Мистер Волк

God, it feels good not to be alone.

      Лина сидит за столом в кабинете отца, аккуратно перебирая газетные номера и распечатки с сайтов, сложенные по папкам. Она едва касается пальцами бумаги, словно та может рассыпаться. Это — живое, реальное доказательство того, что она не просто несчастная, разбитая девчонка, что когда-то она была кем-то большим. И все эти доказательства ее отец трепетно и бережно собирал, отслеживая любое упоминание в СМИ о дочери, любую ее самую маленькую заметку, любой ее комментарий. Ей это не приснилось, все было на самом деле. Она действительно была… такой.       На улице ярко светит солнце, словно издеваясь. Окно слегка приоткрыто, и в комнату с улицы доносятся запахи цветов, чужих обедов, земли и травы. Жизнь течет размеренно и спокойно, и все хорошо. Лина складывает улики о себе обратно в папку и убирает ее в верхний ящик стола, а затем переводит взгляд на стену, где висит фотография, которую вчера рассматривал лейтенант Барнс.       Лина довольно плохо помнит вчерашнюю свою истерику. Ей позвонила мать, разговор был явно не самым приятным, а потом она обнаружила себя в руках лейтенанта. Он осторожно, еле касаясь, гладил ее по голове, а ее все еще потряхивало. Рано или поздно нечто подобное, наверное, должно было произойти, и Лина надеялась, что ее соседа в этот момент не будет поблизости. Теперь ей было стыдно, что он увидел ее в таком состоянии. Но зато, проснувшись утром, журналистка чувствовала себя немного лучше. Все рано или поздно образуется, просто ей нужно время. Еще немного времени.       И может, немного помощи.       Прихватив в холодильнике бутылочку пива и выйдя на веранду, Лина плюхается в гамак и закуривает, с наслаждением смакует каждую затяжку и смотрит на дом напротив. Барнс ходит по гостиной: она различает его внушительный темный силуэт за тонкой тюлью. Интересно, чем он занят?       Лина лениво думает о лейтенанте. За последние дни ее мнение о нем уже успело измениться несколько раз. Каким-то непостижимым образом этот человек, который столько всего пережил, которому было больше ста лет, который так же, как и Лина, не спешил обсуждать свое прошлое, был гораздо более жизнелюбивым и открытым, чем девушка. Может, количество счастья на самом деле прямо пропорционально количеству боли? Будь этот мир справедливым, так бы и было.       Дверь дома напротив открывается и Джеймс выходит во двор. Он одет в джинсы и футболку, но в руках несет фланелевую клетчатую рубашку. Внимательным взглядом окинув округу, он останавливается на Лине и поднимает руку в знак приветствия. Чувствуя себя так, будто ее поймали за подглядыванием, девушка неуверенно машет ему в ответ, и он по какой-то причине переходит дорогу и подходит к ее крыльцу. Он замечает открытую и уже наполовину опустошенную бутылку пива в ее руках, но ничего не говорит по этому поводу.       — Сегодня суббота, — сообщает мужчина, останавливаясь у крыльца и глядя на Лину снизу вверх. — Ярмарка. Хотите поехать?       Сердце колет. Вот бы забраться ему в голову и узнать, почему на самом деле он так добр к ней? Наверное, Барнс не просто добряк по своей натуре, но и тот еще жалостливый болван, и ему просто жаль Лину. Она чувствует себя маленькой глупой девочкой, которая потерялась в огромном городе, а бравый дядя-полицейский с готовностью приходит ей на помощь. Лина усмехается. Ну нет, на полицейского Барнс не тянет, скорее на бандита.       — Ярмарка? — задумчиво повторяет Лина, пытаясь вообразить себе, что там будет происходить, и постукивает пальцами по стеклу бутылки, которое уже покрывается испариной. Она пожимает плечами: — Ну… Да, я бы… я бы поехала, — наконец выдавливает она из себя неуверенно. В груди болезненно колет стыд за вчерашнее, но девушка его игнорирует.       — Отлично. Я собираюсь выезжать через десять минут, вам хватит этого времени, чтобы собраться? — уголки его губ слегка приподнимаются. Джеймс чувствует себя так, словно одержал маленькую победу. Девушка недоуменно моргает, как будто действительно не сразу понимает, зачем ей нужно «собираться» и почему для выхода в люди не слишком подходят растянутые на коленях треники и футболка с пятнами.       — Да, десяти минут будет достаточно, — наконец сухо отвечает она, прокашлявшись. Джеймс подмигивает ей и уходит. Лина смотрит ему вслед. Ей же просто показалось?       Открывая шкаф, Лина вспоминает тот снимок и красивое шелковое платье, и непроизвольно сжимает зубы. Нет, она вовсе не собирается наряжаться, чтобы поехать на ярмарку, у нее нет ни сил, ни настроения на это. Она достает с полки светлые джинсы и белую майку, быстро одевается и убирает волосы за уши. Нужно умыться.       В зеркале над раковиной отражается ее бледное лицо и спутанные волосы. Лина скрипит зубами, но все же расчесывается. Вот и все. Не хватало еще, чтобы лейтенант вообразил, будто бы она для него старается.       Лина забирает со обеденного стола бутылку и залпом допивает. Бросает ключи и сигареты в карман джинс и, захлопнув дверь и оставив телефон дома, выходит на улицу. Вишневый «Мустанг» красиво поблескивает на солнце отполированным боком, уже дожидаясь девушку. Лина плюхается на переднее сидение рядом с Барнсом, и он, ничего не говоря, мягко выезжает на дорогу. Ехать им недалеко. Они оба молчат, лейтенант включил радио и слегка постукивает пальцами по рулю в ритм какой-то новой модной песне. Девушка смотрит в окно, отвернувшись от него. Ей спокойно. Может, в ней просто больше не осталось совсем ничего, и это на самом деле даже хуже.       Ярмарка раскинулась на главной площади перед церковью. Палатки с овощами и фруктами, медом и рыбой пестрели ароматами и цветами. В дальней части площади поставили длинный стол. Рядом оказалась печь, которую неизвестно, откуда привезли: возле нее суетились мужчины и женщины. Лина растерянно крутила головой, не зная, на что смотреть и куда первым делом идти. Повсюду сновали жители острова, съехавшиеся сюда со всех его уголков, и немногочисленные туристы. Они разговаривали, обмениваясь последними новостями, спорили и смеялись.       Журналистка застыла, внезапно очень остро почувствовав себя здесь чужой и неуместной. Она бы с радостью осталась стоять в стороне, просто наблюдать за происходящим, боясь испортить все своей кислой физиономией. Но Барнс подтолкнул ее вперед, не позволяя задерживаться.       — Посмотрим, что тут продают, — и он, сунув руки в карманы, двинулся вдоль палаток. Лине ничего не оставалось, кроме как пойти за ним следом.       Они прогуливались не спеша и не разговаривая друг с другом, переходили от одного прилавка к другому. Барнс походил на хмурого и сурового телохранителя, но лишь до тех пор, пока к нему кто-нибудь не обращался. В тот же миг его лицо озаряла доброжелательная улыбка, и он, будто бы слегка смущаясь и борясь с неловкостью, общался с жителями острова. Многие узнавали его, и это почему-то сразу же располагало их к нему.       Лина остановилась рядом с лейтенантом у палатки с хлебом и рассматривала бублики, пока мужчина беседовал с продавцом.       — …Понимаю, ваша служба и опасна, и трудна! Мой сын сейчас служит в морской пехоте, он мечтает стать агентом «ЩИТа и МЕЧа».       — Когда придет на собеседование, пусть скажет, что его отец печет самые вкусные крендели в стране, и мы рассмотрим его кандидатуру вне очереди, — усмехается Барнс, вгрызаясь зубами в крендель с соленым маслом. Пекарь раскатисто хохочет, потирая свой большой живот:       — Спасибо, лейтенант! Мой мальчик себя покажет!       Джеймс еще о чем-то с ним говорит, и, не глядя на Лину, протягивает ей бублик с маком. Девушка на автомате забирает еду и недоуменно смотрит на Барнса. Она уже собирается возмутиться, как слышит знакомый голос:       — Лина! Джеймс! Как здорово, что вы выбрались на ярмарку!       Они синхронно поворачиваются на голос: к ним уже спешит миссис Стоун. На ней цветастое платье и фартук. Прихрамывая, она довольно быстро подходит к прилавку с выпечкой и заключает растерянную Лину в объятия, а затем оставляет два ярко-розовых следа от помады на ее лице. Журналистка, едва порывы нежности сходят на нет, растирает их по щекам.       — Не ешьте просто так, мы сварили кофе. Идемте, я налью вам по чашечке, — хлопочет женщина.       — Да мы… — начинает было Лина, но Джеймс ее перебивает, не позволяя озвучить возражения:       — Спасибо, Лора, вы так добры. Кофе был бы очень кстати.       Лина закатывает глаза. Да он просто подлиза! Теперь ясно, почему он тут всего ничего, а его уже все обожают!       Кофе немного пахнет орехами и шоколадом, в нем нет сливок и сахара, но он сам по себе довольно сладкий, и Лина прячется за бумажным стаканчиком, который ей вручила миссис Стоун. На улице постепенно смеркается и фермеры закрывают палатки, но расходиться с площади никто не спешит. Журналистка наслаждается теплым бубликом и горячим вкусным кофе, глядя по сторонам, как испуганный зверек. Она краем уха слушает болтовню миссис Стоун с Барнсом — женщина жалуется ему на то, что на пристани какие-то проблемы… Лейтенант понятливо кивает.       Зажигаются огоньки. На площади появляются музыканты и начинают играть какие-то песни с кубинскими мотивами, и Лина, на самом деле, не очень любит подобную музыку, но не затыкать же ей уши. Воспользовавшись тем, что ее знакомые целиком поглощены друг другом и обсуждением дел острова, журналистка отходит к церкви и садится прямо на ступеньки. Она допивает кофе и теребит стаканчик в руках, глядя на площадь, наполненную звуками музыки и какого-то простого счастья, от которого щемит в груди. В этот момент ей почему-то кажется, что все не так уж и плохо.       Она жива и относительно здорова, руки и ноги на месте. Подумаешь, ноют иногда старые шрамы, как у древней старухи… С этим можно справиться. По-прежнему есть вещи, которые приносят ей радость, и она здесь, в тепле, среди этой мирно текущей жизни. И однажды она, подхваченная океанским бризом, сможет влиться в этот жизненный поток. Даже если Лина никогда больше не взлетит так высоко, как она летала, никогда больше не напишет ни строчки, не почувствует сильных эмоций. Ну и пусть. Здесь она будет чувствовать только радость. Это должно исцелить ее, ведь так?       Так ведь?..       Противный внутренний голос ехидно шепчет: нет, и она это прекрасно знает. Для человека, который жил жизнь так, как ее жила Лина, нет ничего хуже, чем быть здесь слишком долго. Если принять слишком много лекарства, оно станет ядом. Лина кусает губы и смотрит на свои кеды. Но куда ей идти?       Она поднимает голову и ищет в толпе Барнса. Он смеется и танцует с какой-то женщиной среднего возраста, и Лине почему-то кажется, что это не лампочки, натянутые между деревьями и палатками освещают площадь, а лейтенант. Как будто в нем столько света, что хватит на всех кругом. Как он это сделал? Журналистка снова вспоминает те кадры, где он больше напоминал робота, чем человека, и этот образ никак не желает накладываться на того, кого она видит перед собой сейчас. Девушка теребит пальцем дырку на своих джинсах, ковыряя ее.       На нее никто не обращает внимания, и Лина закуривает, чтобы затем сунуть окурок в карман джинс. Ничего, вроде бы, не меняется, но ей почему-то становится легче.       Барнс находит ее глазами безошибочно и сразу, как будто все это время знал, где она прячется, и просто давал ей время, чтобы побыть одной. Он подходит к Лине и просто садится рядом. От него веет жаром, и девушка только сейчас понимает, что начала замерзать в одной майке.       — Удивительно, что после того, как люди узнали о том, что существует Тор и другие боги, в которых верили скандинавы, они продолжают верить в Иисуса, — говорит неожиданно Барнс, запрокидывая голову и оборачиваясь на церковь. На ее белой треугольной крыше виднеется на фоне фиолетового неба, усыпанного звездами, тонкий крест. Лина пожимает плечами:       — Тор скорее супергерой, чем бог, — говорит она. Джеймс усмехается:       — У Иисуса тоже неплохие суперспособности. Я не встречал никого, кто мог бы исцелять людей от любого недуга одним словом.       Лина тоже задирает голову, но смотрит на небо. Оно здесь такое чистое, такое ясное. Можно различить Млечный Путь. Погрузиться в размышления ей не дает лейтенант:       — Надеюсь, через тысячу лет люди не будут возводить церкви в честь меня или моих друзей.       — Многие уже сейчас видят в вас тех, кому стоило бы поклоняться, — хмыкает Лина.       Джеймс почему-то ничего не отвечает, опускает голову и хмурится. Наверное, Лина ненароком задела какую-то мозоль, которая время от времени мешала ему жить, какую-то внутреннюю дилемму, вопрос, над которым он бился. Внезапно мужчина хлопает себя ладонями по коленям и поднимается на ноги.       — В любом случае, я пришел позвать вас присоединиться к танцам, — сообщает Барнс и протягивает Лине руку. Она несколько секунд смотрит на его живую ладонь, изрезанную линиями, но в конце концов сдается и вкладывает свою руку в мужскую. Он слегка тянет ее, помогая подняться. Рука у лейтенанта теплая и сухая, и на самом деле довольно приятно держать ее, но Лина все равно испытывает жуткую неловкость, когда Барнс не отпускает ее сразу, а ведет поближе к музыкантам.       — Не то чтобы я хороша в этом, — ворчит Лина.       — Просто делайте так, — мужчина позволяет ладони журналистки выскользнуть из его пальцев и показывает ей простое движение. Лина неуклюже повторяет. Музыка звучит громче и веселее. — Отлично получается. Вы молодец, мисс Беннет, — подбадривает ее Барнс.       Тело плохо слушается, словно одеревенело, но Лина заставляет себя стараться. Ей просто совестно: лейтенант столько делал для нее, совершенно ничего не требуя взамен, не пытаясь залезть ей в душу. И меньшее, что она могла сделать, это не упрямиться и не вести себя, как подросток в стадии отрицания и ненависти ко всему. Она ошибается, сбившись с ритма, и они случайно сталкиваются бедрами, но Джеймс только улыбается и бросает на Лину полный поддержки взгляд.       