анализы сдам. Вдруг доктор ошиблась… — Сама себя убеждает, но выходит скверно; не верит.       Борис прижимает её к себе и целует в макушку — хочет забрать себе все эти тревоги, но не знает, как.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Как и договорились, Лэйн сдаёт следующим утром необходимые анализы, а через пару дней идёт с результатом к врачу, чтобы получить вердикт, аналогичный прежнему, — он влечёт за собой исключительно разочарование.       — Спасибо. — Она поднимается с места, сжимая ручки сумочки, улыбку на лицо натягивать даже не пытается.       — А вы вообще как себя чувствуете? — спрашивает доктор, подняв взгляд от листа, на котором записаны показатели. — Какое-то очень уж низкое железо.       — Как обычно, — отвечает Лэйн.       — Ещё обмороки были?       — Нет, всё в порядке.       Женщина хмурится, смотрит ещё раз на результат, а затем убирает его в карточку, изрекая:       — Возможно, ошиблись. Пересдайте, — и через пару секунд протягивает новое направление.       — Угу. — Лэйн кивает и, прежде, чем выйти из кабинета, незаметно комкает листок и прячет в сумку, чтобы потом выбросить.       Она уже слышала, что хотела — вернее не хотела всем сердцем, — и лишний раз ходить по поликлиникам не планирует.       Ждущий в коридоре Борис понимает без слов и не комментирует, только аккуратно приобнимает, молчаливо поддерживая. За пару лет брака они научились не только говорить, но и молчать — и молчание это разбирать без объяснений. Он отвозит Лэйн в издательство — ей нужно взять новый текст для перевода, — а сам отправляется на службу, которая уже наверняка заждалась, точно капризная возлюбленная.       День его пролетает быстро, загруженный множеством дел. Телефон почти не смолкает, в кабинет то и дело кто-то заглядывает, добавляя новый вопрос, но ровно в пять вечера Борис это всё заканчивает, потирая глаза, в которые будто кто-то насыпал песка. В приёмной прощается с секретарем до понедельника, спускается на первый этаж и почти уже готов выходить, но коллега и по совместительству сосед окликает его.       — Борис Владимирович!       — Что, Сергей? — Борис оборачивается, ухватившись за дверную ручку, и возвращаться не планирует, пусть бы это здание даже рушилось или на подъезде были одновременно и Хрущёв, и Кеннеди, и Макмиллан заодно.       — Там тебя девушка минут двадцать назад спрашивала, уже не в первый раз. И когда ты в отпуске был тоже, я её два раза точно встречал.       — Что за девушка? — хмурит брови Борис, отметая мысли о Лэйн — в отпуске она его искать точно не могла, да и сегодня навряд ли; а других он здесь не знает вовсе, разве что по работе.       — Не назвалась. Волосы светлые, с ребёнком. Твой что ли?       — У меня нет детей, — раздражённо бросает Борис. — Хороших выходных, — и спешит выйти на улицу, отчего-то оттягивая узел галстука, который начал давить.       Солнце тёплое, яркое, в этот вечер в Ленинграде хорошо как-то по-особенному, и в душу заглядывает неожиданный покой. Борис смотрит на часы — машинально, даже не запоминая который час, — достаёт зажигалку и портсигар, тут же начиная спускаться по лестнице. Закурив и затянувшись, Борис думает, что нужно купить Лэйн цветы — немного порадовать и отвлечь; позвать её в театр, а затем в ресторан — ведь до отпуска так мало времени проводили вдвоём; нужно исправлять. Мысленно строит план на выходные: если погода не подведёт, можно съездить куда-то, сменить обстановку, опять же рядом побыть. Она своими раздумьями и тревогами совсем измучилась — разве дело это?       Наполняя лёгкие дымом, Борис размашисто идёт к машине. Перебирает варианты мест, куда можно отправиться, чтобы и не устать в слишком долгой дороге, но и увидеть другую картинку. Крепко задумавшись — и затянувшись также — Борис не сразу слышит, как кто-то его окликнул. Три раза нужно повторить, прежде, чем он оборачивается, не донося сигарету до губ.       