Minutes to Midnight Life

      Я открываю глаза. Опять сон. Я ожидаю разного. Но мне, на удивление, снится не космос, не море и не моя комната с одним альтернативно одаренным молодым человеком на подоконнике. Зато у меня на руке часы, это радует. Я смотрю вокруг. Колосья пшеницы, тучи над моей головой и ветер, пробивающий меня до костей. Я в своей любимой сине-фиолетовой ветровке (только надписи «зенит» не хватает, и сойду за постоянного болельщика футбольной команды), джинсах со звездами на коленях и светлых кроссовках. Они будто не мои — на размер больше и спадают. Это я понял по их внешнему виду. Шевелить ногами — мертвая темка. Ну, зато красивые.       Где я вообще? Это место я не видел ранее. Холодно. Водолазка, закрывающая мою шею и руки даже ниже манжетов верхней кофты, не спасает. Хочется обратно в кровать и в тепло, потому что я обычно не чувствую холода там. Новый прикол?       Смотрю на ноги ещё раз. Как обычно, не в самом лучшем настроении, потому что радоваться в этом сне кроме часов нечему. К чему там снится поле?       Впрочем, это не так уж и важно. Неважно, то есть. Я часто использую это слово, оно отливает чем-то средним между «нет» и «да». Выбирать не приходится. Выбирать я вообще не люблю, как вы поняли. Фильтровать свои неразборчивые мысли — тоже, у меня конструктивно выходят только конспекты по химии и биологии, когда я не прогуливаю школу.       Мне не нравятся эти направления, а от вида зубов мне вообще противно. Поэтому они выходят скучными и шаблонными: за что меня обычно хвалят.       Странные.       Кто-то боится обнаженных тел, мужчин, старения, а я на дух не переношу врачей и близкое нахождение к кому-нибудь. Но как будто меня будут спрашивать. К счастью, благодаря одной валидной причине очно я учиться не в состоянии.       Поэтому я и не почувствовал, большие мне кроссовки или нет.       Но об этом позже. Сейчас есть гораздо более насущные проблемы в лице того, что ветер бьет мне в лицо наравне с опадающими колосьями. Темно. Наручные показатели времени сломались и идут в разнобой. Мои внутренние часы тикают где-то в горле. Или это сердце, которое я, по ощущением, сейчас выблюю? Показывает (подсказывает) оно мне, в любом случае, что сейчас около трех ночи. Ужасы творятся в три часа ночи в лайке, как говорится.       Звезд нету? Вайбы Волгограда и того, что сон становится всё более ужасным. Я с задранной вверх головой пытаюсь найти хоть одно знакомое созвездие, но небо расплывается тучами. Луну тоже не видно, поэтому плюсов нет вообще. Кошмары мне уже пару дней не снятся — нету рядом Третьякова, но атмосфера накаляется. Я как-то слышал, что любой сон — это кошмар. И чем дальше ты находишься в нём, тем больше хорошее оборачивается плохим, а плохое — ещё более худшим.       Точняк, меня начало тошнить сильнее.       Я вижу только небо и рожь вдоль моего тела, я её приминаю. Не хватало только силуэта из мела вокруг моих конечностей, и можно выдохнуть спокойно. В последний раз. Приподнимаясь на локтях, я не только оглядываюсь по сторонам, но и не доверяю себе, потому что явно деградирую. Придеградирую, учитывая количество этой приставки. Шея чешется. Поправляя кудрявые волосы, задеваю рукой ухо — пирсинга нет? Лишь следы от него и ничего больше. Странно.       Надеяться оставалось только на то, что Владимира здесь не будет, всё закончится хорошо и я его больше не увижу. Уже достаточно долго нету. Может быть неделю или больше? Можно праздновать и радоваться, надеюсь, он умер в подворотне.       Однако вспомнишь солнце — вот и лучик. Лицо у меня кривится, когда я вижу его рожу в веснушках и с этими дебильными черными очками.       — Приветик. Че, как погодка снизу? Удобно?       Рыжий подал мне руку, но я не спешил её принимать. Мало ли, что можно ожидать от человека, достающего меня каждую ночь так, как меня в реальной жизни не выматывают? А инцидентов и неприятных людей в моей жизни куча.       Тем более, подними он меня на ноги — это не играло бы смысла. Они уже давно просто куски мяса, нежели часть тела.       — Мамке твоей внизу неудобно. — Указываю на землю. Точнее, на колосья и то, что под ними.       Парень даже не изменяется в лице и продолжает держать ладонь протянутой. Улыбку тоже, как и всегда. Я морщусь. Все же нормально было, чего он снова тут забыл?       — Оу, ну, спасибо, теперь буду знать. — Услужливо и весело, как и всегда. Хотя снисходительность — скорее просто эмоция. Выражение каких-то чувств и скрытых мотивов, я сомневаюсь в том, что вот эта манера — его настоящая, а не искривленная маска истинного лица.       Очень сомневаюсь.       Но ухватываюсь за протянутый жест «помощи». Скорее за уголки его рта, чем за кисть, так как они выглядят уверенней, но её тоже взял. Сейчас опозорюсь. До этого во снах с ним я не ходил. Я вообще ничего не делал, всё вертелось вокруг меня от третьего лица, а этот недоразвитый нагнетал, переодически взывал себе из ниоткуда пиво с чипсами и иногда рассказывал о том, с кем и как он якшался и что делали яйцефонк с барабулькой на бдсм (или стрим, но там вообще-то другие люди, которых я из его рассказов не пытался запомнить, поэтому наверное все-таки бдсм) хате в ночь с 31 февраля по 78 августа Ялта парус. Теперь я знаю поименно «мудаксквад69иликак-тоещеянезапомнил» и видел тикток со звуковой дорожкой стул-креветка-слежка-Денис омежка и умирающим смехом вместе с «ХАХАХАХ ЧЕРНИЧИНА СМОТРИ ЛЫСЫЙ ДРЕЙК УГАРНЫЙ ТАКОЙ АХАХАИХОДПШПФЖФМХБСЧИШОЕПРКГЙХНС». Потом, к счастью, он подавился, а я так и не понял, Лида это девушка Завертина или че?       В общем, скучно не было. Только неподвижно, громко и очень раздражающе. Обычно в своих снах я сидел на берегу моря и собирал камушки или доползал до воды. Если вы ещё не поняли, то ходить я не могу. Детский церебральный паралич. Нам уже сказали, что вылечить нельзя. Володя об этом не знает. Потому что, ну. Мы не так близко знакомы, чтобы я в рандом момент на его очередное «а ты спортом не занимаешься, да?» или «ты какой-то не зожник. Зарядку мало делал? По утрам не бегаешь?» выдал вместо посыла куда подальше «а я не могу».       Однако.       — Че тебя трясет-то так? Болеешь чем? — Поднимает. Я даже стою. Нетвердо, но у меня ощущение, что так и должно быть.       Будто я всю жизнь ходил.       Меня обычно не трясет. Ну, приехали, ага. Чудненько, превосходно. Можно назад?       — Нет, тебя это вообще волновать не должно. — Ох, Володя, ещё как. Он меня отпускает, ожидая, что я сейчас нормально останусь стоять на месте и никуда не денусь в ближайший отрезок времени.       Что происходит? Я не решился посмотреть на его раздражающее лицо и открыл рот, чтобы хоть что-то сказать. Но шаг вперед сделал свое дело, потому что я не упал, а замер на месте и ещё более ошарашено пялился на ноги. Третьяков все ещё держал меня за руку и локоть, заметив, что я вот-вот могу улететь назад.       Естественно, в обычное время я бы точно его обругал так, что Богу стыдно бы стало. Мне тоже стыдно. Но скорее за то, что один из кроссовок с меня слетел, и я вскрикнул, когда напоролся голой ногой на какую-то ветку. Впрочем, тут же схватившись за неё, я удержался от того, чтобы прыгать на второй. Тогда точно бы навернулся от испуга куда-нибудь далеко и больно.       Я смотрю на свои ступни (ступню), да и в целом на ноги, которые, наверное, скоро будут прожжены моим взглядом.       Я никогда нормально не ходил.       Колени от напряжения не сводит, на носки меня не подтягивает, абсолютно никаких спазмов, я просто беру и стою.       «Артикуляция замедлена, недостаточно точна. Речь больного человека имеет смазанный характер, однако в целом понятна для окружающих. Мимическая активность сохранена, наблюдаются редкие поперхивания.»       — Что? Повтори, я тебя не понял. — Медноволосый, мгновенно от меня отцепившись, практически тут же делает вид, что о просьбе забывает, когда я никак не реагирую. Слушает и ожидает ли он ответ на самом деле?       «При лёгкой степени дети не способны чётко произнести «ж», «ш», «ч», «ц», «р» — это самые сложные для артикуляции звуки. Недостаточно силы голоса для звонких звуков. Также тяжело даются мягкие звуки вследствие проблем с поднятием языка к небу. Нарушено письмо: дети вместо «т» пишут «д», а вместо «ч» — букву «ц». В целом правильно понимают структуру слова, грамматику и лексику.»       — Говорю, что тебя это касаться не должно.       — Воу! — Растягивает гласные и отходит на шаг назад, наконец отпуская меня. — Как скажешь, Черничина.       Улыбается. Я подавляю желание цокнуть и отвернуться, так как до сих пор не уверен, что достаточно нормально стою.       На ногах. Сама фраза фантастична. Я стою. Без каких-то дерганий, без боли, без паралича. Я беру и стою. Правда.