И на какой-то короткий момент она перестает думать о чем-либо. Лина скользит между танцующих людей, который отдыхают, уставшие от работы и будней, довольные своей тихой жизнью, опьяненные свежим морским воздухом. Счастливые, свободные; живущие в месте, где спокойные дни, как тяжелые бочки, катятся вперед, сменяя друг друга. Лина смеется неловко и будто неуверенно, когда ее ноги путаются, и почти падает, но Джеймс ловит ее, схватив под локоть.       — Все в порядке?       Их взгляды пересекаются, и Лина торопливо кивает. Она чувствует себя глупо. Сколько всего видели эти голубые ясные глаза? Какие страны, каких людей, какие времена? И теперь он смотрит на нее — на Лину. В груди у нее что-то сжимается. Она неохотно отводит взгляд, думая о том, насколько все-таки Барнс странный человек. Его металлическая рука поблескивает под светом лампочек.       Лина быстро выдыхается, быстрее, чем ей, возможно, того бы хотелось. Лейтенант услужливо предлагает поехать домой, и девушка соглашается.       Они проезжают, наверное, полпути, как машина глохнет.       — Что случилось? — Лина выпрямляется на своем месте и выходит из автомобиля следом за Барнсом, который только пожимает плечами.       — Сейчас узнаем, — бормочет он, открывая капот. «Мустанг» мигает аварийкой, его дальний свет выхватывает из темноты тонкий женский силуэт. Лина потирает предплечья ладонями: на улице ночью неожиданно прохладно, и она уже жалеет о том, что не надела одежду с рукавами. — Ничего серьезного, — наконец сообщает Джеймс, захлопывая капот и поворачиваясь к девушке. — Но я оставил инструменты в коттедже. Вы можете вызвать нам такси?       Лина думает, что в такой час они быстрее дойдут до дома, чем дождутся такси.       — У меня нет с собой телефона. Я оставила его дома.       Барнс вздыхает и поджимает губы.       — Черт, я тоже.       Ничего не говоря, он заглядывает в машину, чтобы выключить свет, забрать ключи и рубашку. Последнюю он протягивает журналистке, захлопывая двери «Мустанга».       — Вам холодно, я же вижу. Я вполне могу потерпеть, — поясняет он. Лина колеблется несколько мгновений, но потом все же забирает теплую и мягкую рубашку и натягивает ее на себя. Ее руки тонут в длинных рукавах, поэтому приходится их слегка завернуть. Рубашка пахнет стиральным порошком и легким, едва уловимым шлейфом одеколона — древесным и мягким.       Они идут вдоль дороги бок и бок, и Лина чувствует, как иногда они задевают друг друга плечами. В ночной тишине слышен только стрекот цикад. Этот звук на некоторое время занимает журналистку, а потом она усмехается. Барнс смотрит на нее вопросительно, и она качает головой:       — До того, как пошла в школу, я не выезжала с острова. На моих первых летних каникулах мы поехали к дедушке в Техас, и я жаловалась, что не могу заснуть, потому что не слышу звездочки.       — Звездочки? — переспрашивает лейтенант, явно не улавливая никакой связи.       — Ну, я думала, что тот звук, который издают цикады, издают звезды, — поясняет девушка, закатывая глаза на собственную глупость и детскую непосредственность. Мужчина тихо смеется, и Лина отчего-то рада, что смогла вызвать у него улыбку.       Довольно долго они молчат. В тишине проходят не меньше двух сотен ярдов. Дорога сворачивает к побережью, и вскоре деревья расступаются, открывая вид на ночной океан. Волны тихо шелестят, накатывая на песок, и лунная дорожка сверкает так, словно кто-то рассыпал стразы прямо в воду. Белое яблоко ночного светила висит довольно низко и хорошо освещает округу. Джеймс не выдерживает этой молчаливой прогулки, прочищает горло и решается спросить:       — Вы оставили карьеру журналиста из-за нападения Таноса?       Лина поджимает губы, глядя себе под ноги, чтобы не споткнуться. Гравий шуршит под подошвами ее кед и под кроссовками Барнса, и это единственный звук, нарушающий тишину этой ночи на побережье. Журналистка молчит несколько долгих минут, борясь с собой. Какой-то ее части очень хочется вывалить на мужчину абсолютно всю историю своей жизни. Не для того, чтобы он посочувствовал ей или понял, а просто чтобы кто-то знал. Но другая часть категорически против того, чтобы посвящать Барнса в подробности.       Дорога разделяется на две: одна уходит вниз, другая — вверх. Лина и Джеймс, погруженные в свои мысли, не сразу это замечают, и поэтому через несколько шагов Барнсу приходится забираться наверх. С его размахом шага это совершенно не сложно. Он подает Лине руку, и она второй раз за вечер принимает его помощь. Ему ничего не стоит поднять ее. Напротив, он старается не прикладывать слишком много силы, чтобы случайно не вывихнуть ей плечо.       Джеймс отвык от того, что люди хрупкие. Последнее время его окружали только такие же, как он сам, и он почти перестал контролировать свою силу, а теперь словно учился этому заново. Еще и рука Лины выглядела такой маленькой и тонкой, что Барнс почти боялся касаться ее. Оказавшись на тропинке рядом с лейтенантом, Лина шумно выдыхает и признается:       — Я бросила все, когда умер мой отец. Это случилось за месяц до того, как Танос обратил половину человечества в пепел.       — Вот как, — хмыкает Джеймс. Он почему-то был уверен, что причина была иной, но теперь ему хочется хлопнуть себя по лбу за собственную непробиваемую глупость. Любой идиот бы уже давно догадался, что Лина бросила работу из-за смерти отца. Но новостью все же становится то, что личные трагедии этой молодой женщины никак не связаны с глобальными событиями в мире. — Это было сложное время для всех, — не зная, что еще сказать, бормочет Барнс. Ему трудно подобрать правильные слова, поскольку ему не приходилось переживать ничего подобного.       Он почти не помнил десятилетий своей жизни, буквально большей ее части. Когда он наконец очнулся от кошмара наяву, то чувствовал себя как путешественник во времени, и тот факт, что его родители остались в далеком прошлом, был всего лишь очевидной очередной раной. Но наверное, если бы ему не нужно было сосредоточиться на других вещах, Джеймс бы тоже горевал. Не только по родителям, но и по всем, кто навсегда остался в прошлом веке.       Лина поглядывает на него, гадая, о чем думает бывший Зимний Солдат. Судя по тому, как насупились его брови и опустились уголки губ, мысли его не были веселыми или хотя бы оптимистичными.       — Я… я не знала, что мне делать, — продолжает девушка. — Мама закрылась, отдалилась от меня. Они с отцом были в разводе уже несколько лет на тот момент, она давно вышла замуж снова. Поэтому я просто поехала в путешествие. Посетила несколько стран и остановилась в Непале. Это неправильно, но иногда я думаю о том, что лучше бы моя мать тоже обратилась в пепел, а потом вернулась. Потому что проще думать, что она исчезла, чем что ей было настолько плевать.       Барнс мрачнеет еще сильнее. Он вспоминает, в какое сюрреалистичное безумие на три года превратилась жизнь его самого и тех, кто остался. И его сердце сжимается от боли. Насколько ужасно чувствовала себя мисс Беннет, если предпочла бы испытать то, что испытывал он?..       — Простите, я не хотела вас загрузить, лейтенант Барнс, — неловко пытается улыбнуться Лина. Мужчина качает головой:       — Нет, все в порядке. Я просто думал о тех временах. Многие из тех, кого я знал, исчезли. И хотя все мои самые близкие люди, кроме Стива, — Лина догадалась, что он имеет в виду капитана Роджерса, — остались со мной, я каждый день видел, как им плохо. Они пытались улыбаться, пытались жить дальше, но я видел, я знал, что такая жизнь для них невыносима. Но я понимаю, что вы имеете в виду, мисс Беннет. Пережить это все же легче, чем когда живой человек ведет себя так, словно умер для вас.       Они проходят мимо продовольственного магазина и сворачивают на дорогу, ведущую прямо к дому. В некоторых окнах домов еще горит свет. Они снова молчат, обдумывая слова друг друга, и у Лины в груди ворочается чувство благодарности.       Ее дом выглядит, как медвежий валежник. Темный, заросший, прижатый к земле. Барнс провожает ее до крыльца и придерживает, когда журналистка спотыкается, не сразу обнаружив в темноте ступеньку. Она тянется, чтобы снять рубашку и вернуть мужчине, но он останавливает ее жестом.       — Завтра вернете, — говорит он. Они смотрят друг на друга, и Лина почти не различает в темноте черты лица Джеймса. Лунный свет не проникает в эту часть двора из-за густых крон деревьев. Она лишь надеется, что он не хмурится.       — Спасибо, что взяли меня с собой на ярмарку. Я хорошо провела время, — все-таки выдавливает из себя Лина слова благодарности. Она, как никто другой, знает, какой силой обладают слова, как важно произносить их вовремя. И она слишком долго не пользовалась этим оружием, но сейчас ей кажется необходимым произнести вслух то, что было на сердце. И как только девушка договаривает, она чувствует, как ее плечи расслабляются.       — Мне тоже было весело, — соглашается Барнс. — Что ж, доброй ночи.       Он разворачивается и уходит. Лина делает несколько шагов, ищет в кармане джинс ключи, чтобы отпереть дверь, как вдруг Джеймс окликает ее. Журналистка оборачивается и видит его крепкий силуэт на дорожке, чуть дальше крыльца, на хорошо освещенном луной участке. Убедившись, что она смотрит, он делает то нелепое и простое танцевальное движение, которое показывал ей на площади. Получается у него… черт, да невероятно, на самом деле.       Лина тихо смеется.       — Доброй ночи, мисс Беннет! — повторяет Джеймс.       — Доброй ночи, лейтенант Барнс, — отзывается Лина.       Лина просыпается в холодном поту. Ее всю мелко трясет, пульс стучит в висках. В комнате так душно, что нечем дышать. Она вскакивает с кровати и тут же падает на пол: ноги не слушаются. Журналистка утыкается лбом в холодный деревянный пол и пытается просто заставить себя дышать. Вдох. Задержать на четыре счета. Господи, как же ее колотит. Выдох. На шесть счетов. Господи, господи, господи!       Она медленно поднимает голову и садится, опираясь спиной о кровать. Взгляд блуждает по комнате, пока Лина осознает, где находится. Спальню заливает солнце, пахнет пылью и нагретым солнцем деревом. Все хорошо, она дома, в самом тихом, безопасном и красивом месте на всей чертовой планете, где ни один из ее кошмаров на самом деле не может до нее добраться.       Умывшись холодной водой, Лина спускается на кухню и готовит себе нехитрый завтрак. Запах жареных яиц и кофе слегка помогает привести голову в порядок, и, завтракая на веранде, девушка занимает себя мыслями о том, что собирается делать сегодня. Дверь дома напротив заперта и внутри совершенно тихо, шторы на окнах плотно задернуты. Вряд ли лейтенант Барнс в такое время еще спит, скорее всего, у него появились какие-то дела. Покончив с завтраком и покурив, Лина еще какое-то время сидит на веранде, как будто ждет, что мужчина внезапно выйдет на крыльцо и за ним — его глупая кошка. Но он не появляется.       Лина разбирает книги и складывает в пакет те, которые отец взял в городской бесплатной библиотеке и не успел вернуть. Их немного, всего пять штук, но одна из них это увесистый энциклопедический словарь. Девушка завязывает на голове платок на манер косынки, пристраивает пакет на ручке велика и выезжает со двора. Ее слегка заносит вправо из-за веса книг, но Лина упрямо едет в город, стараясь сосредоточиться на дороге и ни о чем не думать. Несколько раз она едва не падает на поворотах, но в конце концов останавливается у крыльца красивого здания в колониальном стиле, в котором располагались кроме городской библиотеки детский театр и еще какие-то культурные организации. Лина смотрит на блестящий на солнце припаркованный возле здания вишневый «Мустанг» и гадает, что здесь понадобилось лейтенанту Барнсу. Стянув с головы платок, девушка приглаживает все равно растрепавшиеся волосы, прихватывает подмышку пакет и поднимается по ступенькам.       Коридоры здания просторные и пустые, и шаги журналистки эхом отражаются от стен, украшенных модернистской росписью, которая поразительным образом органично сочетается с резными потолочными карнизами. Тяжелые деревянные двери, ведущие во библиотеку, слегка приоткрыты, и Лина ныряет внутрь. Она непроизвольно съеживается, стараясь занимать поменьше места и издавать поменьше звуков. В помещении пахнет книгами и кофе. Но прежде чем Лина успевает осмотреться, она замирает на месте.       У стойки библиотекаря стоит лейтенант Барнс. Он небрежно облокачивается о высокую стойку, на губах его блуждает мягкая, спокойная улыбка. Он разговаривает с миссис Дэвис — старой библиотекаршей, которая работает здесь больше лет, чем Лина живет на свете. Мисс Беннет в очередной раз поражается суперспособности Барнса очаровывать абсолютно всех пожилых людей. За все годы, что Лина посещала эту библиотеку, она ни разу не видела на лице миссис Дэвис даже намека на доброжелательность, но сейчас старая клюшка улыбается, почти с обожанием глядя на своего посетителя.       — Мисс Беннет, — заметив вошедшую Лину, Джеймс тут же поворачивается к ней, и его улыбка становится только шире. Зато все дружелюбие на лице миссис Дэвис тает, как снег под весенним солнцем, и она тоже смотрит на девушку поверх своих очков-половинок. — Ваша домашняя библиотека чем-то вас не удовлетворила? — усмехается Барнс. У Лины дергается глаз в ответ на попытки этого мужчины подшутить над ней.       — Ага, пришла удовлетворяться сюда, — ворчит Лина. Библиотекарша фыркает, и Лина подходит ближе к стойке. Неуклюже достает книги из пакета и с заметным усилием поднимает их на столешницу. — Добрый день, миссис Дэвис. Я разбирала книги дома, принесла те, что папа брал, — переходит она сразу к делу.       — Дождитесь своей очереди, юная леди. Разве вы не видите, что я занята другим посетителем? — сухо цедит сквозь зубы старуха. Окинув Лину таким взглядом, который, наверное, должен бы был заставить ее по меньшей мере сразу же испариться, миссис Дэвис поднимается со стула и смотрит на Барнса поверх очков: — Одну минуту, молодой человек.       Она скрывается между книжных стеллажей, и Лина не сдерживает тихий смешок.       — Она же младше вас.       — Ага. А вас едва ли можно назвать «юной леди». Не обижайтесь, мисс Беннет.       — Обидно, — фыркает Лина. Она топчется на месте, толкаясь плечом о библиотечную стойку, ожидая, пока миссис Дэвис отпустит лейтенанта и перейдет к унизительной процедуре возврата книг семейства Беннет.       — Я не то имел в виду, — оправдывается Джеймс. — Я лишь хотел сказать, что по отношению к вам это звучит пренебрежительно, вы же не девчонка, а молодая женщина.       — Как-то лучше звучать не стало, лейтенант Барнс.       Он закатывает глаза, сдаваясь. Из глубины библиотеки раздается возня, пока миссис Дэвис ищет какую-то книгу. Лина нетерпеливо ждет ее возвращения еще и потому, что ей любопытно, за какой книгой Барнс пошел в библиотеку.       — Кстати, почему вы не зашли утром? — решается спросить девушка. — Я хотела вернуть вам рубашку.       — О, — его брови поднимаются в искреннем удивлении, как будто Джеймс действительно забыл об этом. — Я забыл, — признается он. — Утром я сразу пошел забрать машину. Пока чинил ее, оказалось, что нужно заменить одну деталь, и я поехал в автосервис… Я только недавно освободился, пообедал и решил зайти в библиотеку, раз уж я уже в городе.       — А, — только и отвечает Лина, не зная, что еще ответить на такой подробный отчет. Большая часть дня уже прошла, лейтенант столько дел переделал, а Лина… ну, она проснулась и разобрала шкаф.       — Я зайду за ней вечером, — говорит мужчина. — Сейчас я должен поехать на пристань, я обещал вчера помочь разобраться со старой лодкой.       — Ваша книга, — из-за стеллажа появляется миссис Дэвис, и Лина ничего не успевает ответить. Библиотекарша пишет что-то в своих бумажках, затем протягивает Барнсу формуляр и книгу. — Распишитесь здесь, лейтенант. Книгу нужно будет вернуть не позднее этого срока, — ее худощавый сухой палец указывает на дату в формуляре. Джеймс понятливо кивает, оставляет свою подпись, и миссис Дэвис забирает формуляр.       — Это…       Барнс прячет книгу прежде, чем Лина договаривает. Но она не может ошибиться! Она совершенно точно успела рассмотреть знакомую обложку и название. Точно такое же издание «Изумительного мистера Лиса» хранилось у нее дома. В груди поднимается какое-то непонятное, незнакомое чувство, и Лине кажется, что у нее болит между ребер.       — Благодарю за книгу, миссис Дэвис, обещаю вернуть в срок, — прощается лейтенант. Уходя, он оборачивается и подмигивает Лине: — Увидимся позже, мисс Беннет.       Она растерянно открывает и закрывает рот, глядя на то, как его высокая фигура скрывается за тяжелыми дверями библиотеки: ему приходится развернуть плечи, чтобы нырнуть в проем приоткрытых дверей. Он только что взял в библиотеке любимую книгу Лины, о которой она ему рассказывала, а потом просто ушел? Журналистка касается ладонью своей макушки, чтобы убедиться в том, что солнце не напекло ей голову, пока она ехала в город. Вот же чушь. Лейтенант Джеймс Барнс собирался прочитать детскую книжку только потому, что о ней ему сказала Лина. В животе что-то трепещет.       Ей хочется дать себе отрезвляющую пощечину прежде, чем этот трепет станет таким сильным, что начнет зудеть. Прежде, чем в теле появится легкость, а голова станет легкой и пустой, как воздушный шарик. Все это было свойственно Лине лишь в подростковом возрасте. Она быстро влюблялась, стоило кому-нибудь сделать хоть что-то милое по отношению к ней, и потом наслаждалась своими фантазиями, купаясь в них, как в куче осенних листьев. Но потом все изменилось, и жизнь быстро научила Лину тому, что ее фантазии о романтических отношениях не имеют совершенно ничего общего с реальностью. Ее мечты никогда даже близко не пересекались с реальной личностью объекта фантазий, его реальными мыслями и намерениями.       Но почему сейчас она снова ощущает эти уже забытые чувства легкости, как будто ее кто-то щекочет изнутри?       — Мисс Беннет! Вы перегрелись? Выпейте воды, кувшин и стакан на столике вон там. И давайте уже сюда свои книги, — ворчит миссис Дэвис. Лина моргает, возвращаясь в реальность, и поворачивается обратно к библиотечной стойке, подталкивая книги к старой женщине.       — Просто задумалась, извините.       Миссис Дэвис цокает языком, глядя на даты, в которые книги были взяты, и заводит свой нравоучительный монолог о том, как безответственно со стороны семьи Беннет было забыть о книгах на несколько лет. Лина делает вид, что внимательно слушает ее и очень сожалеет, но мысли ее все еще витают где-то рядом с лейтенантом Барнсом.       По пути домой она приходит к мысли о том, что это просто милый жест и не более того. Наверное там, в библиотеке, на нее что-то нашло, какой-то ностальгический приступ, вот и все. В юности Лина часто ходила в эту самую библиотеку, с ней было связано много воспоминаний. В конце концов, именно в коридоре библиотеки она впервые поцеловалась с мальчиком. Лина усмехается себе под нос, вспоминая, как миссис Дэвис застукала их и орала так, что стены содрогались. Это было так давно. Лина мысленно считает и про себя ужасается своему возрасту.       Да, юность безвозвратно ушла, и теперь мисс Беннет уже не может позволить себе те нелепые фантазии, которыми наслаждалась раньше. Теперь у нее есть бесценный жизненный опыт, взрослые заботы и дела, обязательства и все такое.       Она заезжает в магазин за упаковкой пива, потому что жизненный опыт — тяжелый багаж. Но и он не тяжелее шести бутылок хайнекена.       Лина собирается напиться вечером, чтобы не уснуть, а просто вырубиться, и чтобы не видеть снов. Ее с самого утра все еще сковывает ужас при мысли о том, что когда ее голова коснется подушки, кошмары снова вернутся.       Она сидит в гамаке, глядя на то, как ее противный сосед жарит котлеты для гамбургеров на своей решетке для барбекю. Запах просто божественный, от него сосет в желудке, но Лине слишком лень готовить. Она уже съела пачку картофельных чипсов и остальное место в животе предназначалось для пива и никак иначе. День постепенно клонился к закату, а упаковка пива пустела. Журналистка курила, наблюдала за соседями, все чаще косилась на дом напротив и каждый раз, когда слышала шум шин по асфальту и звук двигателя, поворачивалась к дороге, надеясь увидеть вишневый «Мустанг».       Но Барнс не возвращался.       Выпив три бутылки, Лина вернулась в дом, взяла первую попавшуюся книжку и устроилась на диване в главной комнате. Она без особого интереса скользила взглядом по строчкам, совершенно не проникаясь к страданиям любовного треугольника Люси, Грэма и Полины. Журналистка перелистывает страницу за страницей, закатывая глаза и потирая лицо, цокая языком и прикладываясь к бутылке каждый раз, когда ей попадается очередной абзац, наполненный слащавыми мыслями главной героини.       Пиво заканчивается, но в сон Лину совсем не клонит. Напротив, она чувствует себя довольно бодрой и совсем не пьяной. Комната не кружится, когда девушка откладывает скучный роман и встает с дивана, а именно такого эффекта она и надеялась добиться. Недолго думая, мисс Беннет выкатывается во двор, седлает своего потасканного жизнью железного коня и едет в сторону магазина. Ветер треплет ее волосы и приятно охлаждает кожу, и Лина размышляет о судьбе героини романа госпожи Бронте. Может, Люси так бесила Лину потому, что она сама была похожа на эту героиню?       