Мистер Волк

And there's no remedy for memory

Of faces like a melody

It won't leave my head

Your soul is haunting me and telling me

That everything is fine

      — Подай тряпку, пожалуйста.       Барнс отвлекается и взглядом находит старую футболку. Ему приходится почти лечь на пол веранды, чтобы подцепить ткань пальцами и затем бросить Лине. Девушка ловко ловит ее и вытирает пальцы от краски, хотя на самом деле, помогает это не очень хорошо. Она скорее размазывает белую краску по рукам, но лучше так, чем оставлять на коже жирные пятна. Хмыкнув, Джеймс возвращается к своему занятию: он чинит нижнюю ступеньку крыльца. Для этого ему пришлось утром съездить к рыбакам и попросить у них подходящую ненужную доску. Доска, к счастью, нашлась, и поэтому теперь совсем скоро мисс Беннет больше не придется едва ли не запрыгивать на крыльцо своего дома.       Сегодня утром они перешли на «ты». Джеймс попросил Лину больше не называть его «лейтенант Барнс». Это было что-то новенькое. Даже лучше, чем тот факт, что мужчина чинил крыльцо.       Лина красила потолок и балки и планировала освежить веранду полностью. Все утро она провела, подготавливая дерево к покраске. Приложенные усилия того стоили: краска ложилась хорошо, ровным плотным слоем, а значит, не придется красить на второй раз. Журналистка тяжело выдохнула и согнулась пополам, чтобы взять кисточку со стола, который Барнс выволок на веранду и застелил газетами.       Погода стояла замечательная. Было не жарко, приятный ветерок приносил соленый запах океана и сладкий аромат цветов, и Лина почти наслаждалась безмятежностью этого дня.       — Ну, думаю, готово, — сообщил торжественно Джеймс. Он наступил на новую ступеньку сначала неуверенно, потом еще раз и еще, а потом попрыгал на ней, чтобы точно убедиться, что та больше не сломается. По крайней мере, в ближайшее время. Журналистка, обернувшись через плечо, оценила работу. Новая ступенька отличалась по цвету от остального крыльца, но это поправимо.       — Я тоже почти закончила. Дай мне пару минут.       Барнс облокотился о перила и отвернулся, глядя на коттедж напротив, который снимал. Желудок требовательно сжимался, умоляя закинуть в него что-нибудь сытное, но Джеймсу не хотелось дергать Лину, слишком увлеченную покрасочными работами.       Он помог ей спуститься со стола.       — Я обязана накормить тебя ужином, — выпаливает она, когда мужские руки размыкаются с ее талии. Барнс снял ее со стола с такой легкостью, как будто она была просто фарфоровой куклой. Всего несколько мгновений Лина чувствовала жар и холод от его рук, а затем все сразу же пропало, а Джеймс отступил на шаг назад, давая ей пространство.       — Вовсе не обязана, — пытается возразить он, хотя на самом деле ему вовсе не хочется спорить. Лина качает головой:       — У меня есть кабачки.       Их взгляды встречаются, и в груди у Барнса на секунду замирает его глупое сердце.       — Я помогу с ужином. Только возьму Альпин, — выпаливает он и тут же прикусывает язык. Лицо Лины тут же вспыхивает, но она поджимает губы и кивает.       Когда Джеймс заносит стол обратно в дом, Лина уже оттирает краску с рук оливковым маслом. Пока он ходит к себе и возвращается с кошкой, девушка успевает покончить с белой краской на своих пальцах и моет в раковине на кухне овощи. Альпин с недоверием осматривает незнакомое жилище, затем принимается обнюхивать все вокруг. Хозяйка дома краем глаза следит за кошкой, но вскоре та ускользает в коридор, чтобы исследовать остальную часть дома.       Лина чертовски давно не готовила с кем-то и не готовила для кого-то. Поэтому теперь она чувствует себя несколько неловко. Кухня кажется крошечной. Наверное из-за того, что Барнс на этой кухне выглядит слишком большим. Хотя для такого здоровяка он довольно расторопный, да и к тому же приготовление пищи явно не ставит его в тупик. Он со знанием дела мелко режет куриную грудку и слегка обжаривает ее на сковородке. Лина наблюдает за ним украдкой, нарезая помидоры и натирая сыр.       Зимний Солдат на кухне дома ее родителей готовит ужин. Ну и сюрр. Как какой-то температурный сон. Но Лина не ощущает никакой неправильности происходящего. Она ловит себя на том, что ее взгляд медленно скользит по линии его плеч, и ее лицо снова начинает пылать. Неправильным кажется пялиться на Барнса, и журналистка одергивает себя. Нужно сосредоточиться на нарезке помидор, если она не хочет случайно порезаться.       И все равно она никак не может заставить себя не бросать на Джеймса взгляды каждые несколько секунд. Ей встречалось так мало хороших мужчин. И она смотрит на него, словно пытается найти какие-то недостатки, подтверждение того, что он — не хороший.       — Все в порядке? — спрашивает Барнс спокойно, даже не поворачиваясь на Лину. Наверняка он уже давно заметил эти странные взгляды, которые она на него кидает, и вот наконец не выдержал.       — Да, — слишком поспешно отвечает она, а затем признается: — Просто непривычно видеть мужчину, который так увлечен готовкой.       — Что же в этом такого? — хмыкает Джеймс, вываливая еще горячее мясо со сковородки в подготовленную заранее глубокую тарелку. Он аккуратно забирает у Лины разделочную доску с порезанными томатами и смешивает их с курицей. И все это выходит у него так чисто и легко, что Лина невольно завидует. Она хорошо готовила, но из-за того, что делала это нечасто, не могла похвастаться аккуратностью и расторопностью. Лейтенант же явно чувствует себя у плиты, как рыба в воде. Никаких лишних движений, никакой грязи, все просто, легко и красиво, как будто он шеф-повар, который снимается в кулинарном шоу. На это хочется смотреть.       — Ну знаешь, — фыркает девушка. — В силу своей работы я редко встречала мужчин, которые не считали бы приготовление еды исключительно женским делом.       Он вскидывает брови и его лицо удивленно вытягивается. Лина прикусывает язык, когда из ее рта едва не высыпаются другие комментарии на эту тему.       Большинство мужчин, которых она встречала в своей жизни, были мужланами в самом прямом смысле этого слова. Даже те, кого Лина могла бы назвать «хорошими людьми» и отдаленно не были похожи на Барнса. Она их не винила. Они пережили много дерьма. Когда с людьми случается много плохих вещей, люди становятся сухими и ожесточенными, их сердце больше не может воспринимать красоту, тепло и нежность. А те немногие, кому удается сохранить в себе мягкость, прячут ее так глубоко, как только могут, поскольку самый большой их страх — окончательно очерстветь.       Барнс был не таким, хотя видел в своей жизни многим больше, чем любой, с кем Лина была знакома.       — Ну, — задумчиво тянет Джеймс. — Знаешь, я еще продолжаю разбираться в том, как устроен нынешний мир, но вот что я думаю. Не кажется ли тебе странным, что те, кто рьяно поддерживают патриархат, в один голос твердят, что готовить должна женщина, при том, что во все времена считалось, что именно мужчины — лучшие повара?       Эта мысль не кажется Лине новой или неожиданной, но она все равно улыбается. Для Барнса, которому этот мир не всегда понятен, это действительно звучит революционно.       — Я имею в виду, что сторонники патриархата давят не туда, — добавляет он.       — Ты только что завуалировано назвал себя патриархальной свиньей, — усмехается девушка, выкладывая мясо и помидорами в половинки кабачков, из которых они заранее убрали мякоть. Джеймс смеется, и его смех звучит неуверенно и сопровождается тихим свистом воздуха, как будто он пытается прокашляться.       — Я уже давно не верю в утопическую мечту мужчин о том, что женщина должна быть слабой. Среди моих друзей не осталось сексистов, — снова смеется он. — Да просто, ну… черт, если бы ты хоть минуту пообщалась с Наташей, Пенни, Джессикой или Пеппер, ты бы поняла, о чем я говорю.       Лина тихо смеется. Ей хватает того, что она знает об этих женщинах, чтобы вообразить себе ситуацию в этой компании. Но ей интересно, считает ли Барнс и ее такой же сильной. Или хотя бы в половину такой же. Она кусает задумчиво губу. Вряд ли. Он постоянно видит ее разбитой дамой в беде. И, как истинный джентльмен, продолжает бросаться на выручку.       Отвратительное чувство, если честно, быть той, кого пытаются спасти.       — Окружение формирует наши взгляды, — пожимает плечами Барнс. Пока Лина моет руки, он высыпает сверху на кабачки сыр, формируя «шапочку». И у Лины уже полный рот слюны, когда она представляет, как этот сыр расплавится и подрумянится в духовке.       — Не знаю, какие у меня взгляды. Я всю жизнь прогрызала себе путь наверх. Кажется, что красивым женщинам все дается проще, но на самом деле, нас просто не воспринимают всерьез, — признается Лина. — Мне все время нужно было всем вокруг доказывать, что я больше, чем просто красивое личико.       — И все же, некоторыми преимуществами ты научилась пользоваться.       В его голосе совершенно нет укора, но Лина сразу понимает, что мужчина намекает на тот раз, когда она состроила ему глазки, чтобы он вынес кресло. Жар стыда опаляет ее лицо, и журналистка спешит скрыть это, убирая стеклянную форму с кабачками в духовку. Но это, конечно же, не имеет никакого смысла, поскольку внимательный взгляд Джеймса замечает, как расцветают алые пятна на женских щеках. Он не хотел пристыдить ее, но в груди становится щекотно, когда он видит такую реакцию. Лина очаровательна, и она это прекрасно знает.       Просто горе и боль заставили ее позабыть об этом. Точно так же, как это было с Барнсом. Ему стоило огромных усилий вспомнить, как нужно шутить и флиртовать с женщинами. Раньше он был большим экспертом в этом. А теперь — безмерно благодарен своим друзьям за то, что помогли вернуть себе себя.       — Раньше я пользовалась этими преимуществами куда лучше, — справившись с собой, ворчит Лина. Она выставляет таймер на духовке и выпрямляется. Джеймс наблюдает за ней, небрежно опершись о кухонный стол, и его предплечья слегка напряжены. Красиво. — Сейчас я… редко чувствую в себе силы на то, чтобы провернуть что-то такое.       Она снова замолкает. Они смотрят друг на друга, и Лина думает о том, что чувствует себя в безопасности, когда Барнс рядом. Как будто его присутствие разгоняет холодные тени, которые клубятся вокруг девушки.       Оказывается, здорово иногда быть не одной.       Лина немного скучает по своим друзьям. Не то чтобы у нее их было много, да и связь эта была слишком тонкой. Когда ее жизнь полетела к чертям, никого рядом не оказалось: все были заняты всеобщей трагедией, которая коснулась каждого, и всем было совершенно плевать на Лину Беннет и ее локальную катастрофу. Ладно, невозможно скучать по друзьям, поскольку друзей у нее не было, лишь знакомые. Но даже их общества ей сейчас остро не хватает.       Когда отпуск Барнса закончится и он уедет, Лина обещает себе чаще выбираться в город и больше общаться с миссис Стоун и другими жителями острова.       Они выходят на веранду. Лина — покурить, Джеймс — подышать воздухом. Альпин выскальзывает за ними следом, и журналистка наблюдает за тем, как Барнс гладит свою кошку по блестящей мягкой шерстке.       — Откуда у тебя кошка? — не сдерживает любопытства девушка. Джеймс усмехается.       — Мы с Пенни спасли ее. Она лежала на помойке, блохастая, грязная, вонючая и голодная. Сначала мы надеялись отдать ее кому-нибудь, потому что у нас были непростые времена и нам было сложно прокормить даже себя, но потом она осталась у нас. В какой-то момент я думал, что Уэйд просто выставит на улицу меня вместе с Альпин, — рассказывает Барнс с широкой улыбкой на лице. Лина слушает внимательно, жадно запоминая каждое слово.       — Могу я спросить кое-что?       Голос Лины предательски вздрагивает. Она докуривает свою сигарету и ей, по правде говоря, тут же хочется взять следующую, но это будет выглядеть странно. Джеймс не смотрит на нее, полностью увлеченный белым животиком Альпин, которая валяется на нагретых солнцем досках. Он только кивает с коротким «угу».       Лина пытается понять, что ею движет: желание узнать Барнса получше или ее журналистское любопытство, которое находилось в спячке со дня смерти отца.       — Миссис Старк многое значит для тебя, да? Вы встречались?       Джеймс хорошо себя контролирует. Выражение его лица остается спокойным, но Лина успевает заметить, как едва заметно вздрагивают его руки. Он продолжает гладить Альпин и не смотрит на девушку, сидящую позади него. С минуту он молчит, и Лина уже думает, что он не ответит.       — Да, — слетает с его губ короткий ответ на все сразу. Глубоко вздохнув, Барнс все же поясняет: — Благодаря ей я и получил свой второй шанс. Она спасла меня. Она взяла на себя всю ответственность, позволила мне жить вместе с ней и ее друзьями, и потом ее друзья стали моими. Я… я снова почувствовал, что мне есть место в этом мире.       Он произносит это так просто. Годы их сложных отношений в конце концов складываются в несколько фраз. Если отбросить все детали, важные и не очень, в сухом остатке будет как раз это. Пенни просто показала ему, что он имеет право быть здесь, вот и все. Она простила его за все, и Джеймс почувствовал, будто его простил весь ебаный мир.       Он знает, что мужчине не стоит рассказывать женщине о других важных в его жизни женщинах. В юности для него это было непреложным правилом, об этом они говорили иногда с Уэйдом и Стивом, и Джеймс доверял своим друзьям, которые сумели построить прекрасные отношения с прекрасными женщинами. Но сейчас у него буквально язык чесался рассказать Лине все без утайки. Рассказать, как впервые он почувствовал, что его сердце оттаяло; как он узнал, что замешан в гибели Паркеров, и как Пенни его не винила за это; рассказать, как он орал на нее в старом кабинете в школе для одаренных подростков, в котором она заперлась на три года. Ему хотелось, чтобы мисс Беннет была в курсе абсолютно всего, чтобы она полностью понимала, что между ними происходило и происходит. Но он прикусил язык и заставил себя промолчать.       Он не хотел, чтобы Лина решила, что он любит свою бывшую. Барнс поджал задумчиво губы, пытаясь понять, почему ему так важно мнение Лины по этому вопросу. Положил ли он на журналистку глаз? Похоже на то. Только вот…       Нужно взять себя в руки. Он не должен вести себя, как козел. У Лины умер папа, ее карьера оборвалась, у нее сложные отношения с матерью, она вернулась в дом, в котором выросла. Она совершенно разбита, и худшее, что Джеймс мог сделать, это начать катить к ней свои яйца. Ей нужна была его помощь с ремонтом дома, а не отношения.       — Это звучит очень здорово, — внезапно говорит Лина. Джеймс поворачивается к ней, их глаза встречаются. Она улыбается, ее улыбка не выглядит грустной или натянутой, и у лейтенанта словно камень с плеч сваливается. — Не хочу тебя обидеть, но мне сложно представить вас вместе, — она хихикает и поясняет, задумчиво постукивая пальцем по подбородку: — Я имею в виду, они с мистером Старком действительно идеальная пара. Словно созданы друг для друга.       — Ну, — Джеймс усмехается, поднимаясь наконец на ноги. Девушка тоже встает с кресла, и они возвращаются в дом. Альпин с громким мявом бежит за ними следом. — В таком случае, придется ждать, пока я встречу кого-то, кто создан для меня.       Кабачки готовы. Лина пытается изобразить уют, накрывая на стол, но получается так себе. Ее дом все еще выглядит так, будто она не жить сюда приехала, а просто остановилась на пару недель. Она наливает пиво в стаканы под осуждающий взгляд Барнса, хотя мужчина просто молча наблюдает за ее действиями и ничего не говорит. У журналистки есть ощущение, будто этот человек ведет какую-то безмолвную войну с ее алкоголизмом, но она совершенно точно не хочет превращать это в открытое противостояние.       Еда пахнет восхитительно и выглядит тоже потрясающе. Когда Лина засовывает внушительный кусок себе в рот, она едва ли не закатывает глаза от наслаждения. Видя ее реакцию, Джеймс снова свистяще смеется и прячет свою улыбку, опуская голову.       — А что насчет тебя? — спрашивает он, когда они уже съели по половине своих порции. Альпин трется у их ног, выпрашивая кусочек, и Барнс под столом подкармливает кошку мясом, пока Лина делает вид, что не замечает этого.       — Что насчет меня? — недоуменно вскидывает девушка брови. Звучит неразборчиво, поскольку у нее полный рот кабачков с курицей, помидорами и сыром, и бог свидетель, ей гораздо больше хочется есть, чем болтать языком.       — Ты уже встречала кого-то, кто тебе идеально подходит?       Лина чуть не давится. Альпин недовольно шипит, услышав приглушенный кашель. Девушке приходится прикрыть рот салфеткой, чтобы не выкашлять пережеванную пищу на стол, и, когда ей удается справиться с приступом кашля и проглотить все, она уклончиво отвечает:       — Правильный человек остался бы со мной.       Подумав, Лина все же признается:       — Но я была замужем.       Пальцы Барнса сильнее сжимают вилку, и он сразу же накалывает на нее кусок кабачка, чтобы скрыть это. Он обязательно позже спросит себя, почему его так вывел из себя факт того, что мисс Беннет была замужем, но сейчас ему лучше сделать вид, что его это совершенно не трогает.       — Почему вы развелись? — спрашивает он сквозь зубы, прикладывая усилия для того, чтобы голос звучал максимально безразлично. Девушка пожимает плечами:       — Он был козлом, нарциссом и манипулятором. Мы вместе учились. Мне казалось, что я люблю его очень сильно. В моих глазах он был невероятно талантливым, но никто, кроме меня, этого не видел. Моя карьера пошла на взлет, а он так и остался обычным штатным фотографом, — рассказывает Лина, катая вилкой кусок курицы по тарелке. — Он видел, что я становлюсь востребованной и уважаемой, и злился, что сам не может достичь карьерных высот. В какой-то момент я поняла, что мы больше не в одной команде. Как будто я играю на его стороне, а он — против меня. Я не выдержала и бросила его, пока была в командировке, а он полоскал мне мозги по телефону.       Барнсу не совсем понятно, в каком именно смысле Лина называет своего бывшего мужа «нарциссом», но это не значит, что он не улавливает суть ее довольно короткого рассказа. Он долго смотрит на Лину и пытается себе представить, чтобы кто-то обращался с ней подобным образом. С той женщиной с фотографии в газете. У него это просто не укладывается в голове. Ее должны были носить на руках, боготворить и безоговорочно поддерживать, но у ублюдка оказалось слишком ранимое мужское эго.       Джеймс знал, о чем рассуждает. Он видел не один живой пример нормальных отношений, и никто из его друзей не пытался самоутвердиться за счет своей женщины. И дело было совсем не в суперсилах. Жена Гарри Озборна была обычной девушкой, но Барнс ни разу не видел, чтобы между ними что-то было не так. Джессика Джеймсон, если и обладала суперсилой, то суперсамомнением, и только рядом с Питером Максимоффом она становилась мягче. Они любили друг друга. В окружении Барнса никто не смел допустить мысли о том, чтобы плохо обращаться со своим партнером, но к сожалению это вовсе не означало, что все люди такие.       Он снова сжимает вилку слишком сильно, и костяшки его пальцев белеют. Опомнившись, Джеймс кладет вилку на стол и разминает пальцы. Слегка погнутый столовый прибор остается немым свидетельством его тихой ярости. На какое-то короткое мгновение ему хочется прямо сейчас, покончив с ужином и попрощавшись с Линой, прийти домой, позвонить Эдди, попросить пробить Лину по базам, найти ее бывшего мужа, потом сесть в вишневый «Мустанг», поехать к ублюдку и объяснить ему доходчиво, как нужно обращаться с женщиной, которая его любит. Но он только допивает свое пиво и поднимает на Лину глаза. Она словно ничего не замечает. Безмятежно жует свой ужин и вопросительно смотрит на Джеймса.       — Ты правильно поступила, решив расстаться с ним, — говорит он, немного успокоившись и взяв себя в руки. Лина пожимает плечами:       — Мне потребовалось много времени, чтобы перестать что-то к нему чувствовать. Мозг-то все понимает, но сердцу же не объяснить.       — Верно, — соглашается Джеймс. Он тихо постукивает пальцами по своему бедру, размышляя обо всем сразу, но в конце концов все его мысли сводятся к Лине.       На чердаке душновато, но Барнс открыл небольшое окошко, и свежий воздух все же проникает внутрь, и только благодаря этому Лина еще не валяется без сознания. Пахнет пылью и старыми вещами. С улицы доносятся голоса птиц, которые радуются солнечному дню. Джеймс и Лина сидят в центре, прямо на полу, и разбирают многочисленные коробки. В основном в них лежит всякий хлам, девяносто процентов которого сгнило из-за сырости, вызванной протечками крыши.       Журналистка на самом деле вовсе не собиралась наводить тут порядок, но Джеймс почти заставил ее. После короткого спора Лина сдалась и впервые со дня своего приезда поднялась на чердак, мысленно ужаснувшись царящему здесь хаосу. Большую часть вещей она просто скидывала с чердака вниз, в коридор, чтобы потом выкинуть. То немногое, что уцелело и представляло какую-то ценность, она аккуратно складывала в чистые ящики.       — Кстати, я прочитал «Изумительного мистера Лиса», — говорит Барнс, перебирая коробку с детскими игрушками Лины. Десять минут назад они решили, что те игрушки, которые выглядят приемлемо, отвезут на благотворительность. Девушка хмыкает, показывая, что внимательно слушает, но не отвлекается от своего занятия: она разбирает старые фотографии, найденные в обувной коробке. — Так и не понял, почему тебе так нравится эта книга.       Лина грустно улыбается.       — Мой папа был писателем, — говорит она, решив, что уже достаточно доверяет лейтенанту, чтобы поделиться чем-то о своей непутевой семье. — Для моего детского мозга все выглядело очень просто. Я считала мистера Лиса крутым и папу тоже крутым. Для меня они были похожи, вот и все.       — О чем он писал? — чувствуя, что ступает по чертовски хлипкому месту, все же не удерживается от вопроса Джеймс. Лина молчит слишком долго. Он успевает заполнить негодными для благотворительности игрушками целый пакет.       — Он занимался исследованием истории музыкальных групп и писал о них художественные книги, основанные на реальных фактах.       Ее голос в тишине чердака кажется невероятно жалким, и Лина сама это понимает.       — Звучит действительно круто, — признает Барнс. Он смотрит на Лину, пытаясь поймать ее взгляд, но она сидит к нему боком и делает вид, что не чувствует, как мужчина прожигает ее глазами. — Я никогда не читал ничего подобного, но хотел бы попробовать.       — Он обожал книги. Считал, что нет ничего более сильного, чем слово, написанное на бумаге. Я… я переняла это убеждение. Это была одна из немногих вещей, которым он меня научил. Поэтому я стала…       Она резко замолкает. Там, где тонко, всегда рвется, думает лейтенант. Лина пытается проглотить ком в горле и смаргивает слезы, а Барнс опускает голову, чтобы не смущать ее.       — Прости, — бормочет Лина извинения. Она хочет говорить громче, но голос не слушается. Вот проклятье. Четыре года прошло, она давно отгоревала, выплакала все слезы, но это не означало, что в том месте, где раньше в ее душе и сердце был папа, не осталась боль. Она хочет объяснить это Джеймсу, но не получается. Лина дает себе несколько минут, чтобы успокоиться. — Прости, я не хочу раскисать. Прошло много времени, я смирилась с тем, что его больше нет, но я все равно скучаю. Я чувствую только боль, когда думаю о нем.       Признание слетает с губ легко, легче, чем она могла бы себе представить. И в ту же секунду, как слова, наполненные горечью, повисают в сбитом душно воздухе, Лина жалеет о них. Ей следовало бы просто зашить себе свой чертов рот.       Ей не стоит использовать лейтенанта Барнса в качестве бесплатного психолога или жилетки, в которую можно поплакаться. Он бескорыстно помогал ей, он делал для нее гораздо больше, чем сам бы мог себе представить, и последнее, чего Лине хотелось бы — быть неблагодарной.       Джеймс задумчиво крутит в руках сломанную игрушку. Это деревянная кукла, небольшая и довольно уродливая, если честно. Явно самодельная. У нее нет руки и с лица смылась краска, оставив ее без одного глаза, а ее волосы, сделанные из пряжи, выглядели по меньшей мере паршиво. И все же что-то останавливает Барнса от того, чтобы просто бросить ее в мешок с мусором. Он думает о том, что может ее починить.       Он…       — Все в порядке, — отзывается мужчина. — Иногда боль это единственная связь с тем, кого мы потеряли.       Лина наконец смотрит на Джеймса, который с самым серьезным видом продолжает разбирать ее старые игрушки. У него такое сосредоточенное лицо, как будто он по меньшей мере проверяет оружейные запасы или обезвреживает мины. Брови сведены к переносице, челюсти плотно сжаты, а пальцы ловко крутят игрушки, чтобы тщательно их осмотреть и вынести вердикт. Лина задумывается на мгновение, насколько у него чувствительны его ненастоящие пальцы, если он так умело с ними обращается. Может, просто дело привычки? Даже люди, потерявшие пальцы или кисти, со временем учатся вести себя так, что и не сразу можно заметить культи.       Ладонь пронзает боль, и по всей коже, с макушки до пяток, пробегает волна дрожи. Лина слышит противный тихий звук, и сразу же понимает, что порезалась бумагой. На краю фотографии, которую она держит, остается тонкий багровый след.       Джеймс, словно дикий волк, почуявший кровь, поднимает голову и отвлекается от своего дела. Журналистку даже передергивает от такой мгновенной реакции.       — Порезалась? — уточняет он, сразу оказываясь рядом. Уставший от духоты мозг Лины не успевает отследить перемещения Барнса, и поэтому она снова вздрагивает, когда ее обдает жаром от близости этого мужчины. Джеймс берет ее ладонь и разворачивает на свет. — Порез глубокий, нужно обработать. Здесь много микробов, может попасть зараза, — ворчит он, имея в виду пыльный чердак. — Есть аптечка?       Лина аккуратно спускается следом за Барнсом на первый этаж, пытаясь вспомнить, есть ли у нее аптечка. Ящик с лекарствами обнаруживается на верхней полке шкафчика ванной на первом этаже. Девушка успевает только возмущенно фыркнуть, когда Джеймс втискивается следом за ней в довольно тесное помещение и бесцеремонно отбирает у нее коробку. Он быстро роется в ней и хмурится, недовольно кривя рот.       — Ты переехала в этот дом, а у тебя тут только просроченные лекарства? — ворчит Барнс. — Лина, первое, что ты должна была сделать, когда приехала сюда, это обновить аптечку, — он поворачивается к ней, глядя прямо в глаза, чтобы она уж точно усвоила то, что он пытается донести. Ей лучше не знать, как сейчас стучит его сердце. Он просто в ужасе.       — Я об этом как-то не подумала, — пытается оправдаться девушка, чувствуя себя так, как будто ее отчитывают. Впрочем, так и есть. И она действительно понимает, что поступила невероятно глупо, но это не значит, что журналистка готова признать свою ошибку вслух. — А у тебя нет аптечки?       Барнс смотрит на нее, как на идиотку, и Лина нервно смеется. Действительно, есть ли хоть одна причина, по которой в отпуске такому человеку, как Джеймс Барнс, может понадобиться аптечка? Он качает головой, поджав губы:       — Нужно промыть хотя бы водой.       — Да брось, это просто царапина, — пытается Лина успокоить мужчину и избежать неприятной процедуры. Впрочем, похоже, Барнс видит ее насквозь и на эти детские уловки не ведется.       — Ты что, боишься промывать ее? — глаза Джеймса слегка сощуриваются. Кажется, он начинает злиться. Мисс Беннет отрицательно мотает головой, но наверное, ее выдает дрожь в руках и побелевшее лицо. Решив, что не стоит тратить время на споры и препирательства, Барнс просто хватает ее за запястье, открывает кран и подсовывает порезанную ладонь под струю воды.       Лина взвизгивает от резких неприятных ощущений и инстинктивно пытается вырваться, но куда ей. Джеймсу даже не нужно прикладывать особых усилий, чтобы удержать ее на месте. В уголках глаз журналистки выступают злые слезы. Она чувствует себя маленькой девочкой, и это не просто неприятно, это, сука, унизительно. Ее ноги скользят по кафелю, свободной рукой она сначала упирается в край раковины, пытаясь освободиться, потом бьет Барнса по живому плечу, но это, разумеется, не приносит совершенно никакого эффекта. Довольно быстро вода перестает окрашиваться в бурый цвет, и Джеймс закрывает кран. Лина недовольно кривится и капризно цедит сквозь зубы:       — Щипит.       