***

      Шуршание бумаги у огня старого камина. Такое могут позволить себе только богатые люди, вскормленные такими же богатыми семьями. Ничего больше. Роскошь не удел нищеты. Роскошь не удел невезучих и неудачников.       Была ли моя семья чем-то вроде красной тряпки для нападок других обеспеченных людей? Была. Мама и папа жертвовали деньги в собственный благотворительный фонд для детей-инвалидов, поначалу бездомным людям и животным, даже пару раз сотрудничали с «ЛизаАлерт» и, к тому же…       Содержали меня. Отвратительного. Неполноценного. Мерзкого. Деструктивного. Неспособного. Неудобного. Неприятного. Странного. Больного. Плохого. Отталкивающего. Уязвимого. Проблемного. Виноватого. Давящего на жалость. «Смотреть больно».       Не такого.       Их сознание, тех, кто нас осуждал, не могло содержать тот факт, что я другой. Да, возможно больной. Да, возможно не такой способный, как некоторые. Да, возможно я виноват в стрессе в своей семье из-за моего здоровья, но не напрямую.       Больно смотреть?       Не смотрите.       — Не холодно? Согрелся? — Мама наклоняется ко мне и ласково целует в лоб, улыбнувшись. На улице зима. Кресло отодвинуто в сторону, я сижу на диване и греюсь после прогулки с родителями и Фео. Как сестра она была просто превосходной. Сейчас, конечно, больше уделяла время своему возлюбленному, но на меня у неё всего всегда хватало.       Я задорно киваю и растираю руки, немного сильнее натягивая одеяло. Губы ещё синющие, но я действительно почти отошел от игр в снегу. Пусть я не мог полноценно участвовать в них, но медленно передвигался и сидя поиграл в снежки.       На мне до сих пор вязаные вещи: пальцы слегка гнет, а ещё они милые. Комплект из шарфа, шапки и… Нарукавников? Я плохо помню слово. Голубые, с черными вышитыми снежинками. Я улыбаюсь маме ответно и тянусь к ней, чтоб обняла. Но она снимает с моих детских ручек варежки (точно, варежки!), а затем пару секунд хлопает ресницами, уставившись на мой по-детски непонимающий взгляд и поджатую губу. А после смеется.       — Малыш, тебя обнять? — Её уголки сильнее приподнимаются — мама берет моё лицо в свои нежные и светлые ладошки. Темные кудри падают на плечи немного мокрыми концами — я, кажется, попал ей в волосы в ходе игры. А затем пару раз извинялся, хоть и не очень уверен, что это правда я, а не падающие с неба хлопья.       — Ага. — Ямочки на моих щеках и родные любимые руки, обхватывающие меня по плечам. На мне свитер со звездочками и какие-то штаны. Я не особо вдавался в подробности покупки своей одежды.       В людях главное не как ты выглядишь или одеваешься. Главное, что об этом думают другие.       Общественное мнение искажает реальность и взгляды. Общественное мнение.       Общественное мнение.       Отвратительное. Неполноценное. Мерзкое. Деструктивное. Неспособное. Неудобное. Неприятное. Странное. Больное. Плохое. Отталкивающее. Уязвимое. Проблемное. Виноватое. Давящее на жалость. «Смотреть».       Воспоминание куда-то плывет. В отголосках моего сознания мелькают огни камина и обрывки пряжи.