Рядом стоит девушка, она смутно знакомая, но Борис точно вспомнить не может; светлые волосы назад зачёсаны и сдобрены лаком, клетчатое платье выцвело, коляска, в которой спит ребёнок, явно не новая.       — Я Вера Мальцева. — Долго неизвестностью она, впрочем, не томит.       «Ну конечно!» — признаёт Борис супругу ненавистного Яна; правда когда встречал её на свадьбе у Ани, Вера была с тёмными волосами и глубоко беременная. Отмечает и то, что белокурые волосы — ну совсем ей не идут, не то что Лэйн.       — Я могу чем-то помочь? — спрашивает Борис и, не став больше вдыхать никотин, бросает окурок и тушит его мыском туфли.       — Можете, — уверенно произносит Вера, неспешно качая коляску. — Дело в том, что… — Голос всё же дрожит. — В том, что у вашей жены и у моего мужа роман.       Борис потрясённо молчит, сжав губы в тонкую линию. Он не может уложить это в своей голове — какие-то глупости. Лэйн, его любимая Лэйн не может ему изменять.       — Наверное, это ошибка, — выдавливает он наконец, когда тишина становится невыносимой и подобной болоту, что только глубже засасывает. — Вы что-то перепутали, Вера.       — Как же, ошибка. — В сердцах та повышает голос, и малыш недовольно хнычет, проснувшись. — Вчера Ян сказал, что подаёт на развод, потому что… Потому что… — произнести это ей сложно, ком стоит поперёк горла, но всё же необходимо: — Потому что любит… её.       В слепом отчаянии Борис ищет объяснения и оправдания. Никто не говорит, что Лэйн отвечает Мальцеву взаимностью — не может она, ведь его, Бориса, любит, повторяет это часто, делами доказывает.       — Что вы от меня хотите? — глухо задаёт очередной вопрос Борис, нервно сжимает и разжимает кулак.       — Повлияйте на неё. У нас с Яном ребёнок, семья. И второй будет. Что ж она делает? Зачем всё рушит?       — Я думаю, что вы ошибаетесь, ищите другую причину ваших проблем. До свидания. — На это Борис разворачивается, быстро доходит до «Волги», чтобы спрятаться от обрушенных на него новостей, садится и устало роняет на руль голову.       В черепной коробке рой мыслей — и все гнетущие. Борис не хочет, не может поверить в только что сказанное, потому что Лэйн никогда бы подобного не сделала. Но только ревность чёрной змеей уже окрутила сердце и жмёт-жмёт-жмёт.       Машина трогается с места — не плавно, а резко, взвизгнув шинами, — давя на педаль, Борис будто пытается всю злость выплеснуть. Сначала она, грязно-серая, растёт и множится, увеличивается в геометрической прогрессии, и Борис готов рвать, метать и крушить что увидит, желает кричать, требуя объяснений, однако, стоит ему остановиться у парадной их дома, всё вдруг сходит на нет. Оставаясь в салоне, Борис смотрит вперёд и думает совсем об обратном — а имеет ли он право требовать от Лэйн верности?       Их отношения — изначально подстроенные, Борис убрал препятствие, не спросив о желаниях Лэйн и о чувствах. Он предложил сделку — холодную и расчётливую, — воспользовался своим положением, а потом поверил, что всё было правильно и между ними теперь любовь. Но может Лэйн продолжала любить Мальцева? А здесь, в Ленинграде, вот он, рядом совсем — и всё вернулось на круги своя.       Борис выходит на улицу, направляется к дверям — едва ноги переставляет, такие те тяжёлые. По лестнице поднимается медленно, мысли перекладывает в голове с места на место — каждая весит тонну, не меньше.       В квартире пусто — и дурные думы снова лезут изо всех щелей: вдруг Лэйн сейчас с Мальцевым. Размышлять об этом тошно — Борис бросает пиджак на спинку стула в зале, достаёт из серванта пепельницу и, сев, тянет сигарету к губам. Он уже не помнит, когда в последний раз курил дома, но без табака сейчас точно не справится — палец касается прохладного колёсика на зажигалке, и едкий дым щекочет за рёбрами.