Ничего не говоря, Барнс подносит ее раскрытую ладонь к своему лицу и, сложив губы в трубочку, тихонько дует. Повисшая тишина между ними быстро становится неловкой, и Лина тут же мастерски усугубляет ситуацию:       — Ты что делаешь?       — Ты сказала, что тебе щипит, что еще я должен делать? — взбрыкивает Барнс. Хотя на самом деле он вовсе не выглядит злым. Скорее нервным. — Стой тут, — грозно произносит он, и Лина слушается. Что ей еще делать? Она наблюдает, как мужчина достает из аптечки марлевый бинт и разрывает его край на десяток дюймов вдоль полотна. Брови сурово сведены к переносице, и Лине кажется, что она даже слышит, как напряженно работают его мозги. Ничего не говоря, Барнс поднимает ее ладонь на уровень своей груди и принимается аккуратно обматывать тонким бинтом. Он действует не спеша, старательно регулируя то, насколько тугой получается повязка. — Бинт нужно будет поменять через час. Как только затянется — снять совсем и дать ране зажить на воздухе, — говорит он тихо и медленно, как будто вспоминает. — Завтра покажешь. Если что, отвезу тебя в больницу.       — Это просто царапина, — напоминает Лина, усмехаясь. Она немного успокаивается, и теперь раздражение окончательно уступает место неловкости. Они вдвоем в маленькой ванной комнате, он стоит так близко, что она чувствует его тяжелое дыхание и видит, как дрожат его ресницы. На самом деле, она может их пересчитать, если Барнс хотя бы немного наклонится.       Не зная, куда деть глаза, Лина пялиться на мужскую шею, и краска стремительно возвращается к ее лицу. У него красивая кожа, слегка загорелая, местами розовая. Солнце не слишком любит Барнса, а может, наоборот, любит очень уж сильно. Внимательный взгляд журналистки цепляется за тонкую цепочку на его шее, и под футболкой угадываются два армейских жетона.       Лина их узнала бы даже наощупь, с закрытыми глазами, даже только проснувшись. По спине у нее бегут мурашки, и девушка не берется утверждать, это из-за воспоминаний или из-за близости этого чертового лейтенанта.       Черт возьми, куда еще ей смотреть? Он стоит так близко, здесь так мало места! Не то чтобы она планировала когда-либо так внимательно изучать щетину на его квадратном, с небольшой ямочкой подбородке, и острых скулах. Лине хочется дать себе хорошую оплеуху, чтобы навести порядок в своей тупой башке.       — Ну, вот и все, — наконец завязав свободные концы бинта в бантик, сообщает Барнс. Он поджимает губы, с каким-то сомнением глядя на ладонь Лины, замотанную белой марлей, и наконец признается: — Я надеюсь, что все сделал правильно. Я… я много лет не лечил такие раны.       На самом деле, у него не хватает духу признаться, что он просто до усрачки испугался, когда увидел кровь на белой ладони Лины. В его мире такие порезы были сущими пустяками. Они затягивались быстрее, чем Барнс или кто-либо из его друзей успевал добраться до аптечки. Исключения составляли, например, Наташа или Старк, но они, кажется, настолько привыкли к боевым ранениям, что тоже не обращали особого внимания на царапины, даже глубокие. Джеймс постоянно проводил время с Уэйдом, который мог отрастить себе новую ногу, если бы понадобилось, и с Эдди, которому ускоренную регенерацию обеспечивал Веном. Как будто Барнс забыл, насколько на самом деле люди хрупкие.       Лина порезалась сраной бумагой. И это был глубокий порез, из которого кровь хлестала так, что девушка оставила несколько красных круглых пятен в коридоре и на лестнице. И сердце Джеймса колотилось так, будто за ним гонятся все злодеи вместе взятые и одновременно. Господи, она просто человек. Ее кожа тонкая и нежная, и она, блять, не затянется через пару минут. Барнс сжимает челюсти так, что зубы отчаянно скрипят. Он помнит ощущение ее теплой руки. Как легко его пальцы обхватывали ее запястье. Если бы он потерял контроль хоть на секунду, он бы просто сломал ее руку, как спичку.       Джеймс отстраняется. Чувство вины противно колет в животе, и ему хочется выкашлять это ощущение. Лина права, не произошло ничего ужасного, он просто развел панику на пустом месте.       Ему лучше держать с ней дистанцию. Пусть сейчас в его жизни все и было относительно спокойно, опасность все равно всегда ходила за Барнсом повсюду, дышала ему в затылок и выглядывала из-за плеча. В любой момент могла возникнуть новая угроза человечеству, и он должен быть одним из тех, кто ринется защищать этот красивый, хрупкий мир, в котором они живут. Лине там места нет. Они не будут друзьями.       Барнс не хотел бы, чтобы у него было слабое место. Ахиллесова пята. Кто-то в его окружении, кто совершенно не может о себе позаботиться. Он медленно и глубоко вздыхает и поднимает глаза на журналистку.       Лина смотрит на него обеспокоенно, прижимая свою порезанную руку к груди и будто бы баюкая боль. В ее темных глазах поблескивает любопытство и беспокойство, и уголки ее губ слегка вздрагивают, как будто она хочет что-то сказать, но не решается. Джеймс смотрит ей в глаза, и ему кажется, что он улавливает в них то, о чем она не говорит. Что-то… странно знакомое. Ему хочется хорошенько тряхнуть головой, что привести себя в чувства.       — Спасибо, — наконец произносит девушка. Ее голос звучит почти оглушительно в тишине ванной, отражаясь от кафельных стен и пола.       Барнс спускает с чердака мусор и мешки с вещами, которые мисс Беннет решила отдать на благотворительность. Покончив с этим, он кивает на коробку с DVD-дисками, которая все еще стоит в коридоре.       — Это диски, — хмыкает Лина. — Можно отдать их на благотворительность, у меня все равно нет для них проигрывателя. Видимо, он сломался и папа выбросил его.       