***

      — Так значит ты — инвалайд?       — Ты идиот? — Я, нервно теребя ткань ветровки, сижу на рыбацком стуле (почему Третьякову пришли в голову именно зеленые стулья для отдыха на свежем воздухе?) и пялюсь на свои колени. Руки держу в кулаках.       — Ладно, а если без шуток? — Он снимает очки (впервые вижу), и опускает их куда-то в ниши своей сумки, а затем вроде серьезно на меня смотрит. За несколько минут до нашего трогательного диалога Тарантино я сначала упал в обморок, а затем изъяснялся минут пять, что на самом деле происходит.       Как рассказать неизвестному человеку о том, что я не могу ходить? Это же странно. Это неприятно говорить?..       — А шутишь тут и так только ты.       Что-то между нами сгущается. Либо темнота, либо то, что я скашливаю под ноги и тут же немного брезгливо морщу нос. Он от неожиданного перенапряжения дрожит, когда я строю гримасу ужаленного изюма.       Жду какой-то колкости или шутки, но получаю серьезный вопрос, правда ли я ДЦПшник.       Очень хочется соврать.       Но меня хорошо воспитали. Поэтому Владимир слушает рассказ о моем заболевании, пока я затаптываю черную субстанцию на земле носком ботинка и протяжение вздыхаю попутно. Ох.       — Пиздец, ну. — Почти впервые ругается при мне. Хороший знак, что я, кстати, замерил не сразу. Вырос в толерантном обществе и нормально ко всему отношусь. Делайте что хотите — только меня не трогайте (во всех смыслах). Я не ко всему привыкший, но вполне себе могу. Буквально сервер, на котором разрешено всё.       — Да не говори. — Начиная смеяться, я натыкаюсь на странный взгляд и меня прорывает еще больше. В сердце что-то щелкает. Больно и страшно.       Тревога. И, наверное, моя крыша.       Смех заразителен. И вот — Владимир подхватывает общую накаленную атмосферу, делая все ещё хуже. Мой же неожиданный приступ веселья начинает медленно сменяться истерикой. Или не медленно.       И вот я закрываю глаза руками, ещё немного смеясь и слыша в ушах неразборчивый шум и треск. Кажется, что огня. Ненавижу сны. Уже ненавижу. И ненавижу сны с Владимиром вдвойне.