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Визитом в «Лениздат» Лэйн немного отвлекается от своих бед. Новые книги для неё — как кислорода порция, пропуск в новый, неизведанный мир.       Яркое июльское солнце беспощадно палит, выжигая краски, воздух густой, влажный, пахнет разогретым металлом и пылью. Но холл издательства наполнен запахом старой бумаги и типографской краски, в нём — как и обычно — царствует полумрак, а гулкое эхо разносит голоса по пролётам лестницы. А ещё здесь всегда прохладно — спасение после духоты улицы, пусть от машины до здания пришлось пройти всего ничего.       Лэйн нужно в отдел иностранной литературы — туда и направляется, поднимаясь по широким, стёртым от времени ступенькам.       — Елена Алексеевна! Заходите, заходите! — Заведующая отделом, Регина Генриховна, говорит приветливо, кивает на стул, отодвигает в сторону стопку желтоватых листов.       — Добрый день, Регина Генриховна. — Лэйн вполне искренне улыбается.       Они коротко беседуют: Лэйн рассказывает про отдых в Крыму, Регина Генриховна припоминает, как была там с мужем пару лет назад. Затем на столешнице оказываются три тонких томика в неприглядных бумажных обложках — новый фронт работ.       Лэйн убирает книги в кожаную папку бережно, как сокровище, поглаживая корешки с особым трепетом. Мир внутри жаждет ее прикосновения, готов открыться весь.       — Ну и самое приятное, — посмеиваясь, говорит Регина Генриховна, поправляя на переносице очки, — гонорар за прошлые переводы. Вы отлично справились, рукописи передали редакторам, но там и править практически нечего. Так что нужно зайти в кассу и получить.       Оставив вежливую благодарность, Лэйн прощается и поднимается ещё на этаж, чтобы забрать конверт с купюрами. Немного, но очень для неё ценно и важно.       Думая, что Борис наверняка задержится, Лэйн решает: прогулка не будет лишней. Она выходит из издательства, прячет глаза за тёмными стёклами и бредёт по набережной вдоль Фонтанки. В воде отражаются величественные особняки, а деревья, бросая тень, дают хоть какую-то передышку от зноя.       Цели у Лэйн сейчас нет — просто идёт и думает обо всём; так незаметно оказывается в Летнем саду. Прогуливается по строгим аллеям мимо фонтанов и статуй, иногда, присев на скамеечку, даёт отдых гудящим от каблуков ногам — нет, туфли удобные, теперь у неё всё самое лучшее, просто очень уж много прошла.       Сирень давно отцвела, только шелестит листьями, ей вторит липа — уже не пахучая, и воздух кажется чуть холоднее. Другие гуляющие проходят мимо, шурша под ступнями гравием, а солнце ищет лазейки между размашистых крон — его блики танцуют на водной глади.       Лэйн бы с радостью почитала здесь, продолжая гнать свои думы, но доставать на всеобщее обозрение иностранную литературу чревато последствиями — поди докажи потом, что это работа. Так и сидит она, иногда закрывая глаза и пытаясь услышать, что шепчет природа, а пошатнувшийся мир потихоньку обретает своё равновесие.       Всё сбудется — пробует убедить себя Лэйн — как настанет время. Просто нужно немного терпения.       Домой Лэйн добирается уже после пяти, зайдя по пути в кондитерскую, чтобы купить в честь гонорара торт. Она начинает неспешный подъём по лестнице, мечтая скорее разуться, и старательно считает этажи — после первого провала это вошло в привычку. Умоляет себя не трепать Борису нервы своим плохим настроением, но вместо успокоения в душу забирается острой занозой тревога. Она тёмная и колючая, пробирается в душу, заставляя там громко клокотать тревогу — неприятную, липкую.       