Велик непослушно виляет. У магазина Лина роняет его и просто бросает, а когда возвращается с новой упаковкой пива, ей приходиться решить непростую задачку: как поднять средство передвижения и не разбить драгоценную ношу? В конце концов ей удается снова взгромоздиться на велосипед. Она крутит педали совсем медленно и периодически останавливается, чтобы сделать несколько глотков прохладного пива.       Уже на финишной прямой мисс Беннет, явно недооценившая степень своего опьянения, весьма неэлегантно, совсем не как героиня романа Бронте, врезается в мусорные баки и, перекувыркнувшись через них, падает в высокую траву. Велик издает тихий жалобный «дзынь», а бутылки катятся во все стороны. Лина переворачивается на спину и смотрит на фиолетовое небо, усыпанное звездами. Ей так не хочется вставать. Мир такой красивый, далекий и тихий, и Лина чувствует себя так, словно она в снежном шаре. Совершив над собой невероятное усилие, девушка поднимается, берет с земли уцелевшую бутылку, открывает ее о край мусорного бака и, с наслаждением приложившись ртом к стеклянному горлышку, плетется к дому.       Лейтенант Барнс, услышавший шум снаружи, недоуменно смотрит на брошенный велик. Поразмыслив минуту, он со вздохом выходит на улицу после того, как за Линой закрывается дверь.       Она засыпает на диване в гостиной, не умывшись и не переодевшись. И, к счастью, ей ничего не снится.       Что хуже: пробуждение от кошмарного сна или утреннее похмелье? Лина с трудом разлепляет глаза. Ее слегка тошнит, стоит хотя бы немного повернуть голову. Сама голова, кстати, тут же отзывается болью. Журналистка садится на диване, прикладывая прохладную ладонь ко лбу, и пытается понять, что ее разбудило.       Настойчивый стук в дверь повторяется.       — Иду! — рявкает мисс Беннет, поднимая себя на ноги. По пути она врезается плечом в косяк и шипит, но эта боль ерунда по сравнению со страданиями, которые ей причиняет выпитое накануне пиво. Лина открывает дверь и щурится от яркого солнечного света. Словно кто-то направил ослепительный прожектор прямо на нее. — Какого?..       — Мисс Беннет, вы уже проснулись? Славно. Мне нужна ваша помощь на пристани. Позавтракаем там. Собирайтесь, сходите в душ и переоденьтесь, я подожду вас.       Журналистка кривится. Барнс смотрит на нее сурово и выглядит почти угрожающим, несмотря на то, что на губах у него застыла вежливая улыбка. Выражение его лица кажется жутким, и Лина только кивает, плохо осознавая, что он вообще от нее хочет. В любом случае, ослушаться приказа лейтенанта она не может — она это прекрасно знает. Поэтому девушка закрывает дверь перед носом Джеймса и плетется на кухню.       После того, как она осушает бутылку воды и принимает душ, Лина чувствует себя немного лучше. Голова все еще трещит, а в носу стоит неприятный запах. Лина с трудом припоминает, что вчера упала на мусорный бак. Она закидывает вещи в стиралку, натягивает чистое, расчесывает мокрые волосы, чтобы они не спутались в колтуны, и выходит — хотя скорее, вываливается — из дома. Барнс действительно ждет ее, сидя на крыльце и ковыряя пальцем дырку от гвоздя в ступеньке.       Девушка, все еще щурясь и морщась, обводит взглядом двор. Велосипед стоит там, где обычно: у веранды. Лина не помнит, чтобы ставила его туда. Она помнит, как валялась в траве возле мусорки.       Она кривится. Барнс оборачивается и протягивает ей бутылку газированной воды, и честное слово, это словно святой грааль.       По пути на пристань они не разговаривают.       На пляже кричат чайки. Они кружат над береговой линией, как гиены, и хохочут, вызывая у Лины новый приступ головной боли и ненависти к миру. Она жалеет, что не взяла темные очки, но когда пытается вспомнить, где они вообще, в голову ничего не приходит. Пока она пытается осознать себя, как человека, Барнс уже разговаривает с мистером Ренсом и его другом. Рыбаки показывают на старую лодку и что-то оживленно объясняют лейтенанту, а тот понятливо кивает. Лина сидит на нагретом солнцем камне и ест сэндвичи, которые мужчина сунул ей.       Барнс возится с лодкой, ходит по палубе туда-сюда, таскает какие-то ящики, веревки, кабеля и детали — Лина вообще не разбирается в лодках и понятия не имеет, что он делает. Он то заходит в кабину капитана, то спускается на причал, потом лезет обратно на палубу и так по кругу. Подкручивает, смазывает, переставляет что-то. Лина сидит на скрученном канате с очередной бутылкой воды в руках и молча наблюдает за ним, стараясь не мешать. Мистер Ренс и его друг вроде бы помогают лейтенанту, но на деле они чаще просто стоят рядом, чем что-то делают. Иногда мужчины совещаются, решая, как лучше поступить, но все их разговоры не несут для Лины никакого смысла. Постепенно она приходит в себя. Крики чаек и шум моря перестают вызывать такое раздражение, как с утра, и журналистка почти наслаждается тем, как проводит время. Соленый ветер высушил ее волосы, и теперь они слегка пушатся, как будто она серфила несколько часов, а потом сидела в пляжном баре.       В какой-то момент друг мистера Ренса достает пиво и тянется, чтобы угостить Лину, но Барнс останавливает его.       — Не для леди, — поясняет он коротко, чем вызывает у рыбаков раскатистый смех, как будто сказал что-то невероятно смешное. У Лины в голове складывается пазл.       Наверное, лейтенант видел ее эпическое возвращение прошлым вечером. И похоже, это он поднял ее велик и поставил у дома.       Она чувствует, как лицо заливает удушливый жар стыда. Внезапная догадка поражает ее плохо соображающий мозг: Барнс потащил ее с собой на пристань, чтобы она не болталась дома одна и не напилась снова. Лина трет лицо руками. И чем она заслужила, чтобы сам лейтенант Барнс возился с ней, как с маленьким ребенком?.. В животе предательски щекочет, и мисс Беннет не понимает, какие чувства в ней сильнее. Ей хочется прыгнуть за борт, чтобы прохладная океанская вода отрезвила ее.       Чтобы это прекратилось. Чтобы снова ничего не чувствовать, кроме того, насколько она несчастна. Дерьмо.       Лина цедит воду, наблюдая за Барнсом. Его металлическая рука поблескивает на солнце. Он закатал рукава своей футболки до локтей, и журналистка видит, как калибруются пластины его руки при каждом движении. Раньше она не обращала внимания на такие вещи, но это кажется весьма завораживающим и любопытным. Привлекают ли ее ветераны Второй Мировой войны, у которых протез вместо руки? Лина кисло усмехается. Ну что за глупости лезут ей в голову.       Вскоре Барнс заканчивает. Когда они идут домой, он говорит:       — Завтра займемся вашим крыльцом, оно в отвратительном состоянии.       — Почему не сегодня? — зачем-то спрашивает Лина, тут же чувствуя укол совести за свою поразительную наглость.       — Сегодня я устал.       Она ему не верит, но не развивает тему. Вместо этого задает вопрос, который мучил ее уже несколько дней:       — Почему вы помогаете всем жителям? Разве вы не в отпуске? Просто ваш отпуск больше похож на волонтерскую миссию под прикрытием.       