***

      — Тут так себе. — Я щелкаю зажигалкой Третьякова, гордо мне доверенной, слушая его нечленораздельные реплики, анекдоты и попытки описывать происходящее цензурно. Он видит, что меня маты слегка раздражают.       — Не говори. — Пока тот шлепает по лужам, я поправляю волосы, которые почему-то кажутся мне засаленными, а затем понимаю, что это просто дождь пошёл.       Я и не заметил.       — О, смотри, тучка плачет! — Указывая на небо, затянутое, кажется, далеко не одной тучкой, рыжеволосый почти выдавливает из себя смешок. Но, наверное, побаивается спровоцировать у меня новый всплеск эмоций, связанных со смехом. Знаем, плавали только что.       — Ты сейчас тоже будешь. Мы пришли. — Останавливаясь перед вывеской «кошки и кофе», я недолго думая снимаю ботинок и прохожу внутрь, открывая дверь. Не спрашиваю, есть ли кто, потому что если есть, я начну кричать. А кричать я не хочу.       — Мне кажется, в твоих снах от незнакомых людей небезопасно ничего принимать.       — Когда кажется — креститься надо. Тут холодно.       Холодно. Страшно. Мы уже были здесь, и тоже было холодно.       Присаживаясь за одно из разноцветных кресел, я на всякий случай осматриваю небольшое помещение внимательнее: на наличие пушистых любимчиков. Но никого не нахожу — тут царит пустота.       Холодно. Ничего, естественно, не заказываем. Просто сидим и молчим. Иногда такое помогает. Но мой спутник не герой тиктоков «с тобой даже молчать кайф».       Да мне вообще последнее время не кайф. Роюсь по своим карманам в надежде найти что-то дельное, но нахожу лишь жвачки со звездочками и погнутую скрепку в форме мужских гениталий. По-моему, мне дарил её Владимир в нашу прошлую встречу. Двенадцатого числа? Не помню точно. Но если вспомню, помечу день в календаре чёрным.       Мне тут очень не нравится. Но хотя бы какое-то укрытие от грибного, перешедшего то ли в ливень, то ли в чуму. Я же говорил, что мне биология неинтересна.       Какая-то атмосфера зловещая. Замерзшая. Я загадываю теплый кофе, но он не появляется. Но у Володи же получалось, разве нет?       Разве нет?       Пока я беспочвенно щелкаю в воздухе пальцами и выпрашиваю у таинственного идола моих сновидений раф с малиновым сиропом, «Володя» пялится на меня, как на полоумного.       Пока не понял. Лицо у него поменялось с вопросительно-издевающегося на какое-нибудь ещё, я перестал на слове «поменялось» даже желать представлять, каким он выражением лица теперь ко мне обращен и за кого держит. Но это же наш сон. У него столько же прав, сколько у меня. Теперь.       — Тебе что?       Я неуверенно и неопределенно на это реагирую, фыркая. Ладно. Хорошо, допустим. Сейчас бы чего-нибудь крепче, чтоб прям торкало, но сомневаюсь, что от эспрессо я именно проснусь, а не блевану на месте прям обратно в кружку. И хорошо ещё, что в кружку, если не мимо.       — Раф с малиновым сиропом.       — Плевком, корицей, ванилью и сердечком на пенке? — У него ещё есть силы шутить, или он просто свои планы озвучивает? Мне кажется, из этого дегенерата вышел бы плохой бариста.       — Не харкайся мне в кофе, пожалуйста.       Бессмысленный диалог немного отрезвляет. Интересно, говорю ли я во сне и насколько тронуто это выглядит?       Пока передо мной появляется кофе, а в руках у рыжего — банка «Балтики», дождь начинает утихать. Остатки сна мы сидим в тишине. Я молча осмысливаю происходящее и периодически дергаю здоровыми конечностями, проверяя — на месте ли? К счастью или к сожалению: на месте. И даже двигаются. И даже нормально двигаются.       И уже не знаю, насколько мои сны меня пугают, отталкивают или напрягают. Да уж, лето началось, а из интересного действительно только сны. Если б их можно было отключить — я бы был первым желающим в списке пробных испытателей.       Почему-то в воздухе витает аромат лост черри, которыми пользуется моя мама. Мне нравится этот запах. А может я просто не выкупил того, что все считают его минусвайбовым. Но окей. А ещё я слышу будильник. Хочу ли я просыпаться и полуползком перебираться с кровати до коляски, а затем пытаться дрожащими руками сделать завтрак?       Не знаю. Мне не нравится странная мокрота в легких и зловещее предчувствие, которое душит меня не первый день. Владимир закуривает, а затем, поправив очки, рисует какую-то жесть на песке палкой, лишь отдалено похожую на меня, и улыбается во все двадцать восемь мне на прощание.       — Бывай, черничина. Надеешься, что меня больше не увидишь?       Я пытаюсь ответить «да», но он перебивает меня с давно вышедшей из моды шуткой и напоследок получает в лицо кружкой с недопитым холодным кофе.       Удачного пробуждения, урод.       