Лэйн от предчувствий отмахивается, отпирает замок, входит в квартиру, замечая сразу туфли Бориса и ощущая запах сигаретного дыма, — морщится, недовольно цокает, а на сердце становится ещё неспокойнее.       — Борь! — кричит она, скидывая обувь с блаженным выдохом; пробует пошутить: — Ты вернулся не к ночи?! Праздник какой-то! Ужин не готов, но сейчас что-нибудь придумаю! А ещё мне сказали, что прошлый перевод проверили, и… — продолжает она, идёт по коридору, не получая на вопрос ответа, а затем замирает, достигнув дверного проёма в зал, — …я торт купила.       Борис сидит за столом, на котором по центру стоит наполненная окурками стеклянная пепельница, на спинке стула висит пиджак. Взгляд задерживается на Лэйн на пару секунд — какой-то отрешённый, пустой, как мутной плёнкой затянутый; сигарета стремится к его губам, дым тут же новой удушливой порцией наполняет лёгкие — пусть бы выжег дотла, наплевать.       — И что всё это значит? — Лэйн подходит ближе, ставит коробку рядом с пепельницей, занимает свободный стул; пальцы неловко сплетает в замок.       Тишина — Борис прикрывает глаза, сильнее затягивается, затем стряхивает пепел на стекло и, подумав, тычет туда же опалённым фильтром.       — Борис! — повышает голос Лэйн и первой успевает схватить портсигар, к которому он тянется. — Ты что делаешь?!       — Курю, — отвечает он спокойно; слишком спокойно, будто бы смирился с какой-то неизбежностью. — Отдай, пожалуйста, сигареты.       — Тебе нельзя курить в принципе, а в таких количествах — и подавно! Сколько здесь? Утром пепельница была пуста. Что произошло?       — Отдай мне сигареты, Лена, — повторяет Борис, а по её спине бежит холодок — так он её никогда не называл.       — Я их вообще к чёртовой матери выброшу!       Борис безразлично машет рукой, смотрит в окно, а потом, повернувшись и смело взглянув, тихо говорит:       — Я больше не буду тебя держать. Если ты хочешь уйти, то можешь это сделать, даже сегодня. Сейчас. Единственное, что попрошу, это чтобы ты сама подала на развод, — иначе меня, скорее всего, снимут с должности, и тогда не останется вообще ничего. Деньги я тебе дам.       — Борис, ты пьян?! — Лэйн, глядя на него широко распахнутыми глазами, подскакивает на ноги и упирается ладонями в столешницу. — Скажи, ты выпил?! Какой развод?! Ты что вообще несёшь?!       Борис секунду молчит. Он не знает, сколько времени сидит здесь один и сколько всего передумал, как пришёл к произнесённому только что, но, наверное, это единственно верное. Всё слилось в одну точку: слова Веры Мальцевой, осознание ошибок собственных, даже факт того, что за столько времени детей у них так и нет — вдруг сама жизнь ограждает от дальнейшей совместной дороги? Борис понимает, что давно не мальчишка, что скоро станет для Лэйн — лишь обузой, а ей бы жить. Хочет её защитить и дать шанс — своим отсутствием.       — Я? — Борис тоскливо усмехается, крутит между пальцами тяжёлую зажигалку. — Ты же с самого начала хотела свободы, я не должен был тебя держать. И устраивать это не должен был в целом. Можешь забрать всё, что посчитаешь нужным, — здесь или в Москве. Не хочу делать тебе больно больше ни дня.       — Я не понимаю… — теперь шепчет Лэйн, а глаза наполняются слезами. — Я не понимаю тебя, Борис. Что случилось за день? За полдня! Какая ещё свобода? Я не понимаю, слышишь?!       — Лэйн, — Борис тоже встаёт, делает к ней шаг и безумно хочет коснуться, однако этого не делает, — Лена, Леночка… — Губы трогает улыбка, полная беспросветной печали; как счастлив он эти годы был. — Я всё знаю.       — Я не знаю, Борис! Я не знаю! — кричит Лэйн. — Объясни! Немедленно!       — Я знаю про тебя и Мальцева, — как-то совсем тихо отвечает Борис, хотя внутри опять чернеет от злости; он сжимает и разжимает кулак. — Хочу тебя ненавидеть, но не могу. Но и измену не прощу.       