Барнс молчит некоторое время, пиная носком кроссовка мелкий камушек на дороге, потом отвечает:       — Почему бы не помочь тем, кому могу? Люди… люди классные.       Журналистка больше ничего не спрашивает, просто молча идет рядом. Джеймс сегодня выглядит более задумчивым и хмурым, чем обычно. Она уже успела привыкнуть к его улыбке, и поэтому чувствует дискомфорт, когда мужчина сводит брови к переносице и сурово сжимает челюсть. Но когда он признает, что «люди классные» его губы кривятся в какой-то незнакомой Лине улыбке.       Может, это и есть его искренняя, настоящая улыбка. Похожая на кривую усмешку, нелепая, неуверенная попытка выразить эмоции. Лина задумчиво кусает нижнюю губу, размышляя над тем, что за человек этот Джеймс Баки Барнс.       Джеймс думает о том, что заставило Лину напиться, и твердо решает, что он больше этого не допустит. Он чувствует себя идиотом. Если кто и должен помогать этой женщине, то точно не он. Барнс непроизвольно сжимает челюсти до скрипа зубов.       Дома Лина готовит наконец нормальный обед, решив, что чем жалеть себя, лучше о себе позаботиться. Поев, девушка дочитывает начатый вчера «Городок», но на трезвую голову роман воспринимается еще более скучным и слащавым, чем на пьяную. Решив сегодня ничем не заниматься, журналистка валяется на диване и пытается убедить себя в том, что страдания главной героини вызывают в ней хоть какой-то интерес. Со своего места Лина хорошо видит через окно дом напротив и не может удержаться от соблазна бросать на него любопытные взгляды. Но лейтенант на улицу не выглядывает. Наверное, сидит в коттедже со своей кошкой и отдыхает от общества журналистки.       Постепенно на улице темнеет. Лину начинает клонить в сон, и она, приняв ванну, проветрив спальню и расстелив постель, укладывается в кровать. Утомленная прошедшим днем, она ожидает, что уснет сразу же, но сон не идет. Очень скоро прохладная простынь нагревается. Лина крутится в постели, пробуя самые разные позы, но заснуть никак не получается.       Психанув, она натягивает домашние штаны и спускается вниз. Чайник закипает быстро, и журналистка заваривает мятный чай.       Свет в доме напротив не горит. Наверное, Барнс уже спит. Лина устраивает чайник на стопке газет, наливает себе немного в чашку и, повозившись, садится в ротанговом кресле поудобнее. Воздух заполняется запахом мятного чая и вишневого табака. Лина обжигает чаем язык и материться сквозь зубы. Но все же так гораздо лучше. Она слушает шепот ветра в кронах деревьев с таким вниманием, словно он рассказывает ей что-то невероятно интересное и важное. Гамак мирно покачивается. Вокруг стоит такая тишина, что можно различить далекий шум прибоя.       Внезапно входная дверь дома напротив открывается, и на крыльцо выходит высокая крепкая фигура. Лина неосознанно подбирается. Барнс стоит там и смотрит на нее — она абсолютно уверена в этом, хотя не может в темноте различить его лица. Он наверняка видит ее силуэт в кресле и огонек ее сигареты. Секунды вязко тянутся. Журналистка ждет, что мужчина будет делать, и он оправдывает ее ожидания: спускается с крыльца и переходит дорогу. Она слышит его тяжелые, но осторожные шаги по двору ее дома.       — Не спится, мисс Беннет? — спрашивает Барнс, останавливаясь у ее крыльца.       — Вам тоже, — хмыкает она. В этот момент она думает, что ее недружелюбие может его оттолкнуть, и он просто уйдет, и поэтому Лина выпаливает быстрее, чем успевает обдумать свои слова: — У меня тут мятный чай. Хотите?       — Не откажусь.       — Подождите минуту, я принесу еще одну чашку, — стараясь унять неясно откуда взявшееся волнение в голосе, просит девушка.       Она действительно собирается ночью на своей веранде пить чай с бывшим Зимним Солдатом?       Да.       Когда Лина возвращается со второй чашкой, Барнс уже сидит во втором кресле, которое пустовало все это время. Его мощная фигура выглядит в кресле слегка комично, и журналистка улыбается уголком губ едва заметно. Сев на свое место, она разливает чай по чашкам, обновляя свою порцию, и аромат мяты в воздухе усиливается.       — Представляете, мамины кусты мяты не просто уцелели, а разрослись, — зачем-то говорит Лина. — У меня целая плантация мяты на заднем дворе.       — В следующую субботу вы можете продавать ее на ярмарке, — усмехается Барнс. Девушка кисло улыбается ему в ответ и качает головой:       — Так и сделаю.       Несколько минут они молчат и пьют чай, потом Лина, которая никак не может справиться с нервозностью, тянется за сигаретой, и лейтенант неожиданно просит:       — Угостите меня сигаретой, пожалуйста, мисс Беннет.       Она молча протягивает ему пачку. В темноте дважды щелкает зажигалка, и Лина не может удержаться от того, чтобы не покоситься на мужчину. Это странно, но сигарета между губ не придает ему брутальности или крутости. Напротив, курящий Барнс выглядит более расслабленным и спокойным, чем обычно. Его плечи слегка опущены, ресницы трепещут, когда он моргает, и отбрасывают на лицо длинные тени. Лина любуется этой причудливой игрой света, которая возникает каждый раз, когда Джеймс затягивается, и кончик сигареты вспыхивает оранжевым.       — Я думала, вы не курите, — снова нарушает она молчание первой просто потому, что у нее буквально язык чешется сказать хоть что-нибудь. Барнс пожимает плечами:       — Я курил раньше. Больше не хочется. Но иногда соблазн возникает.       Она думает над тем, что Барнс имеет в виду под этим абстрактным «раньше». До войны? До того, как потерял руку и попал в плен безумных ученых ГИДРы? Или может, до того, как Танос обратил половину Вселенной в пепел?.. Девушка перебирает разные варианты. Это так странно: общаться с этим человеком. Лина знала о нем гораздо больше, чем могла бы, но в то же время как будто и не знала совсем ничего. Она знала его биографию из школьных учебников истории, а потом его жизнь документировалась в сводках новостей прямо на глазах Лины. Но в то же время Барнс всегда оставался загадкой. Он не давал откровенных интервью, не делился с миром тем, что происходит в его голове, хотя его друзья не стеснялись общаться с коллегами мисс Беннет.       Он просто… был. Делал свою работу, спасал людей, наверняка боролся с чувством вины, стараясь сделать как можно больше хорошего. У Лины возникает столько вопросов и все они копятся у нее во рту. Она делает большой глоток чая, чтобы заставить себя проглотить все эти вопросы и не позволить им сорваться.       Джеймс снова усмехается, мусоля фильтр сигареты между красиво очерченных губ и глядя на чай в своей кружке. В светлой жидкости плавает одинокий листочек мяты.       — Это напоминает мне о моем друге, Эдди, — говорит он, и в его голосе проскальзывает неожиданное тепло. — Вы его знаете, он носитель симбиота, Венома. Мы познакомились, когда Веном уже был с Эдди, и я восхищался этим человеком с первой минуты нашего знакомства. Он никогда не позволял чувству вины захватить его, всегда стремился двигаться вперед, искать баланс внутри себя и поступать правильно. Он тоже дымит, как паровоз. Но я его за это не осуждаю. У нас… нервная работа, это один из немногих способов, который может помочь успокоиться. А еще один способ успокоиться — это чай. — Барнс тяжело вздыхает, затягивается в последний раз и тушит сигарету в импровизированной пепельнице, в которой скопилось уже слишком много окурков. Мужчина молчит некоторое время, и уголки его губ все еще приподняты, в то время как Лина боится дышать, чтобы не спугнуть этот порыв откровенности. Решив что-то в своей голове, Джеймс продолжает: — Когда… когда мы готовились дать Таносу отпор, Эдди каждый день заваривал для всех травяные чаи. Сейчас думаю об этом, кажется, это такая глупость. Мелочь на фоне катастрофы. — Он снова вздыхает, как будто слова даются ему с огромным трудом. — Черт, это было всего год назад, а кажется, целая вечность прошла.       Мужчина усмехается и качает головой. Сердце Лины вздрагивает, когда она понимает, что Барнс говорит как раз о том времени, когда они впервые встретились.       Лина видела громкие новости. Все, кого Танос обратил в пепел, вернулись. Операция «Хрононалет» под руководством Уэйда Уилсона прошла успешно. Подробности не разглашались, и Лина могла лишь догадываться о том, что именно сделали уцелевшие супергерои. Варианты, которые девушка воображала, были порой совсем уж невероятными. Но ей не хотелось пытать лейтенанта Барнса, чтобы он поделился с ней информацией повышенной секретности. Большую ценность представляли другие вещи, о которых он говорил, и Лина, проглотив ком в горле, выдавила из себя:       — Вы познакомились с Эдди Броком, когда переехали в Нью-Йорк?       Джеймс снова усмехается:       — В этом вы тоже похожи, задаете правильные вопросы… Журналисты, что с вас взять, — он тихо смеется и все же отвечает: — Да. Мне дали второй шанс. Чтобы я мог успешно вернуться в общество, мне разрешили поселиться в Бруклине с людьми, которых я едва знал. Какое-то время мы работали вместе, и это было замечательно. Благодаря им я поверил в то, что должен жить. Что даже если нельзя изменить прошлое, еще можно повлиять на будущее.       Лина кусает нижнюю губу так сильно, что чувствует металлический вкус на языке. В груди все сжимается от малодушной зависти. Она тоже пыталась получить второй шанс, но то ли старалась не достаточно, то ли на самом деле не заслуживала его. А у Барнса получилось. Он был заклеймен. Убийца, преступник, ненормальный. Прошло не так много времени по меркам человеческой жизни и тем более — по меркам жизни Барнса — и к нему употребляют совсем иные эпитеты. Герой, храбрец, защитник.       Вот значит как. Ему помогли новые друзья. Люди, которые поверили в него и заставили поверить в самого себя. Такие же неудачники, как и он сам: носитель симбиота и бывший наемник. И Девушка-Паук. Лина помнила, как их всех поливали грязью по телевизору, в газетах и интернете, когда тайна личности паучихи была раскрыта. Лина даже смотрела трансляцию судебного заседания, с которого Старка и его будущую жену увели в наручниках — то еще шоу было, конечно. И все равно журналистка не могла не проникнуться сочувствием к темноволосой девушке, которая была готова каждому в том зале перегрызть глотки, лишь бы защитить репутацию своих друзей.       Они со Старком поженились пару месяцев назад. Несмотря на то, что церемония была закрытой, это было очень громкой новостью, и люди обсасывали малейшие подробности того, что происходило за закрытыми дверями. Наверное больше внимания привлекали только свадьбы британской королевской семьи. Лина не слишком следила за жизнью этой парочки, но мнение, которое у нее сложилось, стоило однажды увидеть их рядом, было однозначным: они друг друга стоили и явно без оглядки любили.       — Хотела бы я прийти к тому же, — выдавливает из себя Лина. Чай остыл, но даже холодный, его вкус приятен. — Хотела бы отпустить прошлое и двигаться дальше.       С усыпанного звездами неба срывается одна и падает куда-то, наверное, прямо в океан. Лина вздрагивает, пораженная этим красивым зрелищем.       — Вы успели загадать желание? — ее голос звучит тише и взволнованнее, когда она поворачивается к Барнсу. Их глаза встречаются, и у Джеймса сжимается сердце, когда он видит, как влажно поблескивают в темноте темные глаза Лины. Ему хочется выдрать из собственной груди этот проклятый орган, чтобы он не реагировал так.       Он вспоминает ледянисто-голубые глаза, кружащиеся снежинки и усыпанное звездами небо. Холодные сильные руки, сжимающие его стальные пальцы так, словно в них вообще нет ничего необычного. Он хотел сказать ей, что влюбился. А она сказала, что ей нужно будет изображать невесту Тони Старка.       Снежинки таяли на его горячей коже, оставляя после себя обжигающий холод, и Джеймс чувствовал себя так, словно Пенни отвесила ему хорошую пощечину. Уже тогда он должен был понять, что на самом деле место любимого мужчины в ее жизни уже давно занято Старком, и отъебаться от паучихи. Но глупое отмороженное сердце так радовалось, что хоть кто-то перестал видеть в Барнсе чудовище, что он ничего не мог с собой поделать. Он был как сраный песик.       Слава богам, что это закончилось лучшим образом. Сердце больше не трепетало при виде Пенни. И хотя Барнс по-прежнему, не задумываясь, спас бы ей жизнь, в этом больше не было ничего такого. Он бы точно так же кинулся в самое пекло и за Эдди, и за Уэйда, за Наташу или Стива.       Но ему хотелось врезать себе за то, что сейчас, сидя рядом с самой красивой женщиной во всей гребаной вселенной, он позволил себе подумать о Пенни. Лина была совершенно разбитой, но Барнс никак не мог отделаться от ощущения того, что она еще может собраться, и когда это случится, ему хочется быть рядом. Нет, ему было необходимо узнать ее и защитить. В этом было что-то ненормальное, животное, напоминающее инстинкт. Джеймс в самом деле ощущал себя в какой-то степени волком и это его порядком пугало.       А еще он видел, что Лина совершенно не воспринимает его, как мужчину, и он понятия не имел, как это изменить и в его ли это вообще власти. Даже если Барнс сейчас чувствовал себя лучше и увереннее, чем когда-либо за свою долгую жизнь, он все еще не был готов строить какие-то отношения с кем-то нормальным. А Лина определенно была нормальной. Умной и красивой женщиной без суперсил и склонности к тому, чтобы спасать мир ценой своей жизни.       Джеймс не хотел приближаться к ней слишком сильно.       Но другая его часть хотела взять все эти разбитые куски ее личности и прилепить к своим. Как будто они могли бы сойтись, черт побери. Что за идиотская мысль.       — Да, успел, — спустя бесконечно долгие несколько минут отвечает Джеймс и поджимает губы. Лина улыбается ему и встает с кресла.       — Я налью кипятка. Чай совсем остыл.       Она уходит в дом, и Барнс ее не останавливает. Он смотрит на ее заросший двор, который когда-то был красивым садом, на облезлые балки веранды и старый гамак. Джеймс чувствует странную горечь на языке.       Что будет, если он все же пойдет на поводу у своих желаний?