***

      «Эти глазки, эти голубые глазки! Эти ласки, эти неземные ласки…» — орет мне под ухо что-то, что скоро полетит с дивана и, по желанию, с этой планеты. Я, очень жалевший о том, что некогда поставил эту песенку как мелодию для пробуждения, например.       Утро мне не нравится заведомо. Прохладно, мерзко и, в отличии от сна, неподвижно.       — Матвей, ты проснулся? — После не совсем тихого пробуждения даже хорошо, что я умудрился кого-то разбудить. Настроение было более, чем отвратное. Последний месяц у меня всегда такое. Интересно, почему?       Да лучше бы не просыпался.       Не то чтобы я не любил жизнь, но после таких звездных путешествий по царству Морфея хотелось только биться головой об стену или бить кого-нибудь. Если б я мог, конечно. Хотя первое осуществимо.       — Да. Доброе утро. — Протягиваю в знакомом и недавно упомянутом жесте руки к сестре, которая заходит ко мне в комнату. Фео, Феодосия, уже взрослая. Работает в какой-то фирме бизнесвумен или типа того. Не знаю, если честно. Ало бизнес? Да-да, деньги.       Когда сестра поднимает меня «на ноги», я потираю глаза и слушаю привычную лекцию о том, что так много спать вредно, затем рассказ о сне девушки, который, если честно, было даже приятно слышать. Хоть у кого-то не такая ересь в виде рыжей кудрявой бестии, как у меня.       Впрочем, раньше я бы не удивился, что у Третьякова могли быть и до меня какие-нибудь мутки со снами. Пока сестра помогает мне спуститься с лестницы, я молчу. Иногда мы зовем её и Федей, но она, кажется, не очень это любит.       Не знаю.

***

      — Ясно. — На моей тарелки порция блинов с черникой и полный пипидастр в голове. В глазах немного размывается, но я гордо преодолеваю трудности тинейджерской жизни.       — Пасмурно, вообще-то. А мама на море хотела.       Я думаю, серьезно ли Фео или она так шутит? Если первое, то наша родительница вообще шляпой поехала. Июнь, кто в такое время купается? Только приезжие, так как ещё не сезон. Вот в середине лета вполне можно. У них ещё будет время, круглый год же живут.       Плоский. А земля вообще плоская и стоит на трех крылатых ослах.       К чему там воспоминания про доту? Наверное, все совсем плохо.       — Что только не придет в голову под жарящим пеклом Сицилии. — Театрально всплескивая руками, я чуть не роняю какую-то кружку с котом и давлюсь куском теста, что тут же замечает сестра, начиная безжалостно стучать меня по спине.       — Ага. Под палящим солнцем Партенита.       Фео на это лишь фыркает, когда я уже откашливаюсь, и быстро проводит по моим волосам. Она редко напрямую говорит, что любит меня. Она не совсем умеет.       Но это сквозит в каждом её действии. Любое касание, забота, проявление внимание — это тоже любовь. Она любит. Любит по-своему и родному.       Это-то ясно как очередной солнечный день, проведенный в небольшом двухэтажном домике у моря.       Но почему я ходил?