Лэйн ахает от подобного обвинения и, не долго думая, обрушивает на щёку Бориса пощёчину — звонкую, сильную, какой сама пугается жутко, и даже отступает назад.       — Это за то, что смеешь думать обо мне так… — шепчет она и делает ещё один шаг от Бориса; её трясёт, дрожащие пальцы ложатся на плечи в попытке удержаться в колкой реальности. — Почему ты так говоришь?.. Чем я заслужила?..       Борис делает к ней осторожный шаг — Лэйн такой же назад.       — Ко мне сегодня приходила его жена, — поясняет Борис, вдруг ощущая себя идиотом; у него ведь никаких доказательств нет, только домыслы, в которые самому не верится. — Сказала, что у вас роман и Мальцев подал на развод. А я… а я уже не хочу никакого Вашингтона. Ничего не хочу. Только тебе — счастья.       Он оказывается рядом, почти вплотную, Лэйн же — в ловушке стены. И она ударяет по щеке Бориса ещё раз — но уже не так сильно, а потом, встав на мыски и обхватив его шею, крепко целует с привкусом горьких слёз.       — Прости, — шепчет Лэйн ему и снова целует. — Прости, любимый. Больно? Больно? — Скользит губами по покрасневшей скуле. — Я же только тебя люблю, только тебя, глупый, никто не нужен, никто.       Каждое слово прерывается поцелуем: быстрым, жадным, беспорядочным — в губы, в щёки, в подбородок и шею. Пальцы торопливо справляются с пуговицами на его рубашке — Лэйн не знает, как ещё доказать.       — Какой ты у меня глупый, Боренька, как в такое поверил… — Она принимается за ремень. — Прости, прости, что ударила… никогда больше так не сделаю, никогда…       Борис выходит из своего странного оцепления, когда ни слова не произносил, даже не двигался. Задаётся вопросом, кому всё же верит: жене своей, с которой уже два года прожил, которая была с ним действительно и в болезни, и в здравии, и горе, и радость делила, и никогда поводов не давала; или чужой женщине с голосом, пропитанным ядовитой ненавистью насквозь?       И он решительно сам целует Лэйн, прижимаясь к ней бёдрами, пальцы в волосы запускает, стискивает, запрокидывает голову, чтобы удобнее было ей обладать. Она льнёт в ответ податливо, отвечает охотно, свою блузку дрожащими руками расстёгивает, стягивает, роняя на пол.       Лэйн не смогла бы изменить — Борис знает. Она не такой человек. Она честная, искренняя, любящая — даже больше; неоднократно доказавшая свои чувства и преданность. Она страж у больничной койки, его ангел-хранитель, молчаливо забиравший у смерти и темноты, она та, кто показал ему настоящую жизнь без прошлого, кто научил смеяться заново, кто вслух мечтает сделать его отцом. А он дал глупым помыслам волю, он поверил в то, что смешно даже произносить.       — Никому тебя не отдам! — Борис подхватывает её под бедра. — Никогда! — Несёт на диван. — Убью за тебя, слышишь? Убью, если потребуется, но не отдам.       — Не отдавай, — с тем же жаром отзывается Лэйн, скрещивает ноги за его спиной и целует-целует-целует; они губы друг другу сминают, кусают, лбами ударяются, торопясь. — Не отдавай никогда. Я только твоя, только твоя.       Борис задирает ей юбку, сдвигает бельё, пальцами трогает, влажную и горячую — лишь для него. Лэйн громко стонет, вперёд подаётся, желая заполучить скорей.       — Пожалуйста, — молит она, находит на его брюках пуговицу, скрипит молнией, тонкими пальцами оглаживает твёрдое возбуждение. — Пожалуйста, Боренька…       И он, лишь приспустив одежду, быстро в неё толкается, сжимает подбородок пальцами и впивается в губы, чтобы громко стонала в рот. Кажется, что подобного между ними ещё не было — такой бури, такого безумия, которое стирает на своём пути всё. Движения Бориса быстрые и размашистые, он вбивается с силой, в диван Лэйн вдавливает, а она почти что скулит от того, как мало этого и как одновременно с тем хорошо. Её тело пылает как в лихорадке, и жар этот пробирает до самых костей. Сжимает на затылке Бориса волосы, другой рукой за его плечо держится с такой силой, что ногти оставляют на коже красноватые полумесяцы.       