Она еще не успевает договорить, как Джеймс, присев на корточки, уже запускает руки в коробку. Его пальцы скользят по корешкам коробочек с дисками, он достает одну из них наугад, тратит несколько секунд на то, чтобы понять, как открывается пластиковый кейс, потом хмурится, глядя на блестящую поверхность самого диска. Лина ловит себя на том, что ей нравится наблюдать, как лейтенант с любопытством и упорством старается познать все, что упустил за те годы, когда был Зимним Солдатом. Она совершенно не чувствует в нем ни стыда, ни страха, и ее сердце сжимается от какого-то странного ощущения. Огорчение из-за чувства упущенных возможностей. Он мог бы быть самым бравым офицером, или талантливым инженером, если бы не было войны и Барнс пошел бы учиться. Но судьба распорядилась иначе. Джеймс выпрямляется вместе с диском в руке:       — Думаю, в моем коттедже есть.       Лина усмехается, глядя на диск, который Барнс выбрал из довольно обширной коллекции.       Первая часть «Шрека».       Находиться в доме Барнса несколько странно, и Лина никак не может победить чувство неловкости. Она озирается по сторонам, внимательно рассматривая обстановку и подмечая детали, которые бы указывали на то, что здесь живет лейтенант. Но на самом деле на его присутствие указывает как раз таки отсутствие чего-либо. В коттедже полный порядок, он выглядит как фотография со страницы каталога. Никаких разбросанных носков, коробок из-под готовой еды или пустых грязных чашек с остатками кофе. Здесь чисто и слишком мило. О том, что сейчас здесь живет мужчина, говорят только его кошка и тяжелые ботинки у входа. Видимо, Барнс приехал сюда в них, но ходить предпочитал в старых кроссовках.       Лина ловит себя на том, что ей любопытно посмотреть на его квартиру. Там такой же идеальный порядок? Наверное, у него весьма аскетичная обстановка. Что-то типа матраса на полу вместо кровати и единственного стула, который служит сразу для всего. Журналистка усмехается этой мысли.       — Что тебя развеселило? Обои в цветочек? — спрашивает Джеймс. Он не поворачивается к девушке, полностью поглощенный изучением принципа работы DVD-проигрывателя. Мисс Беннет не вмешивается. Ей нравится наблюдать за тем, как мужчина пытается разобраться с чем-то, о чем имеет, по всей видимости, очень поверхностное представление. — Я не сам выбирал коттедж, это сделал Эдди, — ворчит Барнс.       — У него, похоже, есть чувство юмора, — отзывается Лина, ерзая на слишком мягком диване, обитом пыльно-розовым вельветом и являющим собой поразительную сдержанность для такого интерьера. Девушка несколько секунд думает, стоит ли ей озвучивать свои мысли, и в конце концов решает, что ничего такого тут нет: — Я просто подумала, что у тебя в квартире, наверное, пустовато.       — А вот и нет, ты чертовски ошибаешься, — цокает он языком. Ему наконец удается вставить диск в дисковод. Тот закрывается и проигрыватель начинает потрескивать, считывая диск. Джеймс садится на задницу перед телеком, беря в руки пульт. — У меня много фотографий. Есть виниловый проигрыватель и пластинки, которые мне дарят мои друзья. И много всякой… кухонной утвари, — он кривится, когда не может подобрать какое-то более простое обозначение для кучи посуды и всяких приблуд, которые заполонили его кухню. — Я люблю готовить, когда есть время.       — Об этом я уже догадалась.       Спустя еще минуту Барнсу удается включить фильм и он садится на противоположный от Лины конец дивана. Мультфильм начинается, и разговор прерывается. Лина подавляет в себе зарождающееся разочарование. Ну вот, придется признаться себе, что теперь ей нравятся все эти бессмысленные разговоры с Джеймсом.       Мужчина смотрит заставку Dreamworks так внимательно, как будто это уже фильм, и Лина, которая случайно это замечает, не может сдержать усмешку. Он напряженно хмурится, пока на экране перелистываются страницы книги со сказкой, и мрачнеет с каждой секундой. Но затем Шрек выходит из уличного туалета под легендарный саундтрек, и лицо Барнса преображается. Эмоции на нем меняются с невероятной скоростью, но когда он поворачивается к Лине, он улыбается.       Пока идут титры и играет знакомая Лине с детства песня, и в ее груди робко шевелится что-то живое. Кончики пальцев покалывает. Джеймс хрипло и свистяще смеется:       — Что за глупости? Он живет на болоте?       Лина не может оторваться от экрана. В последний раз она смотрела этот мультфильм много лет назад, поэтому теперь просмотр ощущается буквально как первый. Иногда она все же бросает взгляды на Барнса, и каждый раз у него разное выражение лица. Кажется, Лина никогда раньше не видела у него такой гаммы эмоций. Он хрипло посмеивается именно там, где нужно, и становится серьезным в драматичные моменты.       Когда Шрек с Ослом отправляются на поиски Фионы, на диван между Линой и Джеймсом прыгает Альпин. Барнс, даже не задумываясь, сразу же кладет на кошку руку и почесывает ее, а та в благодарность мурлычет. Щуря свои голубые глаза, она тоже смотрит на экран, но слишком заинтересованной происходящим не кажется.       Джеймс в голос хохочет, когда Шрек надувает лягушку, и Альпин смотрит на него с осуждением, лениво повернув голову и пошевелив ушами.       — Думаю, я мог бы сделать так же, — сквозь смех кряхтит он. — Если бы, конечно, лягушка могла надуться, как шар, то я смог бы… Боже, ты поняла.       Мультфильм заканчивается, по мнению Лины, слишком быстро. По экрану бегут титры, а Барнс широко улыбается и качает головой.       — Что скажешь? — спрашивает Лина, и ее голос слегка дрожит от волнения. Хоть она и видела реакцию Джеймса, все равно почему-то переживает, что ему не понравится. В какой-то степени это почти то же самое, что смотреть «Шрека» с дедушкой, а Лина прекрасно знала, что людям возраста Барнса подобное не по вкусу. Мужчина поджимает губы, находит пульт от телевизора и ставит на паузу, а после отвечает:       — Это хорошая история. Мне было интересно. И главные герои подходят друг другу. На самом деле, мне показалось, что они будут хорошей парой еще до того, как показали, что Фиона по ночам превращается в огра. Так что я рад, что все закончилось вот так, и что они обрели друг друга.       «Обрели друг друга». Кто вообще сейчас так говорит? Журналистка улыбается. По какой-то причине ей становится важно, чтобы Барнсу понравился мультик, который она любит. А еще ей по-прежнему интересно, что он думает об «Изумительном мистере Лисе», но девушка прикусывает язык прежде, чем с него срывается вопрос. Не лучший момент, чтобы снова возвращаться к этой теме. Лине не хочется мысленно опять оказаться на пыльном чердаке, где жили призраки этого дома, тянулись к ней, пытаясь добраться до ее сердца. Потом спросит, будет еще возможность.       — Я рада, что тебе понравилось.       Он провожает ее до двери. Лине нестерпимо хочется закурить, посидеть на своей веранде несколько минут и подумать обо всем, что сегодня случилось. Слишком эмоциональный день заставлял ее желать выдохнуть и поскорее лечь спать.       Альпин тоже выходит на крыльцо, чтобы проводить гостью. На остров уже опустился вечер, и в сгущающихся сумерках дом Лины опять выглядит довольно жутко. Девушка задерживается на крыльце Барнса, как будто часть нее не хочет уходить отсюда. Она уже заносит ногу, чтобы шагнуть на нижнюю ступеньку и пойти к себе, но ее останавливает голос Джеймса:       — Я рад, что мы посмотрели его вместе.       Журналистка оборачивается к нему. Он стоит у двери, смотрит на нее сверху, возвышается над ней, и дело даже не в высоте крыльца. Барнс широкоплечий, сильный и мужественный. Но он еще и человек с большим сердцем, и именно это делает его таким привлекательным для Лины. Она поджимает губы, не зная, что ответить на это, чтобы не выглядеть слишком уж глупо.       Лина долго курит на своей веранде и смотрит на коттедж напротив, в окнах которого горит свет, и постепенно ее окутывает тоска.       Девушка сжимает фильтр сигареты зубами, когда напрягает челюсть от злости на саму себя. Ей хочется туда. Она не хочет больше страдать. Все, хватит. Рано или поздно все закончится, и даже окуклившаяся гусеница должна превратиться в бабочку. Журналистка тушит окурок, быстро поднимается из ротангового кресла и возвращается в дом. Не раздумывая, она входит в кабинет отца, но замирает на пороге. Здесь все напоминает о нем и все пахнет затхлостью и смертью, и в этом месте похоронена не только память о папе, но и та, кем Лина была раньше. Господи, словно вместе с ним в гроб легла и она тоже.       Ее сердце бьется слишком быстро и рвано, а в ушах звенит. Наверное, у нее едет крыша. Психика не выдерживает постоянно быть в напряжении. Утром боль заполняла ее легкие так, что было невозможно дышать, потом она задыхалась от заботы и близости Барнса, пока он промывал ее царапину на ладони. Потом она смеялась так, что у нее болел бок. А теперь ее сердце разрывается, и Лине кажется, что она просто не переживет эту ночь. Словно в этом месте все ее чувства и эмоции ожили, стали настоящими и осязаемыми, и теперь они наваливаются на нее жарким и душным одеялом, и журналистка задыхается. Она всегда была очень чувствительной, но потом словно все выключилось и померкло. И вот теперь засохший сад расцветает, и дело не в родительском доме, не во времени; Лина не хочет себя обманывать; она прекрасно знает, что все дело в Джеймсе. Он не прошел мимо, помог ей, и с того момента все и изменилось.       О чем она думает? О чем она, блять, постоянно думает? Если лейтенант Барнс оказался достаточно сильным, чтобы жить дальше, это вовсе не значит, что сможет она, Лина Беннет. Она просто журналистка, просто девчонка, достаточно красивая, чтобы многое получать просто за улыбку или взмах ресниц и чтобы бесконечно доказывать всем вокруг, что у нее есть еще что-то кроме лица и сисек. Она сжимает кулаки. Он был не один. А она… А она бьется, как жалкая муха, попавшая в паутину, и лишь пытается делать вид, что у нее есть силы на борьбу за жизнь. У нее осталась только боль и проклятые ночные кошмары.       Лина роется в отцовском шкафу долго, но все же находит красивую стеклянную бутылку с янтарной жидкостью. Папин коньяк, который он пил по особым поводам. Девушка садится за стол, осматривает стеллажи с книгами и рамки с газетными вырезками, а потом делает большой глоток.       Барнсу лучше держаться от нее подальше, вот что. Лина горько усмехается. Кто бы мог подумать, что однажды она будет считать себя неподходящей компанией для Зимнего Солдата.       Нет, он больше не Зимний Солдат. Это сильный и красивый мужчина с огромным сердцем, и…       Лина давится, на глазах выступают слезы. Она делает еще несколько крупных глотков и задерживает дыхание, чтобы перестать рыдать.       …И он заслуживает чего-то лучше, чем мисс Беннет.       Если бы она могла, она бы просто сделала так, чтобы он забыл о ней. Или отмотала время назад, не пошла бы ни на какую чертову встречу группы поддержки, или послала бы его в ад, когда он подошел к ней и помог с велосипедом. Она бы посылала его миллион раз, если бы это помогло ее сердцу перестать скулить, как бездомная собачонка.       Никто не придет.       И никто не прогонит эти кошмары. Никогда. Это расплата за все, что она сказала, и за все, что оставила в себе и носит, носит до сих пор, а эти воспоминания отравляют ее, как яд.