Деревянная спинка громко стучится о стену — благо, соседей там нет, — ножки скрипят о паркет; общие стоны заполняют комнату, всю квартиру, дом, а может и улицу, но сейчас существуют только они. Затем нет и мира — он рассыпается пеплом, он стирается с карт, оставляя только пульсации, дрожи и блаженную негу, которая подобна шёлковым лентам, нежно опутывающим, такими, какие не разорвать.       Не отдышавшись даже и сдвинувшись чуть вниз, Борис утыкается носом Лэйн между грудей — бюстгальтер он стянул с неё в процессе, кружево сейчас покоится где-то в районе живота. Лэйн в ответ убирает с его лба влажные волосы, гладит с нежностью, а сама глядит в потолок и осоловело улыбается. Ураган оставил после себя поразительнейший покой. На мгновение даже проскальзывает мысль, что нужно иногда ссориться, чтобы потом вот так громко мириться.       — Леночка, — бормочет Борис, трётся колючей щекой о горячую кожу; потом пробует устроиться на узком сиденьи удобнее, перекатившись в сторону, — они оба оказываются лежащими на боку, лицом к лицу. — Любимая…       — Боренька… — Лэйн вновь гладит место пощечины. — Прости меня. Больно?       — Не больно, родная. Интересно только: за что второй раз ударила? — спрашивает он, а в небесных глазах горят искорки; не сердится ни на грамм.       — За то, что отпускал меня, решив не бороться, — бурчит Лэйн. — Обещал же не бросать.       — Обещал, — выдыхает Борис. — Но хочу, чтобы ты была счастливой.       — Но я счастлива. С тобой счастлива. В Москве, в Ленинграде — да хоть бы на Северном полюсе, с тобой бы была и там счастлива.       Борис нежно целует её в лоб, утыкается губами в макушку, прижимает к себе сильнее, укрывая объятиями; его родная, его любимая.       — Борь… — Лэйн шепчет спустя время, когда дыхания уже окончательно выровнялись, поглаживая шрам на груди Бориса. — Что ты ему сказал тогда? В самом начале.       На лицо Бориса ложится тень, между бровей пролегает складка, а Лэйн, освободившись из объятий, садится, прислонившись к спинке дивана, и смущённо пытается вернуть на место бюстгальтер. Хочет ускользнуть в ванную, но и рядом при этом быть.       — Зачем тебе? — Борис тоже садится, спустив ноги на пол, подхватывает рубашку, упавшую на подлокотник, отдаёт её Лэйн, которая благодарно кивает.       — Я… — Голос срывается, Лэйн приходится кашлянуть. — Я всего лишь хочу знать, что нужно сказать человеку, чтобы он от тебя отказался. И больше никогда об этом не вспоминать.       — Просто припугнул тем, что будет статья за агитацию, если от тебя не отстанет. И билет в Архангельск дал.       — Понятно. — Лэйн безразлично пожимает плечами и застёгивает последнюю пуговицу на рубашке; это больше не вызывает эмоций, раны давно затянуты.       — Прости, — вздыхает Борис, нервно сжимает и разжимает кулак, затем запускает пальцы в волосы и зачесывает их назад. — Я не имел права рушить твою жизнь и любовь.       — Лучше бы извинился за то, что сегодня себе напридумывал, — бурчит Лэйн, тут же добавляя тихо и со всей серьёзностью: — Это была не любовь. — Она обнимает Бориса со спины, щекой прижимается к плечу. — Любовь у меня с тобой.       Борис улыбается, поворачивает голову, целует её в висок.       — Как ты мог подумать, что Вера говорит правду… Как, Борис? Разве я давала тебе хотя бы раз повод? Разве… разве я заслужила?       — Чувство вины перевесило, — отвечает Борис и гладит тонкие пальцы, сплетённые в замок на его груди. — Я же знаю, что виноват, что не должен был тогда… знаю.       — И Вера… зачем она так? Что я ей плохого сделала? — Лэйн, будто не слыша, сейчас говорит не только с Борисом, но и сама с собой. — Мы и не виделись-то почти после того, как я за тебя замуж вышла. У Ани на свадьбе и на рынке недавно…       — На рынке? — переспрашивает Борис, и Лэйн угукает.       — Они вместе были, всей семьёй. Ян… он меня заметил, подошёл. Глупости всякие говорил, а я ответила, что мужа люблю. И он начал говорить гадости. — Она вздыхает, а Борис сжимает кулак. — Потом ушёл. Вообще ушёл, понимаешь?       Возникает пауза, в которую Лэйн перебирается на колени Бориса и обвивает его за шею. Продолжает:       — Оставил Веру с ребёнком посреди улицы, с сумками, с картошкой этой дурацкой. И ушёл. Будто… будто не с ними. Ты только не злись… — осторожно произносит она, смотрит в глаза, положив ладонь на ещё чуть красноватую скулу. — Я… Я к ней подошла, к Вере. Помощь предложила, такси поймала, чтобы домой отвезти. Как бы она там одна? С коляской и покупками. И… и денег ей дала, у меня немного было. Тебе не сказала, чтобы не ругался. Но они так живут, Борь… Не как мы. Понимаешь меня?       Борис немного молчит после того, как Лэйн оканчивает свой короткий рассказ. Внимательно смотрит на неё: чуть смущённую, кусающую щёку изнутри, теребящую край рубашки. И думает, какая Лэйн всё-таки светлая девочка. Несмотря на все горести, которые ей в столь юном возрасте преподнесла жизнь, она остаётся ярким лучиком, готовым помогать даже обидчикам. Она сочувствующая, добрая, умеющая прощать.       — Не делай так больше, — просит Борис. — Не потому что мне жалко — нет; просто не все умеют ценить и пользуются твоими добротой и искренностью. Моя чудесная девочка.       — Наверное, — опять вздыхает Лэйн. — Только что мне с Верой делить? Она же и Яна получила уже, и родила ему — живи, радуйся.       — Может, она не Мальцева на самом деле хотела, а твою жизнь, Леночка? — Борис заправляет её светлую прядку за ухо. — И ей всегда будет плохо, потому что она — не ты. А сегодня, очевидно, попыталась уравнять ваши шансы на несчастье. И я попался на эту удочку, хотя умом понимал, что всё это — ложь.       — Или просто счастье оказалось не таким, как она себе представляла. Боря… — Лэйн сжимает его щёки ладонями и серьёзно спрашивает: — Неужели ты действительно думаешь, что я могла бы променять мужчину, который носит меня на руках, на того, кто бросает жену и ребёнка посреди улицы?       — Сердцу ведь не прикажешь, Лэйн.       — Конечно не прикажешь, Романов, поэтому я и люблю тебя-дурака.       Борис тепло смеётся, нежно целует её сначала в губы, а потом в кончик носа.       — Не представляю, чтобы ты меня вот так бросил и куда-то убежал, — задумчиво тянет Лэйн. — Нет, не представляю.       — Потому что я бы не сделал ничего подобного никогда. Я больше жизни тебя люблю, Лэйн. Больше жизни.       Лэйн шепчет ему на ухо ответное признание и утыкается в изгиб шеи — мало рядом быть, нужно дышать.       — Так по какому поводу торт? — Борис меняет тему на совершенно противоположную, не желая больше думать про Мальцевых и вообще хоть о чём-то, их с Лэйн не касающегося.       — Гонорар получила. — Она улыбается. — Сказали, что перевод очень качественный. И вообще, я поняла, что переводить мне нравится больше, чем редактировать.       — Ты у меня умница, Леночка. Чайник поставлю? Или лучше вино откроем, м-м-м? Бутылочку, которую из Крыма привезли.       — Может, сначала поужинаем? Я сегодня столько пешком прошла, что жутко голодная.       Они поднимаются, но не идут, а обнимаются и какое-то время рядом стоят.       — Прости, — говорит Борис. — Правда, не знаю, как в это поверил. И столько тебе наговорил…       — Свободу он мне даёт, — бурчит Лэйн и толкает его в плечо. — Дурак.       Борис смеётся и снова целует.       А Лэйн теперь точно знает, сколько стоит свобода — цена ей ровно одну любовь; любовь, без которой не